Полукровка

Пролог

Мир помнит песни.

Одни сложены о героях, что сражались в великих битвах. Другие — о монстрах, что рождались из мрака. Но есть и такие песни, которые никто не поёт вслух. Их шепчут у костров, когда ночь слишком тиха, а туман стелется слишком густо.

В этих песнях рассказывается о договоре, заключённом давным-давно. Люди были слабы, чудовища — сильны, а эльфы — горды. И тогда один род согласился стать залогом равновесия. Их кровь смешалась с чужой, их жизнь стала ценой. Они должны были ходить по земле, неся в себе и человеческое сердце, и тень иного мира.

С тех пор этот род охотился. Одни потомки погибали в молодости, другие становились легендой. Но всех их связывала одна клятва: держать чудовищ подальше от людей.

И сейчас, в землях, где деревни прячутся в дыму печей, а болота хранят древние тайны, по дороге идет девушка по имени Руна.

Она молода, но глаза её — старше времени. В одном отражается свет луны, в другом — тьма ночи. Люди сторонятся её, но зовут, когда ночь становится слишком длинной.

Она — охотница. Она — наследие договора. Она сама ещё не знает всей правды о своей крови. Но её песнь уже началась.

И, как любая песнь, она будет звучать громко: с клинком, с магией, с кровью чудовищ и с редким смехом — особенно там, где он будет очень нужен.

Плата за ночлег

Дорога на Выжженки никуда не спешила. Она лениво петляла между холмами, то ныряя в овраги, где даже в полдень стоял сырой холод, то взбираясь на гребни, с которых открывался вид на бескрайние вересковые пустоши, уходящие к самому горизонту. Вереск уже отцвел, сменив лиловое буйство на бурую щетину, и ветер гнал по нему сухие стебли, похожие на кости мелких зверьков.

Руна шла по этой дороге четвертый день.

Она двигалась размеренным шагом охотника, привыкшего беречь силы. Левая рука свободно покачивалась, правая лежала на рукояти короткого меча, висевшего поперек поясницы — так, чтобы можно было выхватить его одним движением, не цепляя плащ. Плащ был старым, из плотной серой шерсти, подбитой по вороту вытершимся мехом неизвестного происхождения. Под плащом — простая кожаная куртка с нашитыми полосами закаленной кожи на предплечьях и груди. Не броня, но от когтей средней величины убережет. От крупных когтей ее вообще мало что уберегало, и Руна прекрасно это знала.

Она остановилась на вершине очередного холма и прищурилась, глядя вперед. Солнце уже цеплялось за край далекого леса, окрашивая небо в цвет разбавленного вина. Где-то там, в складке местности, должен был находиться Выжженки — деревня, название которой обещало ровно то, что с ней случилось когда-то давно. Руна видела десятки таких деревень. Они горели, отстраивались, снова горели и снова отстраивались, упрямо цепляясь за клочок земли, который кто-то из предков однажды назвал своим.

— Опоздаю, — произнесла она вслух, ни к кому не обращаясь.

Голос прозвучал хрипловато после долгого молчания. В горле першило от дорожной пыли. Руна достала из поясной сумки флягу, отхлебнула тепловатой воды, прополоскала рот и сплюнула в придорожную траву.

Вереск вокруг колыхался, хотя ветра почти не было.

Руна замерла. Фляга так и осталась в поднятой руке. Она медленно, очень медленно повернула голову вправо.

Вереск шевелился. Не волнами от ветра, а локально — словно что-то двигалось под ним, пригибая стебли к земле. Пятно движения было широким, футов десять в поперечнике, и оно смещалось параллельно дороге, держась на расстоянии броска камня.

Правый глаз Руны — тот, в котором, по словам людей, поселилась ночь, — уловил движение раньше, чем левый. Так бывало всегда. Левый видел мир таким, каким его видели все: дорогу, вереск, закатное солнце. Правый видел что-то еще. Тепло живых существ он различал как смазанные красноватые контуры даже сквозь кусты и невысокие стены. Холод нежити отдавал синевой. А то, что двигалось в вереске прямо сейчас, не было ни теплым, ни холодным. Оно было... никаким. Просто сгусток движения, пустота, обернутая в колышущиеся стебли.

— Травоед, — тихо сказала Руна. — Или подземник.

Она опустила флягу, но не убрала в сумку, а переложила в левую руку. Правая снова легла на рукоять меча. Серебро на эфесе — тонкая проволока, вплетенная в оплетку, — едва заметно потеплело под пальцами. Значит, тварь не нежить и не дух. Просто что-то из тех, кто живет под землей и не любит солнечного света. В сумерках они смелели.

Руна пошла дальше, не ускоряя шага. Бежать от подземника — лучший способ заставить его напасть. Они реагировали на резкие движения и страх. Говорили, что они чуют запах пота, когда человек боится. Руна не знала, правда ли это, но проверять не собиралась.

Она шла, считая шаги и краем правого глаза отслеживая темное пятно в вереске. Двадцать шагов. Тридцать. Пятнадцать. Движение слева прекратилось. Руна остановилась. Подождала, досчитав до десяти. Затем резко повернулась лицом к вереску и сделала шаг в сторону обочины.

Вереск вздрогнул всем массивом и замер.

Руна усмехнулась. Подземник ушел вглубь. Испугался или просто потерял интерес — неважно. Она развернулась и зашагала дальше, на этот раз чуть быстрее. До Выжженков оставалось около часа ходу, а сумерки в этих краях сгущались быстро, как пролитые чернила на промокашке.

Деревня показалась из-за поворота внезапно, словно выросла из под земли. Десятка три домов, сгрудившихся вокруг общего колодца. Крыши крыты почерневшей от времени дранкой, стены — потемневшие бревна, кое-где подпертые свежими жердями. Заборы низкие, скорее для обозначения границ, чем для защиты. Над печными трубами вился дым — густой, белесый, пахнущий торфом и сыростью.

Руна остановилась у околицы. Привычка. Войти в деревню сразу — значит поставить себя в положение просителя. Остановиться и подождать — значит дать им время увидеть тебя, обсудить и решить, что делать. Обычно выходили сами. Иногда с хлебом. Чаще — с вилами.

Она стояла, опершись плечом на покосившийся столб с выцветшей доской, на которой когда-то было вырезано название. Буквы стерлись почти полностью, осталось только «...жженки» и слабый след первой буквы.

Первым ее заметил мальчишка лет десяти, гонявший тощую козу вдоль плетня. Он замер, уставился на Руну круглыми глазами, потом коза боднула его в спину, и мальчишка, споткнувшись, с воплем побежал к ближайшему дому. Через минуту на крыльцо вышел мужик в накинутом на плечи тулупе, с топором в руке. За ним — еще двое, помоложе, с дубинами. За их спинами маячили женские лица в платках, выглядывающие из-за ставен.

Мужик с топором спустился с крыльца и, не дойдя до Руны шагов десять, остановился.

— Чего надо? — спросил он без приветствия.

Голос был грубый, но не злой — скорее усталый. Руна знала этот тон. Так говорят люди, у которых и без чужаков забот полон рот, но которые еще не забыли, что чужаки иногда приносят монету или помощь.

— Ночевку, — ответила она. — Заплачу.

Мужик переступил с ноги на ногу, перехватил топор поудобнее.

— Торговка?

— Охотница.

Слово повисло в воздухе. Мужик нахмурился, вглядываясь в ее лицо. Руна знала, что он видит. Молодая девка, чуть за двадцать на вид, с лицом, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение глаз — слишком спокойное, слишком внимательное. Волосы темные, собранные в тугой узел на затылке, с выбившимися прядями у висков. И глаза. Разные. Левый — светло-серый, почти бесцветный в сумерках. Правый — темный, глубокий, как омут, в котором не отражается небо.