Попаданка для Хранителя

Пролог

Меня вели вверх по улице, которая честно и долго поднималась к Замку Баланса. Замок торчал над городом высокой башней.

В Замке было прохладно. Не холодно, а так - воздух строгий, сдержанный, как главбух. Камень, высокий свод, запах металла и почему-то сена. Нас провели в высокий зал с окнами до пола. На стенах висели карты с цветными линиями и значками, на длинных столах стояли песочные часы, стеклянные сферы, какие-то приборы с вращающимися стрелками. Все это тихонько тикало, переливалось и будило во мне школьную травму от уроков физики.

Одни часы были странными: без нижней колбы. Песок в них медленно поднимался вверх, появляясь будто бы из пустоты, и светился бледным золотом.

- Не трогай, - предупредил Рин, заметив мой взгляд, - Это часы сезона.

Замечательно. У нас часы показывают время, у них - ход осени.

- Ждите здесь, - велела Элта и растворилась в дверях.

Я осталась посреди зала, как чемодан без хозяина. Снег на моем пальто к этому моменту растаял, оставив темные пятна. На полу никаких следов воды не было - камень сухой, будто сам по себе отталкивал влагу.

Ларин и Рин стояли у двери, будто вырезанные из инструкции по охране. Я переминалась с ноги на ногу и делала вид, что не трогаю никакие приборы взглядом, чтобы они случайно не взорвались.

Дверь в глубине скрипнула.

Вошел мужчина в темном сюртуке, без плаща, высокий, немного усталый. Просто вошел - и зал как будто собрался, встал по струнке.

Он прошел мимо песочных часов, мельком глянув на один из приборов, и стрелки на нем сами дернулись, подстраиваясь под его шаг. Остановился в нескольких шагах от меня.

Глаза у него были серые. Не ледяные, не «убью взглядом», а просто серые - внимательные, без права на лишние эмоции.

Хранитель, - отрапортовал Ларин, - Желтолесье. Снег. Чужая.

Мужчина кивнул.

- Имя, - сказал он.

- Александра, - ответила я. - Можно Саша. Фамилия Снегирева. И да, я уже знаю, что это звучит как насмешка.

Уголок его рта чуть дернулся.

- Арден, Хранитель погоды Листарии, - представился он, - Это Замок Баланса. Вы попали в зону, где зима закрыта. Сто лет как.

Он чуть повернулся, коснулся кончиками пальцев стеклянной сферы на ближайшем столе. Сфера изнутри покрылась инеем.

- Сфера реагирует только на холод. В Листарии холод исходит только от Печати зимы. Сегодня – он идет от вас.

- Девушке не повредит иногда немного прохлады во взгляде.

Но он пропустил мою шутку мимо ушей:

- Вы появились в Желтолесье в момент, когда там начался снег, - продолжил Арден, - В лесу, где его не должно быть. В городе снег по прежнему не идет. Пока.

Его «пока» прозвучало так неприятно, что у меня мурашки на спине решили порезвиться, но испугались и замерли до лучших времен.

- То есть вы думаете, что я... дырка в вашей системе безопасности? - уточнила я, - Приятно познакомиться.

Арден перевел взгляд на часы сезона. Песок в них тонкой струйкой все так же поднимался вверх.

- Я думаю, что вы аномалия, - сухо ответил он. - И что пока я не понял, что именно вы привнесли, вы представляете риск для баланса.

Я сделала вдох и попыталась с человеком фактов говорить фактами же:

- У нас зима тоже не подарок. Но без нее странно. Как будто картинку не дорисовали. Снег все равно пролезает - хотя бы в рекламу и гирлянды.

- Мы уже прожили без нее три поколения, - тихо ответил Арден, - И планируем продолжать. Потому я буду вынужден наблюдать за вами, Саша Снегирева. Как за источником возможного сбоя.

«Наблюдать» звучало безопасно. «Источник сбоя» - не очень.

Глава 1. Новый год мертв, а я еще нет

Новый год умер третьего декабря, в луже грязного снега у моего подъезда.

Я это абсолютно ясно увидела утром, когда перепрыгивала через грязную жижу с торчащим из нее окурком и половинкой мандариновой шкурки. Вот он, официальный символ праздника: цитрус, соль и никотин. С наступающим, Саша, подпиши квитанцию за доставку счастья.

С тех пор я решила: в этом году не будет ничего. Никакой ёлки, никаких гирлянд, никаких «давай купим милых носочков с оленями, они поднимут тебе настроение». Мое настроение поднимать бесполезно - оно уже вон там, между окурком и тем, что было мандаринкой.

Разумеется, к двадцать девятому числу у меня дома стояла елка.

Небольшая, кривоватая, в ведре из-под строительной смеси, зато настоящая. Я тащила ее с рынка у метро, царапая щеку колючей веткой, ругалась сквозь зубы и одновременно ловила носом тот самый запах - смолы, хвои, детства, в котором еще было нормально верить, что один вечер в году может все исправить.

- Александра Сергеевна, вы уверены, что вам это надо? - спросила собственная спина, когда я, задыхаясь, дотащила елку до квартиры на четвертый без лифта. Не самый сложный квест для любительницы фитнеса, но я таковой никогда не притворялась.

Если честно, спина, конечно, промолчала, но хрустела она так выразительно, что я почти услышала продолжение: «Тебе тридцать, ты одна, у тебя отчет к пятому и ипотека. Может, хватит развешивать побрякушки и займешься делом?»

- Заткнись, - сказала я вслух спине, ипотеке и календарю разом, - Без тебя тошно.

Я воткнула елку в ведро, подперла стулом, чтобы не падала, шагнула назад и честно призналась себе: получилось красиво. Немножко бедно, немножко одиноко, но красиво.

На подоконнике уже лежала сетка с мандаринами, на столе - коробка с гирляндой, пережившей три переезда и одно расставание. Гирлянда мигала неровно, лампочки в ней вели себя как среднестатистические люди: половина еле теплилась, половина норовила выгореть раньше срока.

- Ну здравствуй, - вздохнула я, распутывая провод, - еще один год. Постараемся пережить, разбив не слишком много посуды.

За стенкой кто-то сверлил — потому что люди, способные сверлить двадцать девятого декабря вечером, вполне существуют, и я подозреваю, что это особый подвид. По лестнице в подъезде с грохотом кто-то протащил что-то тяжелое. Следом раздалось детское «Мам, а Дед Мороз существует?» - и в ответ вполне бодрый, но очень неразборчивый женский голос.

Телефон мигнул уведомлением: «Александра, не забудьте отчет к 4 января. Да, праздники, но вы же понимаете…»

Я понимала. К пятому, к четвертому – какая, в общем-то, разница? Понимания во мне было гораздо больше, чем снега за окном.

Впрочем, снег, кстати, имелся. Серый, обиженный, спрессованный в корку на тротуаре. Днем он старательно таял, ночью прихватывался тонкой корочкой, и город жил в режиме «угадай, где под ногами асфальт, а где каток, на котором ты завтра разобьешься, ну-ну, не переживай, это всего лишь коленка, а могли бы и ногу сломать - повезло».

Я посмотрела на елку, на телефон, на голые батареи под подоконником и вдруг очень ясно поняла: что-то в этой системе сломано. Не в мире вообще - я не настолько пафосна. В моей личной маленькой системе координат «зима - Новый год - счастье - смысл».

Зима была. Новый год приближался, как поезд без тормозов. А вот с двумя последними пунктами наблюдались технические трудности.

- Ладно, - сказала я елке, - Попробуем тебя все-таки зажечь.

И тут отключили свет.

Не на весь дом: только на моей лестничной клетке, что я узнала по резко потемневшей окружающей действительности и по очень красочному мату сверху. Сосед с пятого, тот самый подвид сверлящих, явно пострадал первым.

Квартира провалилась в тьму и промозглость декабрьского вечера. За окном лениво падали три снежинки на километр, на кухне пафосно страдая, умирал чайник, выпуская последний свист.

- Символично, - сказала я, - Очень тонкая режиссура.

Ванна была полна мокрого белья, раковина - немытой посуды, голова - чужих задач. И где-то там, между мандаринами и отчетом, мне нужно было найти место для самой себя.

И для Нового года. Если он все-таки, случайно или по ошибке, еще жив.

Я натянула пальто прямо поверх домашней футболки, сунула ноги в зимние ботинки, схватила фонарик и пакет с мусором - потому что раз уж все равно идти проверять щиток на площадке, заодно можно спуститься во двор и выбросить на помойку старый год в виде пустых упаковок от йогурта, пакетов от булочек и прочих яблочных огрызков.

В подъезде пахло чем-то жареным, кошками и слегка - надеждой: кто-то уже успел повесить мишуру на перила. Мишура тускло поблескивала в свете моего телефона.

- Если я сейчас навернусь на льду, - предупредила я вслух подъезд, - то официально предъявлю претензии вот этой вот мишуре. Она меня отвлекла. Учтите.

Подъезд ничего не ответил. Подъезды вообще редко вступают в дискуссии, для этого им, вероятно, нужна более веская причина.

Я спустилась на первый этаж, толкнула тяжелую дверь, и холод ударил в лицо так резко, что я на секунду зажмурилась. Зимний воздух был влажным, пах железом, снегом и чем-то еще - тем самым, из детства, когда ты выходишь во двор, а там уже слышны салюты из дальних дворов и бодрые шаги людей с пакетами подарков.

Двор встретил меня сумерками и привычной лотереей «лед или полет». Под ногами тянулась полоска темного асфальта, по краям - припорошенные сугробы и подозрительно блестящие пятна.

Я сделала осторожный шаг на крыльцо, потом еще один. Пакет с мусором шуршал в руке, как хрустальный магический шар на грани падения.

- Сегодня, - напомнила я себе и своей спине, - мы ведем себя аккуратно. Никаких подвигов. Никаких резких движений. Никаких…

Я посмотрела вниз, оценивая, как лучше поставить ногу, и на секунду отвлеклась: во дворе кто-то включил гирлянду на балконе, и разноцветные огоньки вспыхнули в темном воздухе, как маленький приватный фейерверк.

Глава 2. Гравитация явно переборщила

Если бы мне кто нибудь заранее сказал, что моя судьба решит кардинально поменять курс в момент выноса мусора, я бы хотя бы надела нормальную шапку.

Но никто не озаботился тем, чтобы предупредить меня, и поэтому я просто сделала шаг.

Всего один, самый обычный, на ступеньку, которую видела тысячу раз. И в ту же секунду поняла две вещи.

Первая: этот блестящий кусочек у порога - не симпатичный надежный фрагмент асфальта, а аккуратная наледь, заботливо зашлифованная сотнями таких же идиотов, как я.

Вторая: я уже не стою.

Мир поехал. Одна нога уехала вперед, другая поскользнулась вслед, пакет с мусором дернулся в сторону, телефон с включенным фонариком описал красивую дугу, освещая весь подъезд так, будто я вышла с титрами «каскадер: Александра Снегирева».

Времени стало внезапно очень много.

Я успела подумать, что это было невероятно предсказуемо. Что я предупреждала подъезд. Что мишура на перилах выглядела максимально злорадно.

И что Новый год действительно собирается умереть именно так: в падении назад, с глухим ударом затылка о бетон. Ну или не Новый год, а одна отдельно взятая ду… не очень ловкая особа.

Удара не случилось.

Звук пропал первым. Вместо ожидаемого «бах» все вокруг стало мягким и вязким, как будто слишком много ваты напихали в уши. Свет телефона расползся полосами, превратился в размазанные пятна.

Я зависла.

В буквальном смысле. Тело все еще было в позе «сейчас с грохотом рухнем», но падение закончилось где то на полуслове. Воздух под спиной стал странным - холодным, но упругим, как будто меня поймала невидимая подушка.

«Так не бывает», - сказала привычка к здравому смыслу.

«Сиди тихо, сейчас будет трюк», - ответствовал внутренний режиссер.

Вокруг сгустился полумрак. Подъезд исчез так быстро, что мозг сначала решил: это просто темнота от того, что я закрыла глаза. Я попыталась их открыть и поняла, что они уже открыты.

Просто теперь не было ни стен, ни лестницы, ни тусклой лампочки над дверью. Было какое то странное, скользкое, пустое «между».

Не вода, не воздух. Как если бы тебя поместили внутрь зимнего дыхания - того самого, когда ты выдыхаешь в мороз, а пар еще висит в воздухе, не решаясь стать инеем. Все вокруг мерцало. Неярко, как забытая гирлянда в соседнем окне, которую забыли выключить на день.

Я все еще держала в руках пакет и телефон. Пакет жалобно шуршал, телефон перестал светить, но ощущался в пальцах вполне реальным. По крайней мере, что-то тут оставалось нормальным.

Лететь я не летела, падать не падала. Скорее зависла в очень неловкой паузе между «еще» и «уже».

«Так, Саша, спокойно, - сказала я себе, - Ты либо умерла, либо у тебя сотрясение, либо кто-то сверху решил, что твоя жизнь нуждается в редактуре жанра. В любом случае паника сейчас - не самая лучшая стратегия».

Где-то рядом протянулся звук. Тихий и удивительно земной: будто ветка царапнула стекло. Потом - еще один. Шуршание. Легкое, осеннее.

Снег.

Он появился ниоткуда - крохотная белая точка, медленно падающая перед моим носом. Настоящая снежинка, идеальная, с узором. Я видела ее ясно, хотя вокруг вроде бы было темно. Она кружилась медленно, как в замедленной съемке, и почему-то чуть светилась изнутри голубым.

За ней - вторая, третья.

И вдруг я поняла, что падают не только снежинки.

Желтые листья.

Они кружились вместе со снегом, перемешиваясь, иногда соприкасаясь в воздухе. Снежинка садилась на сухой кленовый край, таяла, оставляя прозрачные капли, но лист не темнел, не размокал, оставался таким же ярким и живым, словно его только что оторвали от ветки.

Белое падало на золотое, золотое - сквозь белое, и все это крутилось вокруг меня, как странная, абсолютно молчаливая вьюга.

Где-то совсем близко пробили часы.

Тот самый бой курантов из детства, когда ты срочно соображаешь, какое все-таки желание загадать из всех придуманных, и чувствуешь, что сейчас точно случится чудо, потому что взрослые так сказали.

Раз. Два. Три.

«Еще рано, - машинально подумала я, - До Нового года два дня».

Часы не спорили. Просто продолжали отсчитывать невидимые удары, и с каждым из них вокруг становилось... не то чтобы светлее, но отчетливее: листва – ярче, снег – холоднее, воздух - плотнее.

Где-то вдалеке мелькнуло небо. Не московское, не свинцово-серое, а странное - высокое, вымытое, синее настолько, что захотелось в него нырнуть.

Я попыталась вдохнуть глубже и вдруг поняла, что обратно меня уже не тянет. Ни вверх, ни назад, ни к подъезду с его кошачьими запахами и мишурой. Падение изменило направление.

Я больше не проваливалась из своего мира. Я… выныривала в какой-то другой.

Снизу пахнуло листвой. Не гнилью, не мокрым подтаявшим снегом из московских дворов, а сухим, теплым запахом настоящей осени. Так пахнет лес в начале октября, когда еще не промозгло, когда наступаешь ногой и слышишь звонкий хруст и теплое шуршание, а не чавканье.

Я опустила взгляд вниз и увидела, что там, где должна быть лестница, лежит ковром рыжее, золотистое, медное море листьев. Не асфальт, не снег, не бетон - настоящий лесной пол, мягкий, как подушка.

«Ну хоть не бетоном по затылку», - успела подумать я, и на этом разум решил, что с него достаточно.

Меня мягко отпустило. Мир дернулся, крутанулся, листья и снег сложились в одну размытую полосу, и я наконец-то по настоящему упала.

Не больно. Вовсе не так, как в реальности, где потом неделю болит все. Скорее как если бы тебя аккуратно уронили на огромный матрас из сухих листьев: сначала «ух», потом «ах», потом «я жива, кажется».

Я лежала на спине, распластав руки, чувствуя, как что-то прохладное щекочет лицо. Пакет с мусором исчез где-то по дороге, телефон тоже, но пальцы все еще помнили их форму, как когда проснешься утром, а сон все еще не ушел.

В нос ударил еще один, совершенно новый запах: дым от костра и что-то травяное, пряное, немного сладкое. Огни города, подъезда, любые следы цивилизации пропали, словно их и не было. Где-то над головой тихо шумели ветви.

Глава 3. Я становлюсь пташкой

Шаги приближались спокойно, как у людей, которые точно знают, что в лесу не должно быть ни снега, ни странных женщин в зимних ботинках на босу ногу.

Я вжалась в листья и на секунду решила прикинуться трупом. Потом вспомнила, что трупы не шмыгают носом, и сдалась.

Между стволами показались фигуры. Плащи цвета сухой листвы, лица, оружие. Трое: один с луком, двое с копьями.

Ближайший остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз и вежливо, как на приеме у терапевта, констатировал:

- Живая.

- Пока да, - согласилась я, - но у вас достаточно высокий шанс это исправить.

Он протянул руку. Я ухватилась и позволила вытащить себя из листвы.

Лес был слишком правильным, слишком настоящим, чтобы быть результатом сотрясения мозга: золотые кроны, тяжелый запах сухой травы, белые хлопья снега, что кружились в воздухе и не таяли на листьях. И трое людей, которые вели себя так, будто снег в Желтолесье - плохой знак, а я в этом снегу – это знак еще хуже.

- Откуда ты упала, чужая? - спросил мужчина с луком.

- Официально - с крыльца подъезда, - честно призналась я, - Неформально - из московской слякоти. Не уверена, что это есть в вашем списке топонимов.

Они переглянулись. Молодой, светловолосый, хмыкнул:

- Не похоже ни на одну из соседних долин…

- Так, ладно, - вмешалась женщина в плаще. Крепкая, с темными волосами и серьгами в виде золотистых листиков. Копье в ее руке смотрелось вполне естественно, - Снег идет, из воздуха падают бабы в странных штанах - Желтолесье снова чудит. Это выше наших полномочий.

Она быстро оглядела меня:

- Обувь городская, не наша работа. Пальто странное. Штаны эти мужицкие... - она поморщилась, - Ладно. Живая – значит, забираем. Пусть Хранитель сам разбирается.

«Хранитель» прозвучало так, как у нас говорят «шеф», - не без уважения и с легкой ехидной радостью, что есть на кого спихнуть проблему.

- Звучит успокаивающе, - пробормотала я, - А если он не любит сюрпризы?

- Никто их не любит, - спокойно сообщил мужчина с луком, - Но снег в Желтолесье мы любим еще меньше.

Он кивнул за мою спину. Там, где я только что лежала, лиственная подстилка леса уже была покрыта тонким белым слоем.

- Мы патруль лесной стражи Листарии, - объяснил мужчина, - Меня зовут Ларин. Это Элта и Рин. Листвин недалеко, так что сейчас ведем тебя к Хранителю погоды.

- Саша, - автоматически представилась я, - Александра Сергеевна... Снегирева.

Они снова переглянулись.

- Снегирева, - медленно повторил Ларин, - И снег пошел. Содержательно.

Я вздохнула:

- Снегирь – это птичка такая, маленькая.

- В Листвине разберутся, - сухо сказала Элта, - что ты за птица.

Она развернулась к узкой тропе и бросила через плечо:

- Идти сможешь, пташка?

Пташка. Отлично. Новому миру понадобилось меньше пяти минут, чтобы выдать мне позывной.

Я поправила шарф и шагнула следом. Листья мягко шуршали под подошвами. Снег все так же медленно падал.

Впереди, за деревьями, мерцал теплый свет. Я втянула носом воздух. Пахло дымом, травой и чем-то новым, еще безымянным.

- Ну что, Саша Снегирева, - сказала я себе тихо, - Кажется, мы с Новым годом все-таки решили выжить. Посмотрим, сколько это будет нам стоить.

Глава 4. Зима никому не нужна

Какое-то время я надеялась, что это сон. Но этот сон и не думал заканчиваться. Рин, покосившись в сторону моих на босу ногу наспех надетых ботинок (предусмотрительность – мое второе имя, я в курсе), пробухтел что-то невнятное, покопался в небольшом рюкзаке, висевшем у него за плечами, и протянул мне серые, грубой вязки, зато безумно теплые носки. В носках выживать оказалось существенно веселее.

Тропа шла между стволами, аккуратно, как ненастоящая: ноги утопали в листве по щиколотки, а иногда и по колени, но корни словно прятались, чтобы никто не запнулся. На всем пути ни разу не встретилось ни луж, ни московской слякоти. Осень тут явно кто то курировал. Снег продолжал падать тихими хлопьями и делал вид, что ему тут можно. Верилось с трудом.

Я шагала между Ларином и Элтой, стараясь не отставать и не думать о том, что пару часов назад у меня были подъезд, мусор и очень понятная жизнь.

- У вас всегда так красиво? - спросила я, чтобы не молчать.

- В Желтолесье - да, - ответил Ларин, - В Листвине по-другому, но тоже терпимо. Сейчас там Праздник Перемен.

- Это что то вроде нашего Нового года? - уточнила я, - Итоги, еда, коллективное "все будет хорошо"?

Элта хмыкнула:

- Итоги, ярмарка, речи про стабильность. Люди любят слово «стабильно».

Стабильно. Мое любимое слово в разговоре с главбухом – повышения зарплаты стабильно не предвидится. Но вы не волнуйтесь, понижения – тоже.

- А зима в вашу стабильность не входит? - я поймала ладонью снежинку. Холод лег на кожу, как капелька любимых духов, - Вообще никогда?

Рин, который шел сбоку, фыркнул:

- Сто лет как не входит. И сто лет никто не чистит крыши и дорожки.

- Сто лет без зимы? - переспросила я, - Никаких сугробов, гололеда, снега по пояс? И детям даже некуда падать спиной и смотреть в небо?

Ларин посмотрел на меня укоризненно, будто я пожалела не о том:

- Зато не гибнут посевы, - спокойно объяснил он, - Не лопаются водопроводы. Никаких полгорода с кашлем каждую стужу. Зима у нас была. Потом было Запечатывание. Теперь - осень.

Слово "Запечатывание" повисло в воздухе с заглавной буквой в начале.

Я проглотила другие вопросы. Если тут есть человек, который отвечает за погоду, то спорить о климате логичнее с ним, а не с патрулем.

Лес постепенно редел. Между деревьев светлело, и постепенно земля под ногами пошла вниз. Мы остановились на краю склона.

Под нами лежал Листвин.

Город выглядел, как картинка из детской книги: островерхие крыши, узкие улицы, пара башенок, площади. На крышах и подоконниках - связки трав, ленты и вездесущие желтые листья. Свет в окнах был теплым, медовым.

И ни одного белого пятна.

Снег, что крутился над Желтолесьем, будто натыкался на невидимую стену. Казалось, по этой границе уже должна быть насыпана высокая бровка. Но нет - хлопья, долетая до границы склона, просто исчезали в воздухе. Над нами снег шел. Над городом - нет. Здесь – белое полотно. Там – желтый ковер листвы.

Рин снял перчатку, протянул руку вперед и провел ладонью сверху вниз:

- Чувствуешь? Тут граница. Дальше - зона Хранителя.

Воздух правда был другим. Плотнее, ровнее. Как если бы за этой невидимой линией дуло из гигантского кондиционера и была воткнута табличка «сюрпризы выгуливать запрещается».

Я смотрела вниз и чувствовала, как внутри одновременно шевелятся зависть и какая-то обида за свой мир.

У нас зима давно перестала быть сказкой. Снег быстро превращался в кашу, Новый год - в годовые отчеты и акции супермаркетов. Но он хотя бы был. Можно было выйти во двор и поймать первую снежинку, даже если вокруг сплошные пробки и скидки на зеленый горошек для салатов.

Здесь люди сто лет жили без этого и, судя по всему, считали, что им так лучше.

Я снова подняла ладонь. Одна снежинка послушно опустилась на нее, растаяла. Вокруг нас Желтолесье шуршало листьями, внизу Листвин светился золотом и спокойствием.

- Красиво, - сказала я, - Очень аккуратный мир.

- Мы старались, - тихо ответил Ларин, - чтобы не повторилось то, что было до Запечатывания.

Он говорил не глядя на меня. Смотрел на город.

Я раскрыла пальцы. От снежинки осталась маленькая мокрая точка.

Внизу, за невидимой чертой, город делал вид, что он к этому не имеет никакого отношения.