Попаданка на минималках

Глава 1. Последний кекс

Когда мне было четырнадцать, я написала в секретном дневнике с замочком фразу, которая тогда казалась мне вершиной взрослой мудрости: «Когда вырасту, открою кондитерскую, буду печь торты и никогда, слышишь, НИКОГДА не буду работать на дядю.»

Дневник, разумеется, нашла мама. Прочитала вслух за ужином. Отец сказал: «Кондитерская — это хорошо, но сначала высшее образование.» Бабушка сказала: «У нас в роду все были бухгалтерами.» А брат, которому тогда было двенадцать, сказал: «А я буду космонавтом.» Он сейчас работает в IT-отделе банка. Космонавтом не стал. Бухгалтером тоже, на удивление. Но я — запомнила.

Мне двадцать девять. Я окончила два высших — маркетинг и экономику (как и велела семья), пять лет проработала в маркетинговом агентстве «Вектор-Плюс», где мой босс, Вадим Вадимович, искренне считал, что «креатив» — это когда логотип крупнее. Я терпела. Я копила. Я мечтала.

И вот — свершилось.

Нет, подождите. «Свершилось» — это слишком громко. Скорее, «начало свершаться с многообещающим скрипом».

Я стояла в арендованном помещении на Малой Бронной — сорок два квадратных метра тёплого, пахнущего краской и мечтой пространства — и смотрела на витрину. Витрина была пустая. Завтра она должна была быть полна — эклеры с кремом патисьер, тарты с ягодами, мой фирменный «Наполеон с карамелью и солью», от которого подруга Зара однажды произнесла: «Алиса, у меня от этого торта религиозное переживание. Я не шучу. Я увидела свет.»

Стены я покрасила в цвет тёплого молока. Стойку заказала из ясеня — светлого, с едва заметным рисунком. Пол — плитка в шахматном порядке, белая и кремовая. На стене — небольшая меловая доска, на которой я планировала писать меню от руки. Всё было продумано. Каждая деталь. Каждый сантиметр.

Ну, почти каждый.

На стойке сидел Графит.

Графит — рыжий кот с белым пятном на груди, которое неумолимо напоминало галстук-бабочку. Я подобрала его три года назад у мусорных контейнеров на Нагорной. Он был худой, мокрый и выглядел так, будто лично пережил все пять этапов скорби. Я принесла его домой, накормила, отвела к ветеринару. Ветеринар сказал: «Коту около года, здоров, но характер — смотрите сами.»

Я посмотрела. Характер оказался примерно таким: «Ты должна мне. Всё. Навсегда.»

С тех пор Графит жил по принципу абсолютной монархии. Он спал на моей подушке (я — на краю), ел первым (я — после него), и смотрел на меня взглядом, в котором читалась фраза: «Я терплю твоё существование. Не злоупотребляй.»

Сейчас он сидел на стойке, свернувшись калачиком, и смотрел на пустую витрину с видом ценителя, которому подали не тот аперитив.

— Мяу, — сказал он.

Это было его обычное мяуканье — то самое, которое переводилось примерно как: «Я голоден, и это твоя вина.»

— Ещё не время, — ответила я. — Ужин будет через час.

Он моргнул — медленно, с осуждением — и отвернулся.

Я вздохнула и достала телефон. Было одиннадцать вечера. До открытия — семь часов. Я не спала тридцать часов. У меня дрожали руки, в глазах двоилось, а в голове вертелся бесконечный список: «Мука — есть. Яйца — есть. Сахар — есть. Сливки — есть. Карамель — сварить утром. Формы — проверить. Печь — включить в шесть. Персонал...»

Персонал — это был отдельный разговор.

Я наняла двух девушек — Машу и Лену — на роль продавщиц. Маша пришла на собеседование с собакой («Она тихая, не волнуйтесь»; собака за час съела два эклера и залаяла на покупателя). Лена — с двумя высшими и опытом работы в шести кондитерских («Я просто ищу что-то стабильное»; её предыдущий шеф уехал в Таиланд и забыл закрыть кафе). Обе — талантливые, мотивированные и, судя по всему, нормальные. Что было редкостью.

Телефон зазвонил. Зара.

— Ты ещё не спишь? — спросила она, и в её голосе звучала та особенная смесь тревоги и укора, которая есть только у лучших подруг.

— Нет.

— Алиса.

— Что?

— Сколько времени?

— Одиннадцать.

— А во сколько тебе вставать?

— В пять тридцать.

— Ты понимаешь, что это пять с половиной часов сна?

— Шесть. Я лягу прямо сейчас.

— Ты лжёшь.

— Немного.

Зара вздохнула. Зара — моя подруга со второго курса. Она работает в HR-отделе крупной компании, умеет увольнять людей так, что они ей благодарны, и обладает тем редким талантом говорить правду, от которой хочется не плакать, а смеяться.

— Слушай, — сказала она. — Я приду завтра к открытию. Я приведу маму. И тётю. И, возможно, соседку. Не обещаю про соседку, она вечно занята.

— Зара, это не презентация атомной бомбы. Это кондитерская.

— Для тебя — кондитерская. Для меня — событие десятилетия. Я буду плакать. Предупреждаю.

— Пожалуйста, не надо.

— Буду. Не остановить. Спи. Завтра увидимся.

Она повесила трубку.

Я посмотрела на Графита. Он уже спал. Мурлыкал — тихо, размеренно, с тем глубоким удовлетворением, которое доступно только котам и людям, только что выплатившим ипотеку.

«Завтра, — подумала я. — Завтра всё начнётся.»

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — медленно, через нос, как учили на том самом курсе по стресс-менеджменту, который я прошла год назад и который, впрочем, не помог ни разу.

Вдох. Выдох. Вдох...

Когда я открыла глаза, я сидела в лесу.

Не в лесу типа «парк рядом с домом». Не в лесу типа «дача у бабушки». А в настоящем, густом, тёмном, пахнущем чем-то одновременно знакомым и совершенно чужим лесу, в котором деревья были слишком высокие, трава — слишком зелёная, а воздух — слишком чистый.

Я сидела на земле — на той же коробке с формами для кексов, на которой сидела секунду назад. Рядом лежали ещё три коробки. И — Графит.

Графит открыл один глаз. Потом второй. Огляделся. Закрыл оба.

— Мяу, — сказал он.

Но тут произошло нечто, от чего у меня внутри всё сжалось и одновременно расширилось — как если бы кто-то одновременно сжал и растянул реальность.

— Ну, — сказал Графит, открывая глаза в третий раз, — это точно не наш лес.

Глава 2. Местная фауна

Дом внутри оказался тем, что я бы назвала «организованный хаос с претензией на систему».

Первое, что бросилось в глаза — книги. Их были сотни. Они стояли на полках, лежали на полу, валялись на стульях, использовались вместо подставок под чашки и, в одном случае, выполняли функцию дверного упора. Книги были разных размеров — от карманных брошюр до фолиантов, от которых, если уронить на ногу, гарантирована травма. Переплёты — кожаные, тканевые, деревянные. Некоторые — переплетены чем-то блестящим, что переливалось на свету, как рыба в пруду.

Второе — запах. Дом пах одновременно травами, дымком и чем-то пряным, как имбирь, но не имбирь. Запах был тёплый, уютный, и от него хотелось не уходить. Что, впрочем, не мешало мне хотеть уйти — потому что третье, что я заметила, это полный абсурд происходящего.

Мужчина — хозяин дома — прошёл через прихожую в комнату, которая оказалась одновременно кухней, гостиной и, судя по всему, лабораторией. На столе стояли колбы, склянки и что-то, отдалённо напоминающее перегонный аппарат, но с шестерёнками. На плите — котёл. Не кастрюля — именно котёл, чугунный, с крышкой, из-под которой шёл пар. На стене — карта. Не географическая. На ней были нарисованы не континенты, а... потоки? Линии? Что-то вроде схемы метрополитена, но в трёх измерениях, с пояснениями на незнакомом языке.

— Садитесь, — сказал мужчина, указывая на стул.

Стул был завален книгами. Он сгрёб их на пол без тени раскаяния и повторил:

— Садитесь.

Я села. Графит запрыгнул мне на колени и тут же сделал вид, что это его личное решение, а не следствие того, что в незнакомом месте коты цепляются за единственную знакомую точку опоры.

Мужчина налил что-то в две кружки. Жидкость была тёмно-янтарной, от неё шёл пар, и она пахла — я поднесла кружку к носу — как яблочный сидр, но с ноткой корицы и чего-то ещё, чего я не могла определить.

— Пейте, — сказал он. — Это согреет. Ночи здесь прохладные.

Я сделала глоток. Это было... хорошо. Очень хорошо. Тёплое, сладкое, с лёгкой кислинкой и тем самым неопределимым оттенком, который заставлял закрыть глаза и на секунду забыть, что ты в незнакомом мире, с говорящим котом на коленях и без малейшего плана.

— Как вас зовут? — спросил мужчина, усевшись напротив. Он не пил. Он смотрел на меня с тем выражением, с которым врач смотрит на пациента, который пришёл с жалобой на насморк, а оказалось — что-то серьёзнее.

— Алиса, — ответила я. — Алиса Зимина.

— Кэл, — сказал он. — Кэл Торрен. Но это, вероятно, вам ничего не говорит.

— Ничего.

— Вот и я думал. Вы из мира, где нет магии?

— Есть фокусы, — сказала я. — И иллюзионисты.

Кэл поморщился, как будто я сказала что-то обидное.

— Фокусы, — повторил он с тем же тоном, с которым сомелье произносит «вишнёвый компот», когда вы просите «что-нибудь красное».

— Ну да, — сказала я. — Фокусы. И фокусники. Кролики из шляпы. Карты. Всё такое.

— Ужас, — сказал Кэл. — Хотя, наверное, для вашего мира это нормально. Слушайте, Алиса Зимина. Мне нужно коечто объяснить. Коротко, потому что я не люблю длинные объяснения и устал.

— Я тоже устала, — сказала я. — Тридцать часов без сна.

— Тридцать? — Он оценивающе покосился на меня. — И вы ещё не упали?

— Я привыкла.

— К недосыпу?

— Ко всему.

Он чуть улыбнулся — первой за весь вечер эмоцией, которая не была усталостью или раздражением.

— Хорошо. Коротко. Вы в Элларии. Это мир, параллельный вашему. У нас есть магия, драконы, королевства и всё такое, о чём вы, наверное, читали в тех книгах, которые вы называете «фэнтези».

— Читала, — призналась я.

— Так вот, забудьте половину. В книгах пишут про великих магов, эпические битвы и пророчества. В реальности магия — это профессия. Со своими регламентами, лицензиями и, увы, бюрократией. Никаких эпических битв. Ну, почти никаких.

— Бюрократия? — переспросила я.

— Министерство Магии, — сказал Кэл с таким тоном, будто произносил название болезни. — Оно контролирует всё: кто и какую магию применяет, в каких объёмах, с какой лицензией и при наличии каких документов. Без лицензии магия — это нарушение. Нарушение — это штраф. Штраф — это три инстанции. Три инстанции — это две недели очередей. Две недели очередей — это...

— Я поняла, — остановила я. — У нас тоже есть налоговая.

— Вот именно, — сказал Кэл, и в его голосе прозвучало что-то вроде сочувствия. — Так что вы в теме. Это хорошо. Объяснять меньше.

Я сделала ещё глоток сидра. Графит на моих коленях начал мурлыкать — тихо, настороженно, как кот мурлычит в кабинете ветеринара перед тем, как понимает, что укола не избежать.

— А драконы? — спросила я, кивая в сторону крыльца, где, насколько я поняла, по-прежнему сидел маленький зелёный ящер с неудачными крыльями.

Кэл выглянул в окно.

— Он всё ещё там? — спросил он. — Странно. Он обычно убегает. Это полосатый ночной дракон. Редкий вид. Занесён в Красную книгу Элларии — третья категория охраны. Нельзя трогать, нельзя пугать, нельзя кормить нерекомендованными продуктами. Если он выберет вас — а он, похоже, уже выбрал — вы автоматически становитесь его «опекуном». С пакетом обязательств.

— Каких обязательств?

— Кормить. Гулять. Проходить ветеринарный осмотр раз в квартал. Регистрировать в Министерстве экологии. Платить пошлину.

Я поставила кружку.

— Подождите. Я в параллельном мире, где драконы — это домашние животные с бюрократическим обслуживанием?

— Не домашние, — поправил Кэл. — Они охраняются законом. Но да, с бюрократическим обслуживанием. Всё в Элларии — с бюрократическим обслуживанием.

— Невероятно, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я думала, параллельный мир — это будет что-то новое. А это — та же самая бюрократия, только с драконами.

Кэл посмотрел на меня — долго, оценивающе. Потом сказал:

— Знаете что? Вы — первая вызванная, которая не начала плакать, кричать или требовать немедленного возвращения. Обычно к этому моменту все уже...

Глава 3. Лицензия на существование

Номер тридцать восемь оказался мужчиной лет шестидесяти в костюме, который в Москве назвали бы «деловым», а здесь, видимо, считался форменным. Серый камзол, белая рубашка, галстук — нет, не галстук, а что-то вроде шарфа, обмотанного вокруг шеи с математической точностью. Он выглядел как человек, который всю жизнь мечтал работать в архиве и наконец-то добился своего.

Он сел напротив чиновницы, достал папку бумаг и начал говорить. Тихо, ровно, с тем особенным гнусавым тоном, который является международным языком бюрократии — от Москвы до параллельных миров.

— Заявление на продление лицензии на магическую деятельность, — сказал он. — Категория «бытовая», подкатегория «освещение», срок — три года. Прилагаю: справку об отсутствии нарушений, справку об уровне маны, справку о...

Чиновница — женщина с твёрдой причёской и взглядом человека, который видел все возможные ошибки в заявлениях и устал от них — перебила:

— Справка об отсутствии нарушений устарела. На два дня.

— Как?! Я получил её вчера!

— Вчера была среда. Сегодня четверг. Справка действительна три дня с момента выдачи. День выдачи — понедельник. Понедельник, вторник, среда — три дня. Сегодня четверг. Справка недействительна.

— Но... но я подавал заявку в понедельник! Три дня — это...

— Понедельник, вторник, среда, — повторила чиновница тем же ровным тоном. — Три дня. Сегодня четверг. Следующий!

Мужчина открыл рот. Закрыл. Собрал бумаги. Встал. Ушёл с лицом человека, который только что узнал, что мир несправедлив, и это открытие его не удивило, но расстроило.

— Следующий! — повторила чиновница.

Номер тридцать девять — женщина с ребёнком. Ребёнок тянул её за рукав и кричал: «Маааам, когда бууудет?» Женщина выглядела так, будто этот вопрос задаётся каждые три минуты последние два часа.

— Заявление на регистрацию магического компаньона, — сказала она, кладя на стол папку. — Кошка. Рыжая. Говорящая.

Я дёрнулась. Графит открыл один глаз.

— Говорящая? — переспросила чиновница, и её брови поползли вверх. — Вы уверены?

— Конечно уверена. Она мне вчера сказала, что я готовлю плохо. Я это слышала.

— Это может быть магический сбой. Говорящие животные — редкость. Нужна экспертиза.

— Какая экспертиза?!

— В Министерстве магической фауны. Здание через два квартала. Возьмите направление.

— Но я только что...

— Следующий!

Женщина ушла. Ребёнок орал. Чиновница не моргнула.

— Номер сорок, — позвала она.

Сороковой — торговец рыбой, тот самый, у которого я покупала лосося для Графита. Он подошёл к столу, улыбнулся так, будто они с чиновницей — старые друзья, и положил на стол не папку, а корзинку. В корзинке — рыба. Красивая, большая, с блестящей чешуёй.

— Для мужа, — сказал он. — Сказал, давно не ловил сёмгу.

Чиновница посмотрела на корзинку. Потом на торговца. Потом на корзинку.

— Документы, — сказала она.

— Прилагаю, — сказал торговец и положил рядом с корзинкой папку.

Чиновница открыла папку. Пробежала глазами. Поставила штамп.

— Одобрено, — сказала она.

Торговец забрал корзинку с рыбой и... оставил папку. Чиновница взяла папку и положила в стопку «одобрено».

— Вот так работает система, — прошептал Кэл. — Рыба важнее документов.

— Это взятка? — прошептала я в ответ.

— Нет. Это... культурная традиция. Взаимовыручка. Соседский обмен.

— Это взятка.

— Формально — да. Но Министерство считает это «нормой межличностного взаимодействия в рамках регулятивной деятельности».

— Это самая красивая формулировка взятки, которую я слышала.

— Спасибо. Я сам придумал. В прошлой жизни — когда работал юристом.

Я посмотрела на него. Он отвёл взгляд.

— Номер сорок один!

Сорок первая — женщина с лисой на поводке. Сорок второй — старик, который пришёл просто посидеть («Мне нравится атмосфера»; чиновница не удивилась). Сорок третий — мы.

— Садитесь, — сказала чиновница.

Я села. Графит запрыгнул мне на колени — демонстративно, с видом существа, которое знает, что его сейчас будут обсуждать, и хочет быть при этом в центре внимания.

— Документы, — сказала чиновница.

— У меня их нет, — сказала я. — Я...

— Вызванная, — сказал Кэл, вставая рядом. — Кэл Торрен, наставник-наблюдатель. Назначение — вчерашнее. Вот направление.

Он положил на стол лист бумаги — тот самый, который, как я поняла, он получил из Министерства Магии накануне. Чиновница взяла лист. Прочитала. Прочитала ещё раз. Посмотрела на меня. Посмотрела на Графита. Посмотрела на Кэла.

— Торрен? — сказала она. — Опять?

— Опять, — сказал Кэл.

— Сколько это уже? Четвёртая?

— Четвёртая.

— Ваша крыша в порядке? Вторая ведь сожгла...

— Крышу сожгла, — поправил Кэл. — Крыльцо. И крышу тоже. Но крышу — частично.

— Частично, — повторила чиновница и что-то записала в блокнот. — Хорошо. Вызванная. Из мира без магии. Стандартная процедура. Паспорт?

— У нас нет паспортов в вашем понимании, — сказала я. — У нас есть...

— Знаю, знаю, — перебила она. — Бумажки с фотографиями. Странно. У нас тоже раньше были бумажки с фотографиями. Потом перешли на магические метки. Удобнее.

— Я могу показать водительские права, — сказала я. — Но они остались в Москве.

— Не нужны. Мы вас идентифицируем по-другому. Руку.

Я протянула руку. Чиновница достала из-под стола предмет, который выглядел как... ну, если бы кто-то скрестил печать, штамп и небольшой кристалл. Она прижала его к моей ладони.

Кристалл вспыхнул — тёплым, зеленоватым светом — и на моей ладони появилась метка. Маленькая, круглая, с символом, который я не могла прочитать.

— Регистрационная метка, — сказала чиновница. — Действительна шесть месяцев. Содержит ваше имя, статус и дату прибытия. Не смывайте, не царапайте и не подвергайте воздействию открытого огня.

— Открытого огня? — переспросила я, подозрительно поглядывая на Графита, который вдруг стал изучать свой хвост с подозрительным интересом.

Глава 4. Назначенная миссия

Вернуться за Дракошей оказалось правильным решением.

Не потому что он страдал — он сидел на скамейке, свернувшись калачиком, и выглядел вполне довольным. Солнце грело, ветерок трепал его перепончатые крылышки, а на огороде Кэла водились какие-то жуки, которых он, судя по всему, ловил и ел, пока нас не было. Нет, правильным решением это оказалось потому, что, когда мы вернулись и я зашла за ним, он...

...прижался к моей ноге, фыркнул — мягко, без огня, только тёплое облачко пара — и больше не отходил.

Я шла по дороге обратно в город с маленьким зелёным драконом на плече. Он весил меньше Графита — наверное, килограмма три — и сидел уверенно, вцепившись коготками в мою куртку (Кэл дал мне свою запасную — из какого-то плотного полотна, серого, с капюшоном, в котором я выглядела как монахиня с фантазией).

— Ты выглядишь абсурдно, — сказал Графит, идя рядом.

— Спасибо.

— Кот и дракон на одной женщине. Это сюжет для баллады.

— Или для названия таверны, — добавил Кэл.

— Не надо таверны, — сказала я. — Мне нужна кондитерская.

Дракоша на плече фыркнул. Две искры полетели мне прямо перед глазами.

— Дракоша, — сказала я. — Если ты подожжёшь мне волосы — ты будешь жить в коробке.

Он фыркнул ещё раз, но осторожнее — в сторону.

Министерство магической фауны оказалось зданием, которое в Москве назвали бы «старый особняк, переделанный под офис». Трёхэтажное, с лепниной на фасаде, решётками на окнах и вывеской, на которой было написано что-то длинное и официальное. У входа — очередь. Не длинная — человек десять, — но очередь.

— Срочное заявление, — сказал Кэл, подходя к стойке. — Три луны. Без очереди.

Женщина за стойкой — молодая, с круглыми очками и прической, которая выглядела так, будто она пыталась её уложить, но в процессе поняла, что это бесполезно, и сдалась — посмотрела на нас.

— Срочное? — переспросила она.

— Срочное.

— Документы.

Кэл подал мою регистрацию, статус и карточку дракона. Женщина пробежала глазами, кивнула и протянула бланк.

— Заполните. Вид животного, имя, обстоятельства обнаружения магических свойств, способ регистрации в системе мониторинга. Снизу — подпись.

Я заполнила. В графе «способ регистрации» написала: «Кот заговорил ночью в лесу, я была в шоке.»

Женщина прочитала, чуть улыбнулась и сказала:

— Классика. У нас каждый третий случай так. Говорящие животные обычно раскрываются в стрессовой ситуации. Новый мир, незнакомая обстановка, хозяин в панике. Кот чувствует, что нужно помочь, и — бац — слова.

— Бац, — повторил Графит. — Именно так. Бац. И теперь я должен ходить к ветеринару. Бац.

— Ветеринар — через неделю, — сказала женщина. — Первый осмотр. Бесплатный.

— Бесплатный? — Графит приподнял ухо.

— Да. Для вновь зарегистрированных говорящих животных — первое посещение бесплатно. Это программа адаптации.

— Адаптации, — повторил Графит. — К чему адаптации?

— К тому, что вы теперь — зарегистрированное говорящее животное. С правами и обязанностями.

— Какими правами?

— Право на голос. Право на медицинское обслуживание. Право на...

— Право на еду? — перебил Графит.

— Это не входит в перечень.

— Тогда какие обязанности?

— Ветеринарный осмотр раз в квартал. Регистрация в городской черте. Отсутствие агрессивного поведения в общественных местах. Соблюдение санитарных норм.

— Санитарных норм, — повторил Графит с таким тоном, будто ему предъявили обвинение в убийстве.

— Ваш кот... интересный, — сказала женщина.

— Он всегда такой, — сказала я.

— Интересный, — повторил Графит. — Спасибо. Но я предпочитаю слово «гениальный».

Женщина поставила штамп — фиолетовый, с изображением головы животного — и протянула мне карточку.

— Регистрационное удостоверение говорящего животного. Вид — кот домашний разговорный. Имя — Графит. Опекун — Алиса Зимина. Статус — вызванная. Особых отметок нет.

— Нет особых отметок? — переспросил Графит.

— Вы хотите, чтобы были?

— Я хочу, чтобы написали «гений».

— Такой графы нет.

— Жаль.

— С вас три луны за срочное оформление.

Кэл заплатил. Записал в долг. Я уже не считала — цифры становились пугающими.

— Одиннадцать, — сказал Кэл на выходе. — Без дракона. Сорок один — с драконом.

— Кэл, — сказала я.

— Что?

— Перестань считать.

— Почему?

— Потому что у меня кружится голова.

— Это нормально. У всех вызванных кружится голова. Это адаптация.

— К чему?!

— К мане. Ваш организм не привык к магической энергии. Первые дни — головокружение, лёгкая тошнота, перепады настроения. Потом пройдёт.

— Лёгкая тошнота, — повторила я. — У меня нет лёгкой тошноты. У меня есть полная тошнота от осознания, что я должна сорок один луну незнакомцу в параллельном мире.

— Не незнакомцу, — сказал Кэл. — Наставнику.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что незнакомцу можно не отдавать.

— А наставнику?

— Наставнику — тем более.

Кэл остановился. Посмотрел на меня. Потом — неожиданно — рассмеялся. Коротко, хрипло, как вчера вечером. Так, будто смеяться было физически больно, но не смешно — невозможно.

— Знаете что, Алиса? — сказал он. — Вы — первая вызванная, которая пытается жульничать с долгами.

— Я не жульничаю. Я обдумываю варианты.

— Вариантов нет. Долг — это долг. В Элларии за долги сажают.

— В тюрьму?!

— Нет. В «Дом адаптации». Это что-то вроде общежития, где должники работают на погашение долга. Работа — разная: уборка, помощь в ремонте, обслуживание.

— Это тюрьма.

— Нет. Тюрьма — это для преступников. Дом адаптации — для должников. Там кормят три раза в день, есть кровать и окно. В тюрьме — только два раза и без окна.

— Класс, — сказала я. — У вас даже система наказаний — с градацией.

— Мы — цивилизованное общество, — сказал Кэл.

Глава 5. Бизнес-план на коленке

Я проснулась от того, что мне на лицо сел Дракоша.

Нет, серьёзно. Я открыла глаза — а на мне сидит маленький зелёный дракон, смотрит мне прямо в зрачок своими огромными жёлтыми глазами и фыркает. Тихо, осторожно, как будто проверяет — жива ли я.

— Дракоша, — сказала я. — Слезь.

Он не слез.

— Дракоша. Сейчас же.

Он фыркнул — одна искра упала мне на нос — и слез. Но не ушёл. Сел на одеяло и смотрел.

— Ты голоден? — спросила я.

Фырок.

— Ты хочешь на улицу?

Фырок.

— Ты просто решил меня разбудить?

Фырок. И ещё один фырок. И ещё.

— Поняла. Ты просто разбудил. Без причины. Потому что тебе скучно.

Дракоша завертел хвостом — коротким, чешуйчатым, как у ящерицы — и посмотрел на меня с выражением, которое я перевела как: «Ну да. И что ты сделаешь?»

Графит спал на подушке — той самой, которая по праву принадлежала мне, но которую он оккупировал ещё в Москве. Он спал, свернувшись в идеальный калачик, и мурлыкал так громко, что, наверное, слышно было на первом этаже.

Я встала. Оделась — в ту же одежду, что и вчера: джинсы, майка «Кондитерская "У Алисы"» и куртка Кэла. В зеркале (маленьком, кривом, прибитом к стене) я увидела себя и не узнала.

Нет, лицо было моё. Те же серые глаза, те же тёмные волосы, собранные в хвост, те же веснушки на носу, от которых я пыталась избавиться в четырнадцать лет и сдалась в семнадцать. Но что-то было не так. Кожа выглядела... иначе. Свежее. Ровнее. И глаза — ярче.

«Мана, — подумала я. — Кэл говорил, что мана действует на организм.»

Я не решила, радоваться этому или нет. С одной стороны — бесплатно и без крема. С другой — я не просила магическую косметику. У меня есть своя, московская, и она в порядке. Ну, почти.

Спустилась вниз. Кэл уже был на кухне — стоял у плиты, варил что-то в котле. Утро. Каша. Кэл. Дежавю.

— Доброе утро, — сказала я.

— Утро, — ответил он, не оборачиваясь. — Садитесь. Через пять минут.

Я села. Графит, услышав звук голоса, открыл один глаз наверху, оценил ситуацию — «каша, значит, ещё не еда» — и закрыл.

— Графит! — крикнула я. — Завтрак!

— Рыба? — донеслось сверху.

— Каша.

— Не интересно.

— Каша и хлеб с маслом.

Молчание. Потом — шорох, топот маленьких лап по лестнице, и Графит появился внизу, продемонстрировав скорость, которую я никогда не видела за три года нашего знакомства.

— Я здесь, — сказал он, запрыгивая на стул. — Не потому что каша. А потому что уважаю вас.

— Конечно, — сказала я.

— И хлеб с маслом, — добавил он. — Большой кусок.

Кэл поставил передо мной тарелку. Каша — та же, что вчера: золотистая, с ягодами, сладкая, с тем самым неопределимым привкусом. Хлеб — тёмный, плотный. Масло — белое, сливочное.

Мы ели молча. Утро было тихим. За окном — птицы, ветер, шелест листвы. Два янтарных месяца давно уступили место солнцу, но в воздухе ещё висела прохлада ночи.

— Кэл, — сказала я, доев кашу.

— Что?

— Помещение. Вы говорили — площадь Цветочная.

— Говорил.

— Мы идём смотреть?

— После завтрака.

— Я уже поела.

— Вы — да. Я — нет. И я не люблю, когда мне мешают есть.

Я замолчала. Подождала. Он доел — медленно, с расстановкой, с видом человека, для которого еда — это не просто еда, а ритуал, который не принято торопить.

— Готово, — сказал он наконец. — Идём.

Я встала. Дракоша запрыгнул мне на плечо. Графит спрыгнул со стула и присоединился.

— Идём куда? — спросил он.

— На площадь Цветочную. Искать помещение для кондитерской.

— Кондитерская, — повторил Графит. — Ты серьёзно? Ты собираешься открывать бизнес в параллельном мире?

— Серьёзно.

— Без денег?

— Найду.

— Без ингредиентов?

— Куплю.

— Без оборудования?

— Сооружу.

— Без клиентов?

— Появятся.

— Ты оптимистка?

— Нет. Я кондитер. Кондитеры не бывают оптимистами. Кондитеры бывают настойчивыми.

Графит посмотрел на меня долго и серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой. Но если не будет рыбы — я уйду.

— У тебя есть куда?

— Нет. Но я угрожаю. Это принципиально.

Мы вышли из дома. Утро в Элларии — я уже начинала к этому привыкать — было красивым. Не просто красивым, а каким-то... щедрым. Солнце лилось через листву золотыми пятнами, воздух пах мокрой землёй, травой и тем самым сладковатым запахом маны, который становился мне всё знакомее и привычнее.

Дорога в город — та же, что вчера: через лес, мимо кристаллических фонарей, по утоптанной тропе. Только сегодня я шла не с чувством потерянности, а с чувством... цели. Конкретной, осязаемой, конкретизированной цели.

Помещение. Лицензия. Оборудование. Ингредиенты. Кондитерская.

Список был чёткий. Как бизнес-план. Только без бизнес-плана.

— Кэл, — сказала я по дороге. — У вас здесь есть бумага и что-то, чем можно писать?

— Бумага есть. Карандаши — тоже. Зачем?

— Мне нужно составить план. Структурировать. Расписать этапы.

— Вы всегда так?

— Всегда. Без плана я — хаос. С планом я — организованный хаос. Это лучше.

Он достал из сумки лист бумаги и карандаш. Лист был грубоватым — не белым, а сероватым, чуть шершавым. Карандаш — деревянный, остро заточенный, с характерным запахом графита.

Я остановилась посреди тропы и начала писать.

«БИЗНЕС-ПЛАН КОНДИТЕРСКОЙ "У АЛИСЫ" (ЭЛЛАРИЯ, ЛИНВОР)»

Снизу — список:

Я посмотрела на список. Посмотрела на Кэла.

— У меня нет ничего из перечисленного, — сказала я.

— Я знаю.

— Но я начну с первого пункта. Помещение.

— Разумно.

Глава 6. Первая пробная выпечка

Кузнец оказался тем человеком, которого я ожидала увидеть, когда слышала слово «кузнец», но никогда не видела вживую.

Рост — под два метра. Ширина плеч — примерно как дверной проём. Руки — как два окорока, только с мозолями и копотью. Лицо — красное, круглое, с бородой, в которой застряли, кажется, все искры, которые он выбил за последний месяц. Глаза — маленькие, голубые, невероятно добрые в контрасте с остальной грозной внешностью.

Он стоял у наковальни, когда мы вошли. В руке — молот. На наковальне — что-то раскалённое и оранжевое. Он ударил — раз, два, три — и оранжевое стало плоским. Потом окунул в бочку с водой — шипение, пар, запах раскалённого металла и мокрого камня.

— Торрен! — бухнул он, увидев Кэла. Голос — как колокол. Гулкий, громкий, от которого задрожали подвешенные на стенах инструменты. — Давно не заходил! Что, опять крышу чинишь?

— Не крышу, — сказал Кэл. — Знакомлю с клиентом.

Кузнец посмотрел на меня. Потом на Графита. Потом на Дракошу. Его брови — густые, кустистые, как два седых ежика — поползли вверх.

— Это что, полосатый? — спросил он, указывая на Дракошу молотком.

— Да, — сказала я.

— Полосатый ночной?! — Его голос стал ещё громче. — У меня дед полосатого держал! Лет сорок назад! Он нам крышу поджёг! Случайно, правда. Но крыша сгорела! Красиво горела, надо сказать. Синим пламенем!

— Я буду осторожна, — пообещала я.

— Надеюсь! А то у меня тут всё горит и так! Без драконов!

Он рассмеялся — грохотом, от которого я почувствовала, как вибрирует пол.

— Так что привело? — спросил он, утирая пот с лба рукавом (рукавом, который был таким грязным, что от вытирания пота на лбу осталась копотная полоса).

— Печь, — сказала я. — Магическая. Для кондитерской.

— Кондитерской! — Он обрадовался так, будто я предложила ему построить космический корабль. — Великолепно! Я обожаю кондитерские! Торты! Пирожные! Всё такое! Жена говорит, что у меня будет диабет. Я говорю — зато счастливый!

— Вы едите много сладкого? — спросила я.

— Каждый день! Пироги из «Бурштейна» — моя слабость. Ягодный — мой фаворит. Но если бы кто-нибудь делал ТОРТЫ... — он протянул слово с таким чувством, будто мечтал о тортах всю жизнь, — — я бы был первым клиентом. Каждый день. Без выходных.

— Я буду делать торты, — сказала я.

— Ты?! — Он посмотрел на меня — снизу вверх, потому что я была ему по грудь. — Ты — кондитер?

— Да.

— Настоящий?

— Настоящий.

— Который делает НАСТОЯЩИЕ торты? Многослойные? С кремом? С глазурью?

— Со всем, — сказала я. — И ещё — эклеры. Тарты. Макаруны. И шоколад.

— Шоколад?! — Его брови достигли линии роста волос. — Что это?!

— Вы узнаете, — сказала я. — Когда откроюсь. Первым.

— Первым?!

— Первым. Бесплатный кусок. За печь.

Кузнец посмотрел на Кэла. Кэл пожал плечами.

— Она такая, — сказал он. — Сразу к делу.

— Мне нравится! — воскликнул кузнец. — Люди, которые сразу к делу, — лучшие люди! Садись, расскажи! Какую печь? Какого размера? Магическую на мане?

— Магическую, — подтвердила я. — Стабильная температура. Желательно — с регулировкой. Для выпечки критично: одно градус — и бисквит не поднимется.

— С регулировкой! — Он кивнул с видом профессионала, получившего техническое задание. — Могу. Делал такие. Для пекарен, для трактиров, для... — он замялся, — ...для одного аптекаря, который готовил зелья. Но это секрет.

— Не буду спрашивать, — сказала я.

— Лучше не надо. Так! Печь магическая, регулировка температуры, размер... какой размер?

Я описала. Не в лунных или дюймах — в тортах. Печь должна вмещать три уровня противней. Температура — от «едва тёплая» до «почти раскалённая». Форма — стандартная, с дверцей и смотровым стеклом (в магическом варианте — кристаллическим).

— Стекло? — переспросил кузнец. — Кристаллическое?

— Да. Чтобы видеть процесс. Не открывать дверцу — не терять тепло.

— Умно! — одобрил он. — Я делал такие! Для кондитеров! Для... — он замялся снова, — ...одного кондитера в столице. Он заказал и не забрал. Печь стоит у меня на складе. Готовая.

Я замерла.

— Готовая? — переспросила я.

— Готовая. Ровно такая, как ты описала. Три уровня, регулировка, кристаллическое стекло. Стоит и ждёт.

— Сколько?

— Обычно — тридцать. Но раз ты обещала торт... — он прищурился, — ...двадцать пять.

— Двадцать пять, — повторила я. — Вместо тридцати.

— И торт. Каждую неделю. Первый месяц.

— Каждую неделю?!

— Я люблю торты!

Я посмотрела на Кэла. Он пожал плечами.

— Соглашайтесь, — сказал он. — Это выгодно.

— Двадцать пять лунных и торт каждую неделю, — сказала я. — Отсрочка оплаты?

— Нет отсрочки, — сказал кузнец. — Но! — он поднял палец, такой же толстый, как моя рука, — — я могу дать в рассрочку. Пять лунных в месяц. Пять месяцев. Без процентов.

— Почему без процентов?

— Потому что я не банкир. Я кузнец. Мне нужны деньги, но мне не нужны проценты. Проценты — это скучно.

Я протянула руку. Он пожал — осторожно, но крепко. Чуть не сломав мне пальцы.

— Договорились! — сказал он. — Забирайте печь завтра. Я привезу на телеге. Куда?

— Площадь Цветочная. Рядом с «Бурштейном».

— Рядом с «Бурштейном»?! — Он расхохотался. — Это будет ВЕЛИКОЛЕПНО! Конкурент!

— Не конкурент, — сказала я. — Сосед.

— Сосед! — повторил он. — Мне нравится! Завтра привезу!

Мы вышли из кузницы. Солнце клонилось к закату. День прошёл в беготне — агент, кузнец, а ещё мы зашли к торговцу ингредиентами, которого знал Кэл. Торговец — тихий, подозрительный мужчина с козлиной бородкой — согласился дать ингредиенты в долг, но с одним условием: оплата через месяц. Сумма — десять лунных за стартовый набор. Мука, сахар, масло, яйца, сливки. Без шоколада (его не было), без экзотики (её тоже не было), но — база.

— Итого за день, — сказала я, сидя на скамейке дома Кэла и глядя на свой список. — Помещение — ждём ответ через три дня. Печь — завтра, двадцать пять в рассрочку. Ингредиенты — через неделю, десять в долг. Персонал — Несса, ждёт звонка. Лицензия — через две недели, если повезёт.

Глава 7. Налоговая пришла

Я проспала десять часов. Десять. Часов. Без перерыва, без снов, без пробуждений. Просто — провалилась в темноту и всплыла только тогда, когда Дракоша снова сел мне на лицо.

— Дракоша, — сказала я, не открывая глаз. — Если ты сделаешь это ещё раз — я научу тебя летать. С крыши.

Он фыркнул. Слез. Сел на грудь и смотрел.

Я открыла глаза. Утро. Солнце. Запах — не каша, нет. Запах... кекса. Вчерашний, остаточный, но всё ещё здесь, витавший в воздухе как воспоминание.

Я вспомнила вчерашний вечер и улыбнулась. Первая выпечка в Элларии. Удачная. Почти удачная. Кекс получился — не идеальным, но настоящим. Кэл засмеялся. Графит сказал, что кекс лучше рыбы. Дракоша ел, не отрываясь. Гном-копир кивнул.

«Хороший день, — подумала я. — Вчерашний был хороший день.»

Спустилась вниз. Кухня — вчерашняя. Печь — остывшая, но тёплая. На столе — крошки. На подоконнике — Графит. В кресле — Кэл. Он читал. Опять. Кажется, он читал всегда, когда не варил кашу, не водил меня по Министерствам и не считал мои долги.

— Доброе утро, — сказала я.

— Утро, — ответил он, не поднимая глаз от книги. — Каша будет через десять минут. Не раньше. Я не люблю, когда торопят.

— Я не тороплю.

— Вы торопите мысленно. Я чувствую.

— Вы чувствуете мои мысли?

— Нет. Но вы стоите у двери с лицом человека, который хочет есть. Это — мысленная торопливость.

Я села. Подождала. Каша появилась через двенадцать минут (не десять — Кэл не торопился) и была такой же, как вчера и позавчера: золотистая, с ягодами, сладкая, с тем самым неопределимым привкусом.

Мы ели. Графит — мурлыкал. Дракоша — ждал свой кусок хлеба. Гном-копир — не появлялся (днём он не выходил, только ночью).

— Кэл, — сказала я, доев кашу. — Сегодня суббота?

— Суббота.

— Министерства работают?

— Нет. Суббота и воскресенье — выходные. Все Министерства закрыты. Кроме...

— Кроме?

— Кроме Административного Ада.

Я замер ла. Ложка зависла на полпути ко рту.

— Что?

— Административный Ад, — повторил Кэл. — Межмерная налоговая инспекция. Они работают всегда. Без выходных, без праздников, без перерывов. Круглый год. Круглые сутки.

— Вы шутите?

— Нет.

— Налоговая работает без выходных?

— В вашем мире — нет?

— В моем мире налоговая работает по графику. Иногда — по записи. Но не КРУГЛОСУТОЧНО.

— В Элларии — круглосуточно. Потому что нарушения не спят.

— Нарушения не спят, — повторила я. — Это самый страшный лозунг, который я слышала.

— Это не лозунг. Это реальность.

Я поставила ложку.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что... — он помолчал. Посмотрел на дверь. Потом на меня. Потом снова на дверь. — Потому что, когда я проснулся сегодня утром, я почувствовал ману на пороге.

— Ману на пороге?

— Ману оставляет следы. Как... запах. У каждого существа — своя мана. У драконов — оранжевая. У магов — синяя. У говорящих животных — фиолетовая. У... — он замолчал, — ...у инспекторов Административного Ада — серая.

— Серая?

— Серая. Холодная. Пахнет бумагой.

— И вы почувствовали это на пороге?

— На пороге. Сегодня утром. Кто-то приходил ночью. Смотрел. И ушёл.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не страх — нет. Что-то другое. Предчувствие. То самое чувство, которое бывает перед экзаменом, перед проверкой, перед тем, как в дверь стучит человек в форменной одежде и говорит: «Добрый день, мы из...»

Стук в дверь.

Я подпрыгнула на стуле. Графит открыл оба глаза. Дракоша фыркнул — испуганно, с искрами. Даже книга в руках Кэла дрогнула.

— Не открывайте, — сказал Кэл тихо.

— Почему?

— Потому что я знаю, кто это.

— Кто?

Он не ответил. Потому что стук повторился — громче, настойчивее, с ритмом, который не предполагал отказа. Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Три удара.

— Это Милдред, — сказал Кэл.

— Кто?

— Милдред. Инспектор Административного Ада. Класс — высший. Ранг — главный. Стаж — двадцать два года. Жалоб — ноль. Нарушений — ноль. Проверок пройдено — тысяча триста двенадцать. Проверок провалено — ноль.

— Ноль?

— Ноль. Она — совершенная. Бюрократически совершенная. Она находит нарушения там, где их нет. Она находит штрафы там, где нечему штрафовать. Она находит формы, которые вы не заполняли, даже если таких форм не существует. Она — лучшая в своём деле. И она — худшее, что может случиться с предпринимателем.

Стук повторился. Четыре удара. Без паузы.

— Она знает, что мы здесь, — сказал Кэл. — Не открыть — хуже.

Он встал. Подошёл к двери. Открыл.

На пороге стояла женщина.

Ей было, наверное, лет пятьдесят. Нет — определить возраст было невозможно. Лицо — гладкое, без морщин, но с тем особенным выражением, которое приходит не с годами, а с опытом. Выражение человека, который видел всё и ничему не удивляется. Глаза — серые, спокойные, с тонкой линией бровей. Волосы — собранные в тугой узел, без единого выбившегося волоска. Одежда — тёмно-серая, форменная, с серебряными пуговицами и значком на лацкане. На значке — символ, который я не могла прочитать, но почувствовала: он был холодным. Не температурно — энергетически. Как мороз.

В руке — папка. Толстая, кожаная, с застёжкой. В другой руке — перо. Настоящее, птичье, с чернильницей на поясе.

Она улыбалась.

Это была самая страшная улыбка, которую я видела в жизни. Не злая. Не угрожающая. Просто — улыбка. Тёплая, приветливая, абсолютно искренняя. Улыбка человека, который искренне любит свою работу и искренне хочет помочь.

— Доброе утро! — сказала она голосом, от которого хотелось улыбнуться в ответ, несмотря ни на что. — Меня зовут Милдред. Я из Административного Ада. Межмерная налоговая инспекция, отдел контроля за деятельностью иностранных лиц. Я пришла с плановой проверкой!

— Плановой? — переспросил Кэл. — Без уведомления?