Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы

Глава 1

— Ты даже не будешь оправдываться?

Голос Эстрид прозвучал слишком спокойно — монотонно, глухо, будто выходящим из старого радиоприёмника, чья антенна сломана. И именно это было страшнее всего. Не крик, не слёзы, не трещина в голосе — а эта... пустая, ровная гладь звука, будто кто-то выскоблил из неё всю боль, весь гнев, всё человеческое тепло, оставив только ледяную, безвоздушную тишину.

Она стояла в дверях их — нет, уже только его гостиной, в той самой раме, что когда-то казалась порогом в общее будущее. Пальцы, тонкие и бледные, бессознательно впились в деревянный косяк, будто ища точку опоры в рушащемся мире. Пятно лака на ногте. Небольшое, матовое, у самого кутикулы. Она заметила это абсурдное, крошечное пятнышко раньше, чем их. Потому что детали — это было безопасно. Детали не предают.

Марк.

Он сидел на диване — том самом, который они выбирали вместе, споря о цвете обивки целый час, пока улыбчивый продавец терпеливо ждал, пряча зевоту. «Тёмно-синий, — настаивала Эстрид, поглаживая образец. — Практичный, на нём ничего не видно». «Скучный, — смеялся Марк, обнимая её за талию. — Давай что-то живое, что-то наше». В итоге взяли зелёный, как первая весенняя трава после дождя, цвет компромисса и надежды.

Теперь этот диван был смят, подушки — те самые, что она шила на курсах кройки, сброшены на пол, одна из них уткнулась в ножку стола уголком, поникшим от стыда. А на коленях у Марка, застывшего в нелепой позе, сидела девушка с карамельными, рассыпчатыми волосами — те самые локоны, что сейчас беспорядочно падали ей на раскрасневшееся лицо, пока она пряталась, зарываясь лбом в его плечо. Но не от измены и не от стыда за сломанные клятвы.

А от того, что её поймали. Что спектакль сорвался.

Марк резко поднял голову, будто его дёрнули за невидимую нить. Его губы, чуть влажные, приоткрылись — то ли для отточенной лжи, то ли для оправданий, которые он, наверное, репетировал в голове месяцами. Но Эстрид уже не хотела этого слышать. Звуки его голоса превратились бы просто в шум, в белый фон для её внутренней пустоты.

Она просто развернулась к выходу. Плавно, почти механически, как заводная кукла, у которой закончилась пружина.

— Эстрид, подожди!

Его голос дрогнул, но не от раскаяния, не от сожаления о разрушенном. От паники. От внезапного и холодного осознания, что теперь придётся что-то решать, объяснять, делить вещи, менять статусы в соцсетях, звонить общим друзьям... Рутина распада, такая банальная и унизительная.

Она не ответила. Даже не замедлила шаг.

Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным стуком — звук, похожий на падение крышки гроба. И только тогда, в безлюдной, пахнущей пылью и одиночеством подъездной клетушке, её тело наконец среагировало. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти, эти аккуратно подпиленные, покрытые бежевым, почти незаметным лаком ногти, символ её упорядоченного мира, впились в влажные ладони, оставляя на коже полумесяцы боли.

Боль. Острая, ясная, почти очищающая.

Хорошо. Значит, она ещё что-то чувствует. Ещё не совсем пустая скорлупа.

***

Машина мчалась по ночному шоссе, слепому и безразличному, подчиняясь дрожащим, почти не слушающимся рукам Эстрид. Фары резали темноту узкими, дрожащими полосами света, выхватывая из черноты на мгновение то бледный дорожный знак, то призрачный силуэт мелькающего дерева, то блеск отбойника. Слишком резко. Слишком быстро. Спидометр давно перешагнул за сотню, стрелка нервно подрагивала, но она не сбавляла скорость — будто пыталась не просто убежать от города, от этого дома-фантома, но и разогнаться настолько, чтобы отстала от неё собственная тень, собственное прошлое.

Радио бубнило какую-то жизнерадостную, идиотски весёлую песенку о любви — последняя, горькая ирония судьбы, но Эстрид не выключила его. Тишина была бы хуже. В тишине она услышала бы его голос, его оправдания, свой собственный вопль. А ещё тот леденящий тон, которым она только что произнесла свой последний вопрос.

«Ты слишком холодная, Эс. Ты как будто не здесь, — говорил он когда-то, гладя её по волосам. — Оттаивай иногда».

Губы сами искривились в беззвучном, безрадостном смехе. Холодная? Да. Потому что если она разморозится сейчас, здесь, за этим рулём, — то разобьётся на миллионы острых, несовместимых осколков, и собрать её будет уже невозможно.

Руль дрожал в её руках, передавая вибрацию разбитой дороги. Асфальт под колёсами то вздымался, то проваливался, машина подпрыгивала, отрываясь от земли на долю секунды, но она не снижала скорость. Сердце стучало где-то в висках, ровно и гулко, как барабан перед казнью.

Внезапно поворот. Резкий, не отмеченный должным знаком, уходящий вправо, в ещё более глубокую тьму. Эстрид дернула руль, почти не думая, съезжая на узкую, пустынную дорогу, окаймлённую скелетами мёртвых деревьев. Куда? Неважно. Лишь бы подальше. От этого города, этой жизни, от себя — той наивной, слепой дуры, которая пять долгих лет верила в чужую игру, в чужую ложь, притворяясь, что не замечает трещин.

И тогда начался дождь.

Сначала редкие, тяжёлые капли — одна, вторая, третья — шлёпнулись по лобовому стеклу, оставляя жирные, расползающиеся следы. Потом чаще, сливаясь в потоки. А потом настоящий ливень, обрушившийся на мир с яростью и отчаянием. Вода хлестала по стеклу, заливая дорогу, превращая её в чёрное, мерцающее зеркало из мокрого асфальта и сюрреалистичных отражений её же фар.

Как будто небо, не в силах сдержать её собственных слёз, решило выплакаться за неё.

Радио захрипело, весёлая песня сменилась на треск, шипение, а затем на мертвый, монотонный статический шум, заполнивший салон белым звуковым пеплом.

И вдруг голос. Чёткий, безэмоциональный, то ли последние слова диктора, то ли её собственные мысли, наконец вырвавшиеся наружу из глубины подсознания: «Ты же знала. Всегда знала. Ты просто не хотела видеть. Предпочитала удобную слепоту».

Глава 2

Запах гари ворвался в сознание первым – едкий, плотный, обжигающий ноздри, с резкой, неприятной примесью чего-то странного, почти... серного, как от горящей резины и расплавленного металла. Эстрид моргнула, веки словно прилипли друг к другу. Она пыталась понять: это горела её машина? Но тогда где крики спасателей? Где сирены скорой, суета, холодные руки на её теле?

Она открыла глаза. Мир был размытым, плывущим.

Боль. Острая, пульсирующая, локализованная, будто кто-то вбил раскалённый докрасна гвоздь прямо в висок и оставил его там. Эстрид застонала, низко, по-животному, и подняла руку ко лбу... и замерла.

Больше ничего не болело.

Ни спины, которая должна была ныть от удара. Ни шеи, ни ног, которые по всем законам жанра должны были быть переломаны или хотя бы зажаты. Только эта дикая, сверлящая головная боль, будто расколовшая череп надвое.

Разве так бывает после аварии?

Пальцы её, всё ещё сжатые в кулак, впились не в обломки пластика или холодный асфальт, а во что-то сыпучее, тёплое. Песок?

Она резко приподнялась на локтях, и мир закачался, поплыл перед глазами, как в дурном сне.

Это была не дорога. Не обочина, заросшая бурьяном.

Она лежала на тёплой, почти горячей поверхности. Песок под ней был необычный – не жёлтый и не белый, а странного золотисто-чёрного оттенка, словно его смешали с мелкой угольной пылью, и от этого он переливался тусклым, зловещим блеском. И он... двигался. Слегка покачивался, будто дышал под её телом, живой и чужой.

— Ты жива.

Голос раздался не снаружи, а прямо в голове низкий, вибрирующий, с шипящим, свистящим подтекстом, будто слова не произносились, а просачивались сквозь барьер реальности, шелестя, как чешуя о чешую.

Эстрид вздрогнула всем телом, сердце заколотилось так сильно и беспорядочно, что она буквально почувствовала его удары в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Кто-то был рядоми очень близко.

Медленно, преодолевая головокружение и нарастающую волну иррационального ужаса, она подняла голову и увидела его.

Дракон.

Настоящий, огромный, в несколько раз выше высокого дерева. Его тело было покрыто чешуёй цвета ночи и застывшей лавы – чёрной, но переливающейся глубоким багровым отблеском изнутри, будто под каждым пластинчатым щитком тлел сокровенный, неутолимый огонь. Глаза огромные, как щиты, жёлтые, с вертикальными, как у змеи, зрачками, горящие холодным, интеллектуальным пламенем, как два маленьких, враждебных солнца. Крылья огромные, кожистые, с прожилками, похожими на карту неизвестных земель, были слегка расправлены, отбрасывая на неё и на песок плотную, непроглядную тень.

И он... Кланялся.

Массивная голова, увенчанная изогнутыми, как сабли, рогами цвета слоновой кости, опустилась перед ней, чешуйчатая шея изогнулась в почти церемониальном, выверенном веками поклоне.

— Мы ждали тебя долго, повелительница.

Голос снова просквозило у неё в голове, но теперь она видела, как огромная, усеянная кинжалоподобными зубами пасть дракона шевелится в такт этим беззвучным словам.

Эстрид застыла. Это сон. Галлюцинация умирающего мозга. Кома. Клиническая смерть. Любое объяснение, любое, кроме одного – что всё это происходит наяву. Но песок под ней был слишком тёплым, почти горячим. Запах гари и серы слишком едким, материальным, чтобы быть игрой воображения, а глаза дракона... Они смотрели на неё слишком осознанно, слишком оценивающе, с бесконечным терпением и... ожиданием.

— Я... – её голос сорвался, превратившись в хриплый, беззвучный шёпот, затерявшийся в безбрежной тишине этого места. – Я умерла?

Дракон засмеялся – это был сухой, низкий звук, похожий на скрежет огромных валунов, перекатывающихся в глубине горы.

— Нет, повелительница. Ты наконец проснулась.

И тогда ветер, тёплый и несущий запах пепла, донёс до неё другие звуки – не один голос, а множество. Рёв, непохожий на звериный, скорее на гул подземных толчков. Шипение, подобное кипению масла. Сухой, переливающийся шорох тысяч чешуйчатых пластин, трущихся друг о друга.

Она медленно, с усилием, повернула голову, скрипя шеей.

Их было десятки. Сотни. Они окружали её на почтительном расстоянии, заполняя собой горизонт. Большие и поменьше, покрытые блестящей чешуёй и матовым, похожим на камень панцирем, пернатые, с переливающимися на странном свете покровами, с гр, все они смотрели на неё. И все, как один, в едином порыве, молча склоняли головы или пригибались к земле.

Не как перед чужаком. Не как перед добычей.

Как перед богиней, наконец вернувшейся в свой опустевший храм.

Глава 3

Эстрид застыла.

Её дыхание превратилось в мелкую, прерывистую дрожь, свистящую где-то глубоко в горле, так дышат загнанные звери, замершие на краю пропасти перед прыжком хищника. Вся её реальность сузилась до точки: до тёплого песка под ладонями, до двух горящих солнц впереди и до тяжёлого молчания, давившего на плечи. Пальцы впились в рыхлый, золотисто-чёрный грунт с такой силой, что суставы побелели, а под ногтями зашевелились, запищали мелкие, острые зёрна. Она боялась пошевелиться. Боялась, что если сдвинется хоть на миллиметр, сделает хоть один вдох полной грудью — иллюзия рассыплется, земля уйдёт из-под ног, а эти огромные, чешуйчатые тени, застывшие в почтительном полукруге, набросятся на неё и разорвут в клочья.

Перед ней, вокруг неё склонялись драконы. Десятки. Сотни. Их спины, крылья, гребни образовывали фантасмагорический, дышащий лес из плоти, чешуи и кости. Каждый из них был живое оружие: когти, длинные и изогнутые, способные рассечь камень, будто мягкий сыр; пасти, от которых исходило тепло будущего пламени; крылья, чьи кожистые перепонки могли бы заслонить солнце, превратив день в сумерки. И всё это смертоносное великолепие, вся эта первобытная мощь была направлена в её честь. В смиренном, трепетном поклоне.

И они ждали. Не двигаясь. Не дыша, казалось. Ждали её слова, её приказа, её гнева или милости.

Голос из тьмы, из самой глубины того покоя, где смешивались тень и багровое сияние, произнес:
— Встань.

Голос чёрного дракона прорезал плотную тишину, низкий, вибрирующий фундаментальной силой, с шипящим, свистящим подтекстом, будто каждое слово обжигало ему горло изнутри пеплом и пламенем.

Архайон.

Его имя всплыло в сознании внезапно, без усилия, как вспышка за закрытыми веками. Не как узнавание, а как припоминание. Как будто оно было высечено где-то в самом древнем, потаённом слое её памяти, и теперь лишь сдвинулась заслонка. Эстрид не двинулась с места. Её ноги казались свинцовыми, прикованными к этому дышащему песку.

— Это ошибка...
Её шёпот едва разорвал тишину, голос предательски дрогнул на последнем слоге, выдавая животный страх. — Я не ваша богиня. Я... я обычный человек. Я не знаю, как я здесь оказалась.

Тишина длилась долю секунды и та напряжённая, звенящая пауза, что бывает перед обвалом. Потом рёв. Но не ярости и не угрозы. Это был хор. Сотни голосов, от басовито-гудящих до пронзительно-свистящих, слившихся в один, древний и могучий, наполненный такой скорбью и таким ликованием, что от него сжималось сердце. Звук прокатился по земле видимой волной, заставив песок вибрировать, как воду, а сам воздух дрожать и искриться. Эстрид инстинктивно вжалась в землю, плечи поднялись к ушам, ожидая удара, всепоглощающего пламени...

Но драконы не нападали. Они... пели.
Глубокие, гортанные звуки, от которых дрожали не только кости, но, казалось, самые частицы пространства вокруг. Мелодия, лишённая человеческой гармонии, похожая на вой ветра в глубоких ущельях, на шёпот древних камней, на гул магмы в земной толще. В этом была скорбь долгого ожидания и надежда, пробивающаяся сквозь толщу веков.
Это был гимн. Гимн ей.

— Они приветствуют тебя.
Архайон не присоединился к пению. Он стоял неподвижно, как изваяние из чёрного обсидиана. Его жёлтые глаза пылали холодным огнём, но в них не было радости или умиления. Только холодная, безжалостная оценка. Взгляд хирурга, скальпелем вскрывающего оболочку, чтобы увидеть, что же скрывается внутри.
— Но одного их признания мало.

Эстрид резко подняла голову, встретив его взгляд. Иррациональная злость, потомок беспомощности, на мгновение затмила страх.
— Чего ты от меня хочешь?!

Дракон медленно прищурился, узкие щелочки глаз стали ещё уже. Из его ноздрей, похожих на пещерные входы, вырвалась струйка густого, чёрного дыма, пахнущего грозой и расплавленным металлом.
— Доказательств.

И прежде чем его слова отзвучали в её сознании, из рядов выступил другой. Синий дракон шагнул вперёд.
Его чешуя переливалась всеми оттенками морской глубины — от лазурного до почти чёрного индиго, играя на странном свете, как волна под полуденным солнцем. Но глаза, ярко-оранжевые, горели не любопытством новичка — в них плясал открытый, дерзкий вызов. Он был молодым, сильным, полным буйных сил, одним из тех, кто верил в когти и пламя, а не в пыльные легенды.

— Докажи, — прошипел он, и горячий, солёный на вкус пар вырвался из его ноздрей, заклубившись в воздухе.
Его когти, синие и отточенные, с глухим стуком впились в песок, тело напряглось, готовясь к стремительному прыжку или удару хвоста. Это не была прямая атака. Это был вызов на поединок, на проверку силы.

Архайон не остановил его. Не произнёс ни звука. Он лишь отклонил голову, его жёлтый взгляд теперь был прикован к Эстрид. Он ждал. Ждал, что сделает эта хрупкая, дрожащая тварь в лице его богини.

И тогда Эстрид вскинула руку. Не думая и не рассчитывая. Чисто инстинктивно, как отшатываются от огня или заслоняются от удара. Просто жест отторжения, защиты, желания оттолкнуть назойливую угрозу.

Воздух перед ней взорвался. Огонь.
Но не адский, не обжигающий смертью дракона. Это был другой огонь — чистый, ослепительно золотой, как её внезапно вспыхнувшие, ставшие совсем нечеловеческими, глаза. Пламя вырвалось не из воздуха вокруг, а прямо из её раскрытой ладони, не касаясь кожи, не причиняя боли, и ударило в песок в полушаге от лапы синего дракона. Раскалённый след лег на землю, и песок мгновенно оплавился, превратившись в чёрное, дымящееся стекло.

— Ты посмел?! — её голос прогремел, как подземный гром, хотя её губы не шевелились. Звук родился прямо в воздухе, в пространстве между ними, давлением воли.
Язык драконов. Древний, полный гортанных вибраций и свистящих обертонов. Она заговорила на нём. Сама того не желая, не понимая.

Молодой синий дракон отпрянул, как от удара хлыста. Его чешуя на загривке и вдоль хребта вздыбилась, зашелестела от чистого, животного страха. Старейшины в первых рядах замерли, их древние, мудрые глаза расширились, отражая золотой отблеск. В их взглядах мелькнуло нечто большее, чем уважение к силе, — почтительное, болезненное узнавание.

Дорогим и любимым читателям

Доброго времени суток, мои дорогие и любимые читатели!

С огромным трепетом и волнением я открываю вам двери в мир моей новой истории — «Попаданка. Драконы. Бунт против судьбы». Это повествование о том, как можно оказаться в чуждом мире, полном древних чудовищ и железных законов, и не просто выжить, а бросить вызов самому предназначению. От всей души я надеюсь, что отвага и боль моей героини, ее борьба за право писать свою собственную судьбу, отзовутся в вашем сердце и останутся с вами, как тихий, но неугасимый огонь.

Спасибо за Ваше внимание и приятного продолжения выходных, мои дорогие!

Ваша Диана Эванс)))

Глава 4

Утром лагерь, некогда единый в порыве приветствия, начал тихо, но ощутимо разделяться.
Эстрид верили старейшины — древние, покрытые шрамами, похожими на карты былых битв, драконы. Они помнили истинную силу богини, её холодную, всесокрушающую волю, и узнали её отзвук в том золотом, безжалостном огне. Их преданность была глухой, как преданность скалы солнцу, что её высекло. Молодые же были впечатлены проявленной мощью — это было зрелищно и неоспоримо. Но их преданность была хрупкой, как первый лёд, основанной на силе сегодняшнего дня, а не на вере в прошлое. Им нужны были чудеса и победы, а не тихие знаки.

Синий дракон, чьё имя, как выяснилось, было Калидор, и его сторонники — такие же молодые, дерзкие и нетерпеливые — открыто сомневались. Они не выказывали неповиновения, но в их глазах читался вопрос, а в позах готовность отступить в любой момент. Они требовали новых, более весомых доказательств. Не искры, а пожара. Не слова, а деяния.

Архайон, дракон цвета ночной бездны, молчал, занимая позицию где-то между этими лагерями. Он отдавал приказы, направлял, но его взгляд, постоянно возвращающийся к Эстрид, говорил громче любых слов: «Ты ещё не та. Ты лишь тень. Ты ещё не стала тем, кем должна быть. И я буду наблюдать, пока не решу».

— Найди его, — проскрипел голос, похожий на трение тектонических плит. Это говорил самый древний, его чешуя почти полностью была заменена наростами горного хрусталя, а шрамы светились тусклым внутренним светом, как рудные жилы. — Сердце Мира спит в глубине. Только истинная владычица, наша богиня, может коснуться его и не быть испепелённой. Приведи его к пробуждению.

Но Архайон, проходя мимо Эстрид, когда та готовилась к пути, наклонил голову и добавил тихо, так, чтобы слышала только она, и его слова обожгли её холоднее любого пламени:
— Или оно убьёт тебя. И положит конец этой... неопределённости.

И Эстрид чувствовала. Ощущала каждой клеткой своего всё ещё человеческого тела. Каждый раз, когда та древняя магия просыпалась в ней — золотой огонь, язык драконов, вспышки чужих воспоминаний — крошечная часть её, Эстрид-человека, той, что любила зелёные диваны и боялась тишины, безвозвратно стиралась. Тускнела и исчезала.
Как будто та прежняя богиня, холодная и безжалостная, медленно, неумолимо пожирала её душу по кусочкам, занимая освободившееся место. И она с ужасом понимала: скоро, очень скоро, если что-то не изменится, от неё, настоящей, не останется ровным счётом ничего. И тогда начнётся её истинная борьба — не за трон, а за право остаться собой в тени проснувшейся богини.

***

Перед ними зияла черная, как провал в небытие, пасть пещеры. Она была скрыта в отвесных скалах, которые не выглядели творением природы, они казались высеченными, исцарапанными исполинскими когтями самих драконов в незапамятные времена. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным едким запахом серы и чего-то ещё... живого, пульсирующего, словно сам камень здесь дышал. Эстрид шла первой по узкой тропе, чувствуя, как песок под её босыми ногами становится теплее, почти горячим, с каждым шагом к черному входу.

Архайон шел позади, на почтительном, но всегда одинаковом расстоянии. Его шаги по камню были бесшумными, но она чувствовала его присутствие всем своим существом — как тяжёлую, плотную тень, которая в любой момент может обрести форму, обернуться движением, ударом, взглядом, прожигающим спину насквозь.

— Ты боишься, — сказал он внезапно. Не вопрос, а констатация факта, произнесённая с ледяной точностью.

Эстрид сжала кулаки. По её венам пробежала знакомая, набирающая силу волна жара. Золотые искры, крошечные и злые, проскользнули между её сомкнутыми пальцами, осветив на мгновение тёмный камень под ногами.
— Я не боюсь.

Это была наглая, прозрачная ложь с её стороны, и они оба это знали.
Она боялась не пещеры. Не темноты, не неизвестности испытания. Она боялась того, что найдет внутри. Или, что было намного страшнее, того, что не найдет ничего, кроме собственного ничтожества и окончательной, бесповоротной смерти от руки или «Сердца» — того, что должно было признать её своей владычицей.

Стены пещеры начали светиться, не сразу, а постепенно, как проступающие на фотобумаге очертания. Слабый, фосфоресцирующий, бирюзовый свет, похожий на свечение гнилушек в глухом лесу или на подводные миражи. Он не разгонял тьму, а лишь подчёркивал её, выхватывая из мрака шершавые, влажные стены, покрытые странными, похожими на прожилки, наростами и тогда она увидела первую ловушку.

На полу, на почти невидимых, тонких, как паутина, но невероятно прочных нитях, свисали десятки каменных шипов. Каждый с остриями, отточенными до бритвенной остроты, они медленно поворачивались в почти неощутимых потоках воздуха, будто чуткие щупальца. Один неверный шаг, одно неловкое движение и они придут в движение, разорвав плоть на части с хрустальной безжалостностью.

— Это проверка на внимательность, — прошептал Архайон сзади, его голос был едва слышным шорохом в сознании. — И на восприятие. Настоящая владычица всегда видела не то, что показывают, а то, что скрыто. Суть под покровом.

Эстрид замерла, затаив дыхание. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук отзовётся эхом и приведёт ловушку в действие. Она заставила себя не смотреть на смертоносные вершины, а смотреть сквозь них. И тогда увидела не глазами, а каким-то внутренним зрением, тем самым, что пробудилось с золотым огнём. Между хаотично висящими шипами был путь. Узкий, извилистый, как лезвие бритвы, почти невозможный для человеческого тела... но существующий. Точная последовательность шагов, поворотов, пригибаний отпечаталась в её уме, как давно известная карта.

Она сделала первый шаг. Пятка опустилась на крошечный безопасный участок пола. Затем, плавно, как в замедленном танце, она перенесла вес, изогнулась, пропустив мимо лица холодное каменное остриё. Шипы не дрогнули. Не было слышно даже звона натянутых нитей.

Глава 5

Пещера внезапно расширилась, обрушив на них пространство огромного подземного зала. Своды терялись где-то в вышине, в покрытой сталактитами темноте. И в самом центре, на массивном пьедестале из чёрного, поглощающего свет камня, лежало Оно. Сердце Дракона.

Это был не орган, не кусок плоти. Это был кристалл. Примерно размером с человеческую голову, но форма его была не геометрической, а словно выточенной ветром и водой — естественной и совершенной. Изнутри его, из самой сердцевины, пульсировал золотой свет. Медленно, ритмично, как вечное, спящее сердце. Оно дышало и с каждым мягким пульсом по залу расходилась почти осязаемая волна тихой, древней силы. Она не обжигала, а обволакивала, и в этом обволакивании было что-то бесконечно одинокое и жаждущее.

— Коснись его, — сказал Архайон. Он остался у входа в зал, в тени. Его голос был слишком ровным, слишком спокойным, и от этой искусственной безмятежности по спине Эстрид пробежал холодок.

Она шагнула вперёд, словно на эшафот. Её рука, поднятая для жеста, предательски дрожала, и каждый палец жил своей собственной, отдельной жизнью страха.

— Что будет, — её собственный голос прозвучал чужим, — если я не та, кого вы ждёте? Если я всего лишь ошибка, случайность?

Архайон молчал. Его молчание было красноречивее любых угроз. Оно говорило: «Тогда это и будет твой конец. И наш долгий спор разрешится».

Она глубоко вдохнула, вбирая в себя запах камня, пыли веков и этой странной, живой энергии и протянула руку.

Контакт и кончики её пальцев едва коснулись прохладной, гладкой поверхности кристалла. Боль.

Острая, как удар молнии, она пронзила её от кончиков пальцев до самого основания позвоночника. Не физическая боль разрывающейся плоти, а боль воспоминаний, правды, слияния.

Огонь. Золотой, всепоглощающий, заливший её сознание изнутри.

Воспоминания. Не картинки, а потоки бытия.

Она видела себя, но не себя. Золотую богиню, Астрарью, с лицом из мрамора и волосами из солнечного сплетения. Видела, как одним легким движением руки она поднимает целые горные хребты, рождая новые долины. Видела, как звёзды слушают её шёпот.

Видела Архайона. Не чёрного стража, а золотого, сияющего, молодого. Видела, как он смеётся, низкий, тёплый гул, от которого дрожит земля и смотрит на неё, на Астрарью, взглядом, полным не верности солдата, а чего-то безмерно более глубокого и личного.

И видела... Решение. Не предательство, не бегство, а добровольный, невыносимо тяжелый уход. Стирание собственной памяти, распыление сущности. Чтобы спасти их. Чтобы дать им шанс на будущее без её вечного, давящего величия. Чтобы разорвать порочный круг.

Кристалл вспыхнул ослепительно. Золотой свет заполнил зал, отбросив чёрные, гигантские тени драконов на стены, превратив пространство в сияющий куб священного огня.

— Ты... — голос Архайона, донёсшийся сквозь сияние, сломался. В нём была буря, узнавание, ярость, скорбь, ослепляющая надежда.

Но Эстрид уже не слышала его чётко. Она рухнула на колени перед пьедесталом. Кристалл не отпускал её. Казалось, он не просто связан с ней, а впитывает её, втягивает, как воронка. А внутри, пробуждаясь от этого контакта, поднималась, наливаясь силой и презрением, Тень. Знакомая холодная сущность прежней богини, дремавшая в её глубинах.

Внезапно перед её внутренним взором, а затем и в самом зале, из сгустка сияния и тьмы, материализовалась фигура — Астрарья. Прежняя владычица. Холодная, безупречно прекрасная, с глазами, в которых мерцали целые галактики, лишённые тепла.

— Ты слаба, — прошипела Тень, и её голос был звоном ледяных кристаллов. — Ты пропитана человеческой горечью, страхом, ничтожными привязанностями. Ты не справишься с тем, что несёт эта сила. Отдайся. Стань сосудом. Позволь мне вернуть то, что было.

Эстрид, прижатая к полу давлением энергии, с пальцами, всё ещё слитыми с пульсирующим кристаллом, закрыла глаза. Не от страха, а чтобы лучше видеть внутри себя. Внутри бушевала война: всепоглощающая, величественная пустота прошлого и крошечное, хрупкое, но невероятно цепкое пламя себя. Той, что пережила предательство. Что вела машину под дождём. Что боялась и всё равно шла вперёд.

— Я... не ты, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, и каждый звук давался невыносимой болью. — Я не Астрарья. Я Эстрид.

И с силой, рождённой не магией, а чистой, отчаянной человеческой волей, она разорвала контакт. Не физический, а энергетический. Мысленно оттолкнула тот древний, всепоглощающий голос, заявила право на свою, отдельную жизнь.

***

Когда она очнулась, лёжа на холодном камне, свет в зале померк. Кристалл на пьедестале потух, казалось, остыл до состояния обычного тёмного камня. Но... присмотревшись, она увидела: он изменился. Теперь в самой его глубине, в самом ядре, мерцал не золотой, а мягкий, серебристо-жемчужный отблеск. Отблеск её воли и выбора. Как тончайшая трещина в алмазе, как вплетённая в древнюю ткань новая, иная нить.

Архайон стоял перед пьедесталом. Не на ногах, а на коленях. Его огромная голова была склонена, а глаза, поднятые на неё, горели не холодным анализом, а чем-то смиренным и потрясённым до глубины души.

— Повелительница... — прошептал он, и в этом слове не было больше сомнения. Было признание. Но не той, что была. А той, что стала.

Но Эстрид, медленно поднимаясь, чувствуя каждую мышцу, каждую трещинку в душе, знала. Это была не победа. Это был лишь первый шаг на краю пропасти.

Тень внутри не исчезла. Она отступила, раненая её сопротивлением, но не уничтоженная. Она ждала в глубине, питаясь её сомнениями и страхами.

А Сердце... Сердце, потухшее на поверхности, теперь таило в себе новую, двойную природу и оно ждало. Ждало, чья воля, безжалостная богини прошлого или упрямого человека настоящего окажется сильнее в решающий миг. Испытания, истинные испытания, только начинались.

Дорогие мои и любимые читатели!

Визуализация героев

ЭСТРИД

Девушка родилась на земле, но после трагической смерти попала в Драконию. С детства чувствовала странную тоску по высоте и сны о полёте, что считала плодом воображения.Её судьба изменилась навсегда после встречи с Архайоном. Под влиянием древней связи и ярости, направленной на защиту, в ней пробудилась дремлющая кровь. Человеческая кожа уступила место чешуйчатым узорам, а из спины разорвали плоть перепончатые крылья цвета ночи с золотыми прожилками. Её дух сильнее любой магии. Она не сломалась от падения в пропасть, боли преображения или давления древних законов.

АРХАЙОН

Дракон из древнего, но немногочисленного Клана Ночного Пламени. Вылупился в Пустошах, отвергнутый сородичами из-за своей «испорченной», чёрной магии пламени, поглощающей свет. Воспитывался один, выживая и учась контролировать свою разрушительную силу через боль и одиночество.

Встреча с Эстрид стала для него не встречей с другим существом, а обретением своей отсутствующей половины. Любовь к ней смягчили его ярость, превратив чёрное пламя в созидательную, защитную силу.Для своих он — непробиваемая стена. Его верность не знает условий и сомнений.

Прошёл через отвержение, боль и тьму, но не ожесточился, а нашёл в себе свет, чтобы дарить его другим.

Они не идеальны. Их шрамы и тени часть их силы. Именно борьба с этими тенями, а не их отсутствие, делает их историей о победе не над другими, а над хаосом внутри себя, чтобы построить мир снаружи.

Поделитесь, какими Вы, мои дорогие читатели, видите наших главных героев?

С любовью и безграничным уважением, Ваша Диана Эванс)))

Глава 6

Архайон стоял в тени древних колонн, чьи изъеденные временем грани хранили шепот ушедших эпох. Его черная чешуя, с багровым отсветом изнутри, полностью сливалась с вулканическим камнем, и только глаза горели в полумраке – два немигающих золотых угля, чье сияние казалось единственной живой точкой в окаменевшей вечности. Они неотрывно следили за ней, но в них больше не было той аналитической, холодной сомнения, что резало её, как лезвие, в первые дни. Теперь в его взгляде, глубоком и неподвижном, плавала новая, сложная эмоция, которую Эстрид не сразу смогла распознать.

Это не был страх перед ней. Не благоговение перед пробуждающейся силой. Это был страх за нее. Тревожный, почти человеческий, чуждый его драконьей природе.

Когда она, оторвав взгляд от своих недавно прозрачных на свету ладоней, сделала шаг в его сторону, Архайон напрягся всем своим исполинским телом. Когти, длинные и острые, как обсидиановые клинки, непроизвольно выпустились с тихим, металлическим шелестом, впиваясь в каменный пол и оставляя на нем свежие, глубокие царапины.

— Ты... — его голос, обычно звучавший как басовитый гул земли, дрогнул, в нем проступила несвойственная хрипота. — Ты действительно не чувствуешь, как оно меняет тебя? Не видишь?

Эстрид медленно подняла руку, разглядывая кожу при свете лунного луча, пробившегося сквозь разлом в своде. На тыльной стороне ладони, под тонким слоем эпидермиса, пульсировали, переливаясь, золотые прожилки – не кровеносные сосуды, а нечто иное, словно древняя магия медленно, неумолимо заменяла самую суть её физиологии, её человеческую кровь на сияющую эссенцию.

— Я чувствую силу, Архайон, — ответила она, и её собственный голос прозвучал отстранённо, будто доносился издалека. — Это... хорошо. Я больше не слаба. Я больше не та, кого можно предать и оставить в луже на асфальте.

Архайон резко выпрямился, его спина выгнулась, а огромные, кожистые крылья на мгновение распахнулись во всю ширь, отбрасывая на стены и колонны гигантскую, колеблющуюся тень, которая поглотила ползала Эстрид. Казалось, сама тьма всколыхнулась от его движения.

— Хорошо? — он зашипел, и из его раздувшихся ноздрей, похожих на пещерные жерла, вырвался едкий клуб дыма, пахнущий грозой и пеплом. — Ты не становишься сильнее, Эстрид! Ты исчезаешь! С каждым всплеском этой магии, с каждым чужеродным воспоминанием, что всплывает в твоей голове, ты становишься больше ею и меньше собой! Ты растворяешься, как соль в воде!

Она хотела возразить, закричать, что он не прав, что она контролирует это. Но в этот миг её взгляд упал на отполированную до зеркального блеска поверхность чёрного камня под ногами и она увидела. В отражении стояла не она. Не Эстрид с её усталыми, но живыми глазами. В холодном камне смотрела на неё та самая богиня: высокомерная, безупречно прекрасная, с лицом, высеченным из мрамора, и глазами, полными космического, леденящего безразличия.

Сердце Эстрид упало в пропасть. Она резко отпрянула, как от удара током. Отражение тут же дрогнуло, исказилось и вернулось к её собственным чертам, пусть и с проступающими золотыми прожилками. Но знание, горькое, неоспоримое уже поселилось в её сердце ледяным осколком.

Архайон заметил её испуг. Это была не та смесь страха и гнева, что он видел раньше, а чистый, животный ужас перед потерей себя. Впервые за всё время их странного, натянутого союза, он коснулся её. Не как слуга или страж, а… иначе. Его массивная лапа, покрытая пластинами горячей, почти обжигающей чешуи, осторожно, с невероятной для такого гиганта деликатностью, обхватила её плечо. Его тепло, реальное и осязаемое, проникло сквозь тонкую ткань её одежды.

— Я не позволю ей поглотить тебя, — прошептал он, и в его глухом, гулком голосе прозвучала непривычная, сбивающая с толку нежность, смешанная с яростной решимостью. — Клянусь кровью предков и пеплом утраченных звёзд. Даже если мне придётся...

Он не договорил, резко замолчав, словно проглотив слишком горькие слова. Но Эстрид поняла. Поняла до конца.
Даже если придётся убить её. Пока она ещё осталась собой. Пока в этих глазах ещё светилась искра Эстрид, а не холодный свет Астраръи.

Где-то в глубине пещерного комплекса, в тронном зале старейшин, раздался низкий, протяжный грохот — звук ритуального горна, выдолбленного из рога древнего исполина. Старейшины собирались. Время неспешных наблюдений истекло. Пришла пора принимать решение об её участи.

Архайон медленно, будто против воли, убрал лапу. Его глаза, ещё мгновение назад отражавшие бурю эмоций, снова стали непроницаемыми, как отшлифованный обсидиан. Маска верного стража вернулась на место.

— Они будут требовать, чтобы ты прошла Последнее Испытание, — предупредил он, его голос вновь обрёл металлическую твёрдость. — Ритуал Пробуждения. Он должен окончательно слить тебя с Сердцем и… с тенью, что внутри. Это единственный способ, по их мнению, вернуть полную силу и спасти наш народ от угасания.

— Но если я сделаю это, — закончила за него Эстрид, и её голос прозвучал удивительно спокойно, — я перестану быть собой. Я стану ею. Окончательно и бесповоротно.

Наступила тишина, звенящая и тяжёлая. Где-то вдалеке, в какой-то расщелине, монотонно, раз в несколько секунд, падала капля воды. Звук эхом разносился по каменным лабиринтам, отчётливый и неумолимый, как тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения её человечности, её хрупкой, завоеванной с таким трудом индивидуальности.

И тогда Архайон внезапно обнажил ряды острых, как кинжалы, клыков в подобии улыбки. Но в этом оскале не было ни капли радости или торжества. Это был оскал готовности к бою, оскал существа, принявшего невозможное решение.

— Значит, нам нужно найти другой путь, — прошипел он. — Путь, который не был прописан в древних свитках. Путь, о котором не помнят старейшины.

В его горящих глазах вспыхнуло что-то новое — не слепая преданность давно ушедшей богине, не долг перед родом. А личная, яростная решимость спасти именно её. Эстрид. Ту, что в первые дни, ещё оглушённая и напуганная, осмелилась усмехнуться его мрачному виду. Ту, что тайком, боясь его гнева, носила под плащом ягоды для резвящихся дракончиков. Ту, что до сих пор инстинктивно зажимала свечу, заходя в тёмные уголки пещер. Не богиню.
Человека. Со всеми её слабостями, страхами и этой неистребимой, сводящей с ума искрой жизни.

Глава 7

Эстрид проснулась среди ночи не от крика, а от холода — странного, внутреннего, пронизывающего до костей. Он исходил не от каменных стен её покоев в замке, а будто из самой её грудной клетки, будто ледяные пальцы сжимали сердце. Комната была погружена в глубокую темноту, только бледный лунный свет серебрил край глиняного кувшина с водой у входа, превращая его в призрачный сосуд из света.

Она сбросила тяжёлое одеяло, дрожа, потянулась за водой, чтобы смочить пересохшее горло и увидела.

Её собственное отражение в тёмной, неподвижной воде кувшина моргнуло на секунду позже, чем она сама. Маленькая, почти незаметная задержка. Но её хватило, чтобы остановить дыхание.

— Ты устала, Эстрид, — прошептало отражение её голосом, но с холодной, плоской, абсолютно чужой интонацией. Голосом, лишённым всех её эмоциональных оттенков.

Эстрид резко отдернула руку, как от огня. Кувшин закачался, вода расплескалась, нарушив зеркальную гладь. Отражение исчезло, растворившись в ряби. Но голос в её голове не умолк:
— Бесполезно бежать. Я не в воде, я в тебе и я часть тебя. Самая сильная часть.

Сны после этого перестали быть просто снами. Они стали кошмарами наяву. Каждую ночь, едва она закрывала глаза, её сознание срывалось в бездну. Она бродила по бесконечным, сияющим золотым светом мраморным залам своего же прошлого воплощения. Но это была не экскурсия в прошлое. Это была пытка.

— Посмотри на них, — нашептывала Тень, её ледяное присутствие ощущалось рядом, как морозное дыхание за спиной. Призрачная рука указывала за резное окно, где в садах из драгоценных камней сидели драконы, но они не сверкали. Их чешуя была тусклой, крылья поникшими. — Они слабеют без нас, без нашей полной силы. Они умирают от тихой болезни забвения. И это твой выбор.

В других снах она видела Архайона, но не нынешнего, чёрного и замкнутого, а того, прежнего, золотого, её сияющего стражника и больше, чем стражника. Он стоял на коленях в развалинах какого-то прекрасного чертога, его великолепные крылья были изранены, посечены, а в глазах, поднятых к небу, плескалась такая боль и такое одиночество, что Эстрид просыпалась с рыданием в горле.

— Ты видишь? Это твоя вина, твоя слабость. Ты бросила их. Бросила его. И теперь он носит траур в виде чёрной чешуи.

С каждым использованием силы в реальном мире, даже самой малой — чтобы разжечь упрямый огонь в камине, чтобы ускорить рост целебного мха, — голос Тени становился громче, настойчивее, а её контроль тоньше.

Однажды, когда в драконьем питомнике ранился дракончик, упав с уступа, Эстрид, не раздумывая, бросилась к нему. Но её руки сами сложились в незнакомый, изящный, слишком утончённый жест — жест, который она никогда не изучала. И магия, хлынувшая из её пальцев, была не просто целительной. Она была холодной, методичной, без капли сострадания, просто исправляющей «поломку». Малыш зашипел и отполз, испуганный не болью, а чем-то в самой энергии.

— Хорошо, правда? — прошептала Тень, и в её голосе звучало почти сладострастие. — Чувствовать эту чистую, безграничную силу. Не отягощённую сомнениями. Не разбавленную жалостью.

Эстрид, чувствуя подташнивание, уронила руки, будто они были чужими. — Замолчи.

Но её пальцы ещё долго дрожали, но не от усталости, а от остаточного, запретного восторга, который принесла та холодная, совершенная магия. И этот восторг пугал её больше всего.

Она попыталась запретить себе использовать силу. Вообще. Старалась делать всё по-человечески, по-старомодному, даже если это отнимало часы. Но мир драконов не был миром для слабых.

Когда группа молодых, дерзких драконов, последователей Калидора, взбунтовалась у границ, и один из них в ярости направил когти на более слабого, просто загородившего ему путь, тело Эстрид двинулось само. Без её приказа, без мысли. Чистый, молниеносный инстинкт власти, который не терпел неповиновения на своей территории.

Огонь, слишком точный, слишком сконцентрированный и слишком мощный, вырвался из её ладони и ударил бунтаря точно в центр груди, не задев никого вокруг. Тот рухнул без сознания, с дымящимся пятном на чешуе.

Тишина, воцарившаяся после, была оглушительной. И тут же, в этой тишине её разума, раздался сокрушительный, победный смех Тени.
— Видишь? Ты не можешь без этого. Это твоя природа. Порядок через силу. Ты подавляешь, управляешь, властвуешь. Ты это я и чем раньше ты это примешь, тем меньше будет боли.

Пик, точка невозврата, случилась у Озера Зеркал, тихого, чёрного водоёма в горном ущелье, куда она пришла в отчаянной попытке найти хоть каплю покоя.

Эстрид подошла к самой кромке воды, гладкой, как полированный обсидиан, и заглянула вглубь. И её отражение не повторило её движение. В воде, на той же глубине, стояла и смотрела на неё Богиня. В сияющих, невесомых золотых одеждах, с короной из сплетённых световых нитей. Её лицо было тем самым лицом из кошмаров, прекрасным, невыразимым и полным бездонного презрения.

— Довольно играть в человечка, в эту жалкую пародию на жизнь, — сказало отражение, и губы под водой шевелились в такт словам. Голос был мелодичным и ужасающим. — Пришло время вернуться домой. В свою силу. В свою судьбу. Оставь эту трепетную плоть. Она лишь клетка.

И тогда вода вокруг ног Эстрид закипела. Не от жара, а от чистой, концентрированной магии, бьющей из неё самой, из той самой тёмной глубины, где укрывалась Тень.

Эстрид закричала, но это был не её голос. Это был низкий, звериный, полный древней мощи рёв дракона, разорвавший тишину ущелья и заставивший содрогнуться камни.

Когда видение рассеялось, а вода успокоилась, она, тяжело дыша, увидела, как с неба, сбивая воздух мощными взмахами крыльев, камнем падает Архайон. Он приземлился перед ней, камни под его когтями раскрошились. В его глазах, обычно таких сдержанных, был настоящий, неприкрытый ужас.

— Ты... — он замер, его взгляд приковался не к её лицу, а к её рукам.

Эстрид, чувствуя леденящее онемение, медленно посмотрела вниз.