Попаданецъ

Я открыл глаза и понял: всё, допрыгался.

Вчера я пил пиво с друзьями, спорил о тактике Ивана Грозного в Ливонской войне и доказывал, что любой современный человек, попади он в прошлое, навел бы там порядок за пару месяцев. А сегодня я лежу лицом в грязи, пахнет дымом и навозом, а надо мной стоит мужик в лаптях и целится в меня вилами.

— Откуда взялся, чужак? — голос у мужика был низкий, но слова звучали странно, будто сквозь толстый слой ваты.

Я приподнялся на локтях. Сердце колотилось от восторга. Сработало! Черт возьми, сработало! Я в прошлом! Это именно то, о чем я читал сотни книг!

— Свои, свои! — замахал я руками, пытаясь изобразить миролюбие. — Я заблудился, понимаете?

Мужик вилы не опустил. Из-за его спины выглядывала баба в сером, мешковатом платье и чумазая девчонка лет десяти.

С трудом, словами, жестами, мы начали «договариваться». Язык — это был даже не столько русский, сколько его прадедушка. «Очи» вместо глаз, «выя» вместо шеи, «глаголишь» вместо говоришь. Я понимал примерно каждое пятое слово.

Звали мужика, как я потом разобрал, Гришкой. Жену — Марфа. Дочку — Глаша. Узнал, что времена сейчас Лжедмитрия второго, а находимся в деревне Смердино где-то под Москвой.

Гришка долго мялся, разглядывая мою толстовку, джинсы и кроссовки. Потом махнул рукой:

— Чудной ты. Но ночь на дворе. В лесу зверь. Иди в избу. Завтра к старосте пойдем, пусть решает.

В избе было темно, тесно и воняло кислятиной. Мне выдали портки и, длинную до колен, колючую рубаху. Мою одежду Марфа куда-то унесла, ворча, что в жизни таких чудных тряпок не видала.

Ужин был испытанием.

— Хлебай, — Гришка подвинул ко мне деревянную миску.

В ней плавало что-то мутное, с торчащими перьями лука и кусочками чего-то, что, возможно, когда-то было рыбой. Уха. Или не уха. Я мужественно проглотил. Но оно просилось наружу. Запил водой из ковша, которая отдавала торфом и болотиной.

Надо потерпеть. В конце концов, это же антураж! Натуральный быт! Не то, что ГМО в гипермаркетах. Я чувствовал себя героем романа.

Укладываясь на лавке, укрытый драным зипуном, я думал: «Зачем я здесь? Ну не просто же так. Судьба. Наверное, мне миссия выпала — Россию спасти. Смута на дворе, поляки скоро полезут. Ничего, надо обвыкнуться немного, навыки подтянуть. Детали вспомнить нужные, план надежный придумать».

Я заснул с улыбкой. Но среди ночь проснулся от дикой рези в животе. Я терпел, думал, пройдет. Не прошло. К утру я вылетал из избы раз десять, проклиная всё на свете. Гришка смотрел на меня с сочувствием, Марфа поила какой-то мутной болтушкой.

— С непривычки, — крякнул Гришка. — Ничего, Бог даст, переможешься.

Я кивал, скрючившись в три погибели. «Вот это поворот, — думал я, глотая горькую жижу. — Ни в одной книге про такое не писали. Попаданец, блин, супермен. Сдохну тут от поноса, так и не встретив поляков».

Но на вторые сутки диарея чуть отпустила. Ел только овощи, воду кипятил. Я даже начал втягиваться. Колол дрова (позорище, топор оказался тяжелее, чем я думал), таскал воду, с хозяйством помогал, попутно готовясь к миссии. Глаша таскалась за мной хвостиком и хихикала над моим говором.

Однако радость была недолгой. К вечеру третьего дня я заметил, что чешусь. Тело покрылось мелкой красной сыпью. «Аллергия, — подумал я. — На сено, на солому».

— Гришка, у вас тут все так чешутся? — спросил я, скребя ногтями руку.

Гришка не ответил. Он сидел у стола и держался за голову. Глаша кашляла в углу, и кашель был нехороший, глубокий, лающий. Марфа лежала на полатях и тихо стонала.

— Гришка? — переспросил я уже без улыбки.

— Хворь, — глухо сказал Гришка. — Гнилая хворь по деревне пошла. У Кузьмичей давеча Дёмка преставился.

На пятый день слег и я.

Это была не простуда. Жар сменялся ознобом. Меня трясло так, что зубы выбивали дробь. К диарее и сыпи добавилась рвота. Меня рвало желчью, иногда с кровью. Кашель разрывал легкие, казалось, что внутри сидит ёж и царапает ребра изнутри.

Гришка, который держался дольше всех, привел знахарку. Старуха, сморщенная как печеное яблоко, долго шептала, жгла пучки травы, мазала меня какой-то вонючей мазью.

— Отрава в нём, — прошамкала она Гришке. — Чужая отрава. А кровь у него гнилая, не наша. Порченый молодец.

Она ушла, забрав несколько яиц и краюху хлеба. Мне стало только хуже.

В бреду я видел свою квартиру, кофеварку, аптечку в ванной, где лежали антибиотики и жаропонижающие. До них было четыре века. Целая пропасть.

Гришка умер на шестые сутки. Я слышал, как Марфа с Глашей выли над ним, но сил пошевелиться уже не было. А потом и она ушла. Глаша затихла ещё раньше.

А потом я остался один в избе, полной чужого воздуха, чужой заразы, чужой смерти.

Перед тем как сознание окончательно померкло, я услышал скрип двери и чей-то безразличный голос:

— Забивай избу. Запаливай, чтоб мор дальше не шел.

Деревня сгорела дотла. Никто так и не узнал, что где-то в пламени сгорело тело странного парня, который очень хотел спасти Россию. В исторических хрониках тех лет осталась лишь короткая запись писца какого-то монастыря: «Лето 7117 от сотворения мира... мор в селищах. Много люда преставилось. А иных огнем пожгли, дабы чума не плодилась».