Попаданка: Репутация исчадия ада

Глава 1. Начало ада для попаданки

Первый звук, который она услышала, был тихий, настойчивый плач. Он вился где-то на границе сознания, надоедливый, как комар. Потом пришла боль. Не острая, а тупая, разлитая по всему телу, будто её переехал каток, оставив лишь тяжёлую, ноющую массу.

Луиза медленно открыла глаза.

И тут же захотела закрыть их снова.

Над ней простирался не просто потолок. Это был шедевр лепнины — херувимы, розы и причудливые завитки, отливавшие в полумраке призрачным золотом. Они плясали в свете дрожащих свечей, установленных в массивном канделябре рядом с… с её кроватью. Кроватью, больше похожей на погребальный саркофаг какого-нибудь древнего короля, с готическими колоннами и тяжёлым балдахином из тёмного бархата.

«Где я?»

Мысль была кристально ясной и от того ещё более ужасающей. Она попыталась приподняться на локтях, и тело пронзила новая волна боли, на этот раз в висках. Она с трудом сглотнула. Горло пересохло.

Плач у её изголовья оборвался.

— Ваша светлость? Вы… вы пришли в себя?

Луиза повернула голову. Это далось с невероятным усилием. Рядом с кроватью, на коленях, застыла юная девушка в простом тёмном платье и белоснежном чепце. Её лицо было распухшим от слёз, а в широких глазах застыла смесь надежды и животного страха.

— Воды, — прохрипела Луиза.

Девушка вздрогнула, словно получив удар кнутом, и тут же бросилась к столику, где стоял серебряный кувшин. Её руки дрожали, когда она наливала воду в такой же серебряный бокал.

Луиза с жадностью прильнула к прохладной влаге. Вода была единственным, что казалось реальным в этом безумии. Она огляделась. Комната… нет, не комната. Покои. Огромные, залитые мрачным величием. Стены, обитые тёмным шёлком, тяжёлая дубовая мебель, гобелены, изображающие мрачные охотничьи сцены. Всё кричало о баснословном богатстве и… чужом.

Она посмотрела на свои руки, всё ещё сжимавшие бокал. Длинные, изящные пальцы, белая, ухоженная кожа без единого намёка на знакомую родинку на указательном пальце. Никакого кольца, это были чужие руки.

Паника, сдерживаемая до сих пор, рванула наружу, ледяным потоком затопив сознание.

— Что происходит? — её голос прозвучал чужим, низким и мелодичным, с непривычными аристократичными интонациями. — Кто я?

— Ваша светлость, герцогиня Элиана де ла Марк, — быстро, почти шёпотом, ответила служанка, снова опускаясь на колени. Её глаза снова наполнились слезами. — О, ваша светлость, это я, Риана. Вы… вы не узнаёте меня? После той ужасной ссоры с герцогом…

Герцогиня, Элиана, ссора. Слова обрушивались на Луизу, как камни. Она сжала виски, пытаясь выдавить хоть крупицу памяти, которая принадлежала бы ей. Элиане. Вместо этого в голове пронесся обрывок: гневное мужское лицо, искажённое яростью, холодные, как сталь, глаза. И громоподобный голос, от которого закладывало уши: «С меня довольно. Конец».

Она содрогнулась.

— Какой ссоры? — спросила она, чувствуя, как её собственный голос дрожит. — Что я сделала?

Риана потупила взгляд, её пальцы бессильно теребили край фартука.

— Вы… вы не помните? Герцог… он пришёл в такую ярость. Он сказал, что вы перешли все границы. Что ваше поведение… невыносимо. Что вы… — она замолчала, сглатывая. — Что вы публично опозорили его и его дом.

— И что? — прошептала Луиза, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

— Он приговорил вас к ссылке, ваша светлость. Пожизненному заточению в Северном поместье, — голос Рианы сорвался на писк. — Завтра утром вас должны увезти. Он сказал, что никогда больше не желает видеть вас в столице.

Луиза откинулась на подушки, ощущая, как комната плывёт. Пожизненное заточение. За что? За то, что она сделала в чужом теле, о котором ничего не знала? Это был кошмар. Худший, чем любая болезнь.

— Но… но я же ничего не помню, — растерянно сказала она. — Может, он ошибается? Может, всё можно объяснить?

Риана покачала головой, и в её глазах вспыхнул странный, почти фанатичный огонёк.

— Он не станет слушать, ваша светлость! Он тиран! Чудовище! Он всегда вас ненавидел, искал лишь повода, чтобы избавиться! Он никогда не понимал вашу светлую душу!

Слова служанки, полные жара и убеждённости, падали на благодатную почву отчаяния. Луиза цеплялась за них, как утопающий за соломинку. У неё не было ничего. Ни памяти, ни прошлого, ни будущего. Только этот роскошный гроб опочивальни и приговор жестокого мужа, чьё лицо она смутно помнила лишь в гримасе гнева.

«Тиран. Чудовище».

Эти слова стали её единственной правдой. Её единственным ориентиром в этом перевёрнутом мире.

— Что же мне делать? — прошептала она, глядя в потолок, где херувимы с каменными лицами взирали на её отчаяние.

— Вам нужно с ним поговорить, ваша светлость! Умолять его о пощаде! — страстно прошептала Риана, придвигаясь ближе. — Вы должны попытаться. Вы же невинны! Вы — ангел, а он…

Дверь в покои с глухим стуком распахнулась.

В проёме, залитый светом из коридора, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмном, безупречно сидящем камзоле. Его лицо, с резкими, словно высеченными из гранита чертами, не выражало ровным счётом ничего. Только холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод. Его глаза, цвета старого серебра, медленно скользнули по служанке, заставив её съёжиться и отползти в тень, а затем остановились на Луизе.

В них не было ни капли гнева. Только бездонное, абсолютное презрение.

Луиза почувствовала, как весь воздух уходит из лёгких. Это был он. Герцог. Её муж. Тот самый тиран.

И глядя в эти безжалостные глаза, она с абсолютной, животной ясностью поняла: Риана была права.

Её новая жизнь началась в немилости. И её единственный враг, единственное препятствие на пути к свободе, сидело в этих каменных чертах и смотрело на неё взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

Глава 2. Первая встреча с чудовищем

Он не двинулся с места, не изменил позы, но его молчаливое присутствие заполнило собой всю громадную опочивальню, вытеснив воздух и заставив свечи меркнуть. Казалось, темнота за его спиной сгустилась и подчинилась его воле.

Луиза инстинктивно вжалась в шелковые подушки, сердце заколотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком отдаваясь в висках. Это был не просто страх. Это было первобытное, животное чувство добычи, почувствовавшей взгляд хищника.

Риана, застывшая на коленях, издала тихий, похожий на писк мыши звук и прижалась лбом к резной ножке кровати, словно пытаясь стать совсем маленькой и невидимой.

— Ты… пришла в себя.

Голос герцога был таким же, как и его взгляд, — холодным, ровным, лишенным каких бы то ни было эмоций. В нем не было ни вопроса, ни удивления, ни злорадства. Констатация факта. Камень, упавший в бездонный колодец.

Луиза попыталась сглотнуть, но горло было пересохшим намертво. Она судорожно сжала пальцы на тяжелом бархатном одеяле, пытаясь найти в нем хоть какую-то опору.

— Я… — ее собственный голос прозвучал хрипло и несмело, разрушая жуткую тишину. Она заставила себя поднять взгляд и снова встретиться с его глазами. Серебряные глаза. Глаза зимнего волка. — Я не понимаю… что происходит.

Одна из его темных бровей едва заметно дрогнула. Едва уловимое движение, но в нем читалось столько презрительного скепсиса, что по спине Луизы пробежала ледяная дрожь.

— Не понимаешь? — он повторил ее слова, и они зазвучали как насмешка. Он медленно, не спеша, сделал несколько шагов вглубь комнаты. Его сапоги, отливавшие матовым черным светом, глухо стучали по темному паркету. Каждый шаг отдавался в тишине, как удар молота о наковальню. — Утонченная ложь, Элиана? Или новая игра? Ты всегда была мастерицей по части театральных представлений.

Он остановился в нескольких футах от кровати. От него пахло холодным ночным воздухом, конской сбруей и чем-то еще… дорогим, мужским, опасным. Дубленой кожей и пряным одеколоном.

— Это не игра! — вырвалось у Луизы, и в голосе ее прозвучала искренняя, неподдельная отчаянная мольба, которую она сама не ожидала. — Я правда не помню! Я не помню, что случилось, не помню, что я сделала! Пожалуйста…

Он рассмеялся. Короткий, сухой, без единой нотки веселья звук, больше похожий на лязг стали.

— «Пожалуйста»? — он склонил голову набок, изучая ее с видом натуралиста, разглядывающего редкое, но отвратительное насекомое. — Как трогательно. И как несвойственно для тебя. Обычно ты предпочитаешь требовать, а не просить. Ты теряешь хватку, моя дорогая супруга.

Слово «супруга» в его устах прозвучало как самое горькое оскорбление.

— Кассиан… — прошептала она, отчаянно пытаясь вспомнить его имя, которое, должно быть, знала Риана. Имя сорвалось с ее губ само собой, интуитивно. И это стало ошибкой.

Его лицо, до этого момента бывшее лишь холодной маской, на мгновение исказилось. В серебряных глазах вспыхнула быстрая, как всполох молнии, ярость. Он сделал еще один шаг, и теперь она в деталях различала резкую линию его скул, жесткую складку у губ, темные волосы, собранные у затылка в короткий хвост.

— Не смей, — его голос упал до опасного, змеиного шепота, в котором зазвенела сталь. — Не смей произносить мое имя своими устами, которые столько лет изливали лишь яд и ложь. Ты лишилась этого права. Навсегда.

Луиза отпрянула, словно от удара. Слезы, которые она сдерживала от страха и беспомощности, наконец вырвались наружу и покатились по щекам, горячие и соленые. Она не пыталась их смахнуть.

— Но что я сделала? — всхлипнула она, чувствуя, как потерялась всякая надежда на диалог. — Я проснулась здесь, в этом теле, и мне говорят, что я чудовище, которое заслужило пожизненную ссылку! Дай мне шанс все объяснить!

— Объяснить? — он выпрямился во весь свой внушительный рост, и его тень накрыла ее с головой. — Ты уже все «объяснила». Своим поведением все эти годы. Своими насмешками. Своими… интригами. Публичное унижение, которое ты устроила, было последней каплей. Мое решение окончательно и обсуждению не подлежит.

Он бросил взгляд на Риану, все еще трепещущую у кровати.

— Встань, — его приказ прозвучал тихо, но с непререкаемой силой, не терпящей ослушания. — И выйди.

Служанка, не поднимая глаз, поднялась с колен и, почти согнувшись пополам, пулей выскочила из комнаты, бросив свою госпожу на произвол судьбы.

Дверь с мягким, но окончательным щелчком захлопнулась.

Они остались одни. Монстр и его жертва.

— Завтра на рассвете тебя отвезут в Северное поместье, — произнес герцог, его голос снова стал ровным и безжизненным. — Ты будешь содержаться под строжайшим замком. У тебя не будет свиты, не будет развлечений, не будет связи с внешним миром. Ты проведешь там остаток своих дней, в тишине и одиночестве, в размышлениях о том, что ты натворила. Это более милосердная участь, чем ты заслуживаешь.

Луиза смотрела на него, и ее охватило странное, почти гипнотическое оцепенение. Его холод был страшнее любой ярости. В его словах не было злобы, не было желания мстить. Была лишь ледяная, неумолимая уверенность в своей правоте и ее виновности.

И в этот момент, глядя в его бездонные серебряные глаза, в которых не было ни искры тепла или человечности, Луиза окончательно и бесповоротно поверила.

Она поверила, что он чудовище.

А она невинная жертва, попавшая в сети тирана по чудовищной ошибке судьбы.

Ее губы задрожали. Страх начал медленно, коварно переплавляться в горечь и отчаяние, а отчаяние — в гнев. Гнев на этого человека, который обрек ее на страшную участь, даже не выслушав.

— Я… ненавижу тебя, — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучали не слезы, а хрустальная, звенящая ненависть.

Он замер. На его лице ничего не изменилось, но Луиза почувствовала, как воздух вокруг снова сгустился. Он смотрел на нее, и в его взгляде, в самый последний момент, промелькнуло что-то неуловимое. Не сомнение, нет. Скорее… легкое недоумение. Искренность ее ненависти, ее абсолютный, не наигранный ужас, казалось, на секунду поколебали его железную уверенность.

Глава 3. В объятиях льда и стали

Дверь за его спиной закрылась с тихим, но окончательным щелчком, похожим на удар крышки гроба. Звук этот отозвался в оглушающей тишине покоев, ставшей вдруг еще более гнетущей, чем прежде. Луиза сидела на кровати, не в силах пошевелиться, ее пальцы все так же судорожно впивались в бархатное одеяло, будто это была единственная связь с реальностью.

Слезы текли по ее щекам беззвучно, оставляя на шелке подушки соленые влажные следы. Она не всхлипывала, не рыдала, ее тело было слишком опустошено для таких ярких эмоций. Сквозь нее будто прошел ураган, оставив после себя лишь ледяной осколок в груди и оглушительный звон в ушах.

«Чудовище. Он и вправду чудовище».

Эта мысль крутилась в голове, навязчивая и неизбежная, как приговор. Его лицо, его голос, его ледяное, безжизненное презрение — все складывалось в единую, неоспоримую картину. Риана была права. Она, Луиза, попала в ловушку, расставленную холодным, бездушным тираном.

Она медленно подняла руки перед лицом. Длинные, бледные, изящные пальцы незнакомки. Ее пальцы теперь. В них не было ни силы, ни надежды. Только отзвук той ярости, что заставила их сжаться в кулаки, когда она прошептала: «Я ненавижу тебя».

И его ответ. Тихий, безжалостный. «Это взаимно».

Стук в дверь, тихий и робкий, заставил ее вздрогнуть. Прежде чем она успела ответить, дверь приоткрылась, и в щель просунулось бледное, испуганное лицо Рианы.

— Ваша светлость? — ее голос дрожал. — Мне… можно войти?

Луиза лишь кивнула, не в силах вымолвить слова.

Девушка проскользнула внутрь, прижав к груди сверток из темной ткани. Она двигалась на цыпочках, словно боясь разбудить невидимое зло, притаившееся в углах.

— Я принесла вам кое-что, ваша светлость, — прошептала она, подходя к кровати. — Платье для дороги. Простое, шерстяное и плащ. На севере… на севере очень холодно.

Она развернула сверток, и Луиза увидела платье тусклого серо-коричневого цвета, без единого украшения, и тяжелый, потертый плащ из грубой шерсти. Рядом с роскошью, что ее окружала, эти вещи выглядели как одежда нищенки. Символ ее нового статуса. Статуса изгнанницы.

— Он… он действительно это сделает, правда? — тихо спросила Луиза, глядя на платье. — Отправит меня в эту… эту ледяную тюрьму?

Риана опустила голову, ее плечи сгорбились.

— Герцог Кассиан никогда не отступает от своего слова, — ответила она с горькой покорностью в голосе. — Его воля закон для всех. Он… он безжалостен, когда дело касается чести. А вы… вы ее публично попрали. Хотя это и не ваша вина! — тут же воскликнула она, и в ее глазах снова вспыхнул тот странный огонек. — Он просто искал повод! Все эти годы он искал повод сломать вас, ваша светлость! Потому что вы были слишком яркой, слишком сильной, слишком прекрасной для него!

Луиза слушала эти пламенные речи, и лед в ее груди понемногу таял, сменяясь горьким, но живительным чувством праведного гнева. Да. Так оно и было. Она видела это в его глазах. Он ненавидел ее. Ненавидел с первой секунды. Ее попытка поговорить, ее слезы, ее непонимание — все это он воспринял как новую уловку, как спектакль. Он не хотел слушать. Он хотел наказать.

— Что я сделала? — снова спросила она, но на этот раз ее вопрос был обращен не к нему, а к единственному союзнику. — Риана, что именно я сделала? Что значит «публично опозорила»?

Горничная заерзала, опустив взгляд.

— Было торжество в честь победы герцога на западных границах, — начала она неохотно. — Вы… вы позволили себе несколько резких замечаний в адрес его стратегии. А потом… потом вы публично усомнились в храбрости его покойного друга, маркиза де Вальера. Сказали, что он пал не в честном бою, а потому что был пьян и упал с лошади.

Луиза содрогнулась. Даже с ее ограниченными знаниями о местных нравах она понимала, что подобное оскорбление — особенно в адрес павшего воина было неслыханным и чудовищным.

— Но… зачем? Зачем я это сделала? — прошептала она в ужасе.

Риана пожала плечами, ее лицо выражало искреннее недоумение.

— Вы всегда говорили то, что думаете, ваша светлость. Вы никогда не боялись говорить правду в лицо сильным мира сего. Герцог… он этого не выносил. Он ненавидит любую тень неподчинения. А ваш поступок он воспринял как личное оскорбление. Как плевок в лицо ему и всей его чести.

Правда и непокорность. Луизе хотелось верить в этот образ. В образ сильной, гордой женщины, сломленной тираном за то, что она посмела иметь свое мнение. Это было горько, но благородно. Это давало ей опору и смысл в этом хаосе.

— Он не оставил мне выбора, — тихо сказала Луиза, глядя на свои руки. — Он даже не попытался понять.

— Он и не станет, ваша светлость, — с горячностью прошептала Риана, опускаясь на колени рядом с кроватью и беря ее холодную руку в свои. — Но вы должны быть сильной. Вы должны выжить. Ради себя. Ради… ради справедливости. Он не может сломить ваш дух. Никогда!

Ее слова, полные юного, фанатичного жара, согревали Луизу лучше любого плаща. В этом ледяном, враждебном мире у нее был один-единственный человек, который верил в нее. Кто видел в ней не монстра, а жертву.

Луиза медленно сжала пальцы Рианы в ответ.

— Что будет в этом поместье? — спросила она, и в ее голосе уже слышалась не только безнадежность, но и крошечная, едва зародившаяся искра решимости.

— Это старое, мрачное место, ваша светлость. Холодное и сырое. Слуги там угрюмые, преданные только герцогу. Но я буду с вами! — воскликнула Риана. — Я ваша горничная! Я не оставлю вас! Вместе мы все преодолеем.

У Луизы снова выступили слезы на глазах, но на этот раз от благодарности.

— Спасибо, Риана, — прошептала она. — Без тебя я… я бы совсем потерялась.

— Все будет хорошо, ваша светлость, — девушка улыбнулась ей ободряюще, но ее улыбка не достигла глаз, в которых по-прежнему пряталась тень страха. — Вам нужно отдохнуть. Попытаться поспать. Рассвет наступит совсем скоро.

Она помогла Луизе лечь, накрыла ее одеялом и, погасив все свечи, кроме одной, удалилась, оставив ее в полумраке.

Дорогим и любимым читателям

Доброго времени суток, дорогие читатели!

Рада приветсвовать Вас в своей новинке и очень надеюсь, что она понравится Вам и оставит неизгладимый след в вашей душе.

Аннотация к книге "Попаданка: Репутация исчадия ада"

Проснуться в теле герцогини, которую собственный муж приговорил к ссылке за невыносимый характер, — не та новая жизнь, о которой мечтала Луиза. Единственный ее союзник служанка, рисующая образ невинной жертвы и жестокого тирана. Но чем больше Луиза пытается искупить чужие грехи, тем яснее становится ужасающая правда: её главный враг не хладнокровный муж, а горькое осознание, что её единственная защитница лгунья, а все прошлые «преступления» оказались правдой.

Моя книга является участницей замечательного зимнего литмоба:

“Ты - хороший, я - плохая”

Глава 4. Последняя аудиенция

Серый, безрадостный свет раннего утра пробивался сквозь тяжелые шторы, окрашивая роскошные покои в цвет пепла. Луиза не спала. Она сидела на краю кровати, уже облаченная в то самое простое шерстяное платье, которое принесла Риана. Ткань была грубой и колючей, неприятно отзываясь на каждом движении. Плащ лежал свернутой глыбой рядом, словно саван, ожидающий своего часа.

Риана, бледная и молчаливая, заплетала ее непривычно длинные волосы в простую, строгую косу. Ни зеркала, ни украшений. Ни намека на былое величие. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь трепетом единственной оставшейся свечи и тяжелым дыханием Луизы.

— Готовы ли вы, ваша светлость? — тихо спросила горничная, закрепляя последнюю прядь.

Готовность. Какое странное слово. Как можно быть готовой к пожизненному заточению?

— Нет, — честно ответила Луиза, сжимая пальцы в коленях. — Но у меня есть выбор?

Дверь в покои распахнулась без предупреждения. На пороге стояли двое стражников в латах с гербом де ла Марк — вздыбленный серебряный грифон на черном поле. Их лица были непроницаемы.

— Герцогиня, — произнес один из них, старший, с шрамом через бровь. Его голос был глухим и лишенным всяких эмоций. — Герцог жалует вам последнюю аудиенцию перед отъездом. Прошу следовать за нами.

Сердце Луизы упало где-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой. Последняя аудиенция. Зачем? Чтобы насладиться ее унижением? Чтобы бросить ей в лицо новые обвинения?

Риана метнула на нее испуганный взгляд, полный немого вопроса. Луиза сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и медленно поднялась.

— Я готова, — сказала она, и ее голос прозвучал удивительно твердо.

Она двинулась за стражами, не оглядываясь на опочивальню, ставшую ей на одну ночь и тюрьмой, и пристанищем. Риана робко последовала за ними на почтительном расстоянии.

Они шли по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам герцогской резиденции. Гобелены, портреты суровых предков, мраморные статуи, все это мелькало перед глазами Луизы расплывчатым пятном. Она чувствовала на себе взгляды немногочисленной прислуги, встречавшейся по пути — любопытные, испуганные, а порой и злорадные. Падение герцогини Элианы, должно быть, было пиром для сплетниц.

Стражи остановились перед массивной дубовой дверью, инкрустированной железом.

— Кабинет герцога, — коротко бросил старший стражник и отворил дверь.

Луиза переступила порог.

Кабинет был таким же, каким она и представляла себе логово Кассиана: огромное помещение, залитое холодным утренним светом из высоких стрельчатых окон. Стены, уставленные книжными шкафами до самого потолка. Массивный дубовый стол, заваленный картами и свитками и тяжелый, почти осязаемый запах старой кожи, пергамента и чего-то металлического, может, оружия, может, просто его ледяного присутствия.

Он стоял у камина, в котором тлели догорающие угли, спиной к ней. Он был одет в темный, лишенный каких-либо украшений дорожный камзол, и его осанка, прямая и негнущаяся, говорила о готовности к долгому пути. Ее пути в ад.

Дверь тихо закрылась за ее спиной, оставив их наедине.

Он не поворачивался. Секунды тянулись, превращаясь в мучительные минуты. Луиза стояла посреди ковра, чувствуя, как колени вновь предательски подкашиваются. Она сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала собраться.

— Вы… хотели меня видеть, ваша светлость? — наконец выдавила она, и тишина в кабинете лопнула, как пузырь.

Он медленно обернулся.

Его лицо было уставшим. Темные тени под глазами выдавали бессонную ночь. Но усталость не смягчила его черты, а лишь заострила их, сделав еще более жесткими и отчужденными. Его серебряные глаза скользнули по ее фигуре, облаченной в убогое платье, и в них не вспыхнуло ничего — ни жалости, ни удовлетворения.

— Я изменил условия твоего содержания, — произнес он ровным, лишенным интонации голосом, словно зачитывал доклад. — Приказ теперь гласит: «Содержать под стражей, но не лишать необходимого. Наблюдать и докладывать».

Луиза застыла, не веря своим ушам. Что это? Капля милосердия в океане его жестокости? Или очередная ловушка?

— Зачем? — прошептала она, не в силах сдержаться. — Чтобы продлить мои мучения? Чтобы наблюдать, как я медленно схожу с ума в одиночестве?

Впервые за все их короткие, ужасные встречи, его взгляд задержался на ее лице чуть дольше. Он изучал ее и искал что-то.

— В твоих глазах вчера был ужас, — тихо сказал он. — Непритворный. Я много лет видел в них лишь ненависть, презрение или расчетливую ложь. Но не животный, детский ужас. Это… ново.

В его голосе прозвучала неуверенность. Легкая, как дуновение ветра, но она была. И это задело в Луизе какую-то потаенную струну. Воспоминание о вчерашнем разговоре с Рианой, о тех ужасных поступках, в которых ее обвиняли, всплыло в памяти.

— Может быть… — начала она, и голос ее дрогнул, — может быть, вы не знаете всей правды? Может, все было не совсем так, как вам сказали?

Его лицо снова застыло в ледяной маске. Та тень сомнения, что мелькнула было, исчезла без следа.

— Я знаю все, что мне нужно знать, — отрезал он. — Я видел последствия. Я слышал слова из твоих же уст. Твои поступки говорили достаточно громко, Элиана.

Отчаяние, горькое и беспомощное, снова накатило на нее. Он не верил. Он никогда не поверит.

— Я не прошу прощения за то, чего не помню! — голос ее сорвался, в нем зазвенели слезы и накопившаяся ярость. — Я прошу лишь о шансе! Шансе понять! Но вы… вы уже все для себя решили. Вы — судья, присяжные и палач в одном лице. Вы просто хотите избавиться от меня, как от надоевшей вещи!

Он смотрел на нее, и в его взгляде снова появилось то самое недоумение, смешанное с раздражением.

— Ты всегда была мастером слов, — произнес он холодно. — Искусно вплетала полуправду в паутину лжи. Но на этот раз… на этот раз игра слишком прозрачна, даже для тебя. Она надета на тебя, как чужая одежда, и сидит она на тебе неуклюже.

Глава 5. Дорога в никуда

Солнце, поднявшееся выше, не принесло тепла. Его свет был холодным и резким, безжалостно освещавшим внутренний двор герцогской резиденции, вымощенный серым булыжником. В центре, словно позорный столб, стоял тяжелый крытый экипаж без окон, запряженный парой крепких, но невзрачных лошадей. Он больше напоминал тюремную карету, чем транспорт знатной особы.

Луиза, закутанная в грубый плащ, стояла рядом, чувствуя на себе тяжелые взгляды стражников. Риана, прижимая к груди небольшой узел с пожитками, нервно теребила его уголки, ее глаза бегали от экипажа к мрачным стенам замка и обратно.

— Садись, — старший стражник с шрамом открыл дверцу кареты, изнутри пахнуло сыростью и старым сеном.

Луиза бросила последний взгляд на высокие башни де ла Марк. Здесь, в этом холодном камне, она провела лишь одну ночь, но она перевернула всю ее жизнь. Теперь это место казалось ей одновременно и крепостью, и могилой. Чужой могилой, в которую ее хоронили заживо.

Она сделала шаг к экипажу, но в этот момент из главных ворот на внутренний двор выехал всадник. На вороном жеребце, чья шкура отливала синевой, сидел Кассиан.

Он был облачен в дорожный плащ, отороченный темным мехом, и смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы в их сторону. Его профиль на фоне утреннего неба казался высеченным из гранита — твердым, непроницаемым и бесконечно далеким. Рядом с ним скакало еще несколько всадников, его личная гвардия.

Они проехали через двор рысью, не замедляя хода, направляясь к главным воротам. Кассиан даже не взглянул на карету, на свою жену, которую отправляли в пожизненную ссылку. Он просто уезжал по своим делам, словно избавившись от назойливой помехи.

Это окончательное, унизительное безразличие обожгло Луизу сильнее, чем любая ярость. Оно было подтверждением всего, что говорила Риана. Он не просто наказывал ее. Он вычеркивал из своей жизни, сносил, как мусор.

Дверца кареты захлопнулась с глухим стуком, погрузив их с Рианой в полумрак. Скамья была жесткой, без какой-либо обивки. Экипаж дернулся с места, и через мгновение колеса загремели по булыжнику, вывозя их за ворота де ла Марк.

Луиза прижалась лбом к холодной деревянной стенке, закрыв глаза. Она слышала, как Риана тихо всхлипывала в углу.

— Он даже не посмотрел на нас, — сквозь слезы прошептала горничная. — Как на пустое место…

Луиза не ответила. Что можно было сказать? Она чувствовала то же самое. Ее существование было аннулировано. Оно не имело ни малейшей ценности в глазах того человека, который имел над ней абсолютную власть.

Они ехали долго. Сначала грохот мостовой сменился более глухим стуком колес по грунтовой дороге. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в кузове, медленно перемещался по полу кареты, отмечая время. Луиза не шевелилась. Она была парализована странным оцепенением, смесью ужаса, горечи и полной потери ориентации.

— Ваша светлость… — робко окликнула ее Риана. — Вам не нужно отчаиваться. Это его цель — сломить вас.

— Он в этом преуспел, — тихо, почти беззвучно ответила Луиза, не отрывая лба от дерева.

— Нет! — в голосе горничной снова зазвучал знакомый фанатичный жар. — Он может отнять у вас свободу, титул, богатство… но не вашу суть! Ту, которую он так ненавидел! Вашу гордость! Вашу силу!

Луиза медленно повернула голову. В полумраке она с трудом различала распухшее от слез лицо девушки.

— Какая сила, Риана? — ее голос был пустым. — Сила, которая привела меня в эту карету? Сила, которая заставила его возненавидеть меня? Какая от нее польза?

— Сила говорить правду! — страстно прошептала Риана, перебираясь на скамью ближе к ней. — Сила не склонять голову! Он ненавидел это! Он, вся его свита, они все как под копирку. Молчат, подчиняются, льстят. А вы… вы всегда были живы, настоящей. И он не мог этого вынести. Он солдат и он привык, чтобы ему подчинялись, а вы нет.

Слова служанки, как всегда, падали на благодатную почву. Они создавали образ. Образ женщины, которую Луиза могла бы уважать. За которую не было бы стыдно. Этот образ был ей необходим, как глоток воздуха, чтобы не задохнуться в трясине собственного отчаяния.

— Что я была за человек, Риана? — спросила Луиза, вглядываясь в смутные черты девушки в темноте. — Правдивая… но жестокая? Справедливая… но безрассудная?

Риана на мгновение замялась.

— Вы были… огнем, ваша светлость, — осторожно подобрала она слова. — Огонь может согреть, но может и обжечь. Вы не терпели лицемерия и глупости. А при дворе их больше всего. Да, вы могли быть резки. Но это потому, что вас окружали льстецы и трусы! А он… он просто тушил любой огонь, который не мог контролировать.

Луиза снова закрыла глаза, позволяя этим словам проникнуть в самое нутро. Огонь. Да, она чувствовала его внутри. Не огонь правды, о котором говорила Риана, а огонь гнева. Гнева на Кассиана. На его холодность. На его несправедливость. На его абсолютную, непоколебимую уверенность в ее виновности.

Этот гнев был единственным, что согревало ее в ледяном ознобе страха.

Карета резко накренилась, въехав в выбоину, и Луиза чуть не слетела со скамьи. Риана вскрикнула и ухватилась за ее руку.

— Ничего, ваша светлость, — прошептала она, не отпуская ее холодных пальцев. — Я с вами и мы вместе.

Ее прикосновение было единственным источником тепла в этом ледяном путешествии. Луиза не стала отдергивать руку. Она нуждалась в этой связи. В этом доказательстве, что она не совсем одна.

Они ехали еще несколько часов. День клонился к вечеру, свет в щелях становился золотистым, затем багровым, и наконец совсем исчез. Их остановила на ночлег в каком-то постоялом дворе. Стражники были вежливы, но непреклонны. Их поселили в одной комнате наверху, под замок, принесли простую еду — похлебку и черный хлеб.

Луиза сидела на жесткой кровати, глядя на пламя единственной свечи. За окном был чужой мир. Темный, незнакомый и враждебный. Мир, в котором у нее не было ни имени, ни прошлого, ни будущего.

Визуализация

Доброго дня, мои дорогие и любимые читатели!

Хочу показать Вам визуализацию наших героев, такими, какими вижу их я.

Вы, конечно же, в голове у себя их визуализировали... По-другому и быть не может)))

Героиня у нас нежная и ранимая, но временами очень стойкая. Со временем Вы увидите, сколько ей всего придется пройти. И даже тогда, когда будет казаться, что все наладилось)))

Герой же у нас военный, немного строгий, но узнав его получше, вы поймете, какой же он благородный и замечательный человек.. Но не для всех, конечно же)))

И еще одну красоту для Вас)

Я с трепетом пишу данную книгу и очень хочу, чтобы она Вам понравилась)

Самая лучшая награда для меня ваши комментарии и звезды. Так я буду в курсе, что Вам нравится моя книга. И не забываем подписаться, чтобы не пропускать еще больше новостей и новинок от меня)))

Глава 6. Ледяные объятия Северного поместья

Три дня в дороге слились в одно сплошное, серое полотно, вытканное из стука колес, скрипа кожаной сбруи и коротких, безрадостных привалов. Пейзаж за узкой щелью в стенке экипажа медленно менялся. Изумрудные луга и опрятные деревеньки уступили место холмистой, поросшей вереском местности, а затем и вовсе начались угрюмые хвойные леса, над которыми низко нависали свинцовые тучи. Воздух, проникавший внутрь, становился все холоднее и острее, обжигая легкие при каждом вдохе.

На четвертый день, ближе к вечеру, карета наконец остановилась. Дверца распахнулась, и Луизу ослепил тусклый, рассеянный свет. Перед ними, на вершине голого утеса, высилось Северное поместье.

Оно было именно таким, каким его описывали: мрачным, величественным и безрадостным. Темно-серый камень стен, почерневший от времени и влаги, впивался в небо остроконечными зубцами башен. Узкие, похожие на бойницы окна казались слепыми глазами. Никаких изящных балконов, никаких витых украшений — лишь суровая, функциональная мощь, призванная выдерживать осады и свирепые северные ветра.

— Выходите, — голос старшего стражника прозвучал глухо. Он и его напарник стояли по обе стороны от дверцы, создавая живой коридор, ведущий к тяжелым дубовым воротам, обитым кованым железом.

Луиза, одеревеневшая от долгой дороги, с трудом выбралась из экипажа. Ее ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за скрипучую дверцу. Риана, бледная и испуганная, тут же подхватила ее под локоть.

— Крепитесь, ваша светлость, — прошептала она, но ее собственные пальцы дрожали.

Ворота с оглушительным скрежетом, словно нехотя, распахнулись, и их встретил высокий, сухопарый мужчина лет пятидесяти, с лицом, испещренным морщинами, и пронзительными, бледно-голубыми глазами. Он был одет в темный, простой камзол, и его осанка была прямой и неуступчивой.

— Я Годрик, управитель поместья, — представился он, и его голос, низкий и хриплый, идеально гармонировал с окружающим пейзажем. Он склонил голову в формальном, лишенном всякого почтения поклоне. — Вам отведены покои в западной башне. Прошу следовать за мной.

Он развернулся и зашагал вперед, не удостоив новых прибывших ни единым взглядом. Луиза и Риана, подгоняемые стражами, последовали за ним.

Внутри поместье оказалось еще холоднее и мрачнее, чем снаружи. Каменные стены голых коридоров были сырыми на ощупь, и от них веяло запахом плесени, старого дыма и пыли. Под ногами скрипел грубый, некрашеный пол. Изредка им попадались слуги — угрюмые, молчаливые мужчины и женщины в темных одеждах, которые останавливались и опускали взгляды, пропуская их, но в их поклонах не было ни капли уважения, лишь холодная покорность и скрытое любопытство.

Они поднялись по узкой, винтовой каменной лестнице, где с трудом могли идти двое. Наконец Годрик остановился перед низкой дубовой дверью.

— Ваши апартаменты, — произнес он, отпирая массивным ключом замок с громким, неприятным лязгом. — Ужин вам будут приносить. Выход за пределы башни без моего сопровождения или сопровождения стражников запрещен.

Он отворил дверь, пропуская их внутрь, и захлопнул ее за их спинами. Последовал громкий щелчок — их заперли.

Комната… нет, это была не комната. Это была круглая башня с голыми каменными стенами, на которых кое-где висели потертые, некогда яркие гобелены, неспособные скрыть сырость. В камине, черном и холодном, лежало несколько полешек — явно на один раз. Узкая, похожая на монашескую кровать с тощим тюфяком, грубый деревянный стол, один стул и умывальник с медным тазом — вот и вся обстановка. Единственное окно, узкое и высокое, пропускало скудный серый свет, падавший на каменный пол.

Риана, осмотрев это убогое жилище, не выдержала и разрыдалась.

— Боже правый… Это же хуже, чем в тюрьме! — всхлипывала она, опускаясь на единственный стул. — Холодно… и пахнет могилой…

Луиза стояла посреди комнаты, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Она чувствовала то же самое — леденящий душу холод и давящую тяжесть отчаяния, но слез не было. Она была пуста. Ее тело, ее разум достигли предела, за которым уже не оставалось места для эмоций.

Она подошла к камину.

— Помоги мне разжечь огонь, — тихо сказала она Риане. Ее голос прозвучал странно спокойно.

Горничная, утирая слезы, кивнула и принялась помогать. Вскоре в камине затрещали хворостины, и в комнате заплясали первые, робкие тени. Жар был слабым, он не мог прогреть промерзшие насквозь стены, но сам факт живого огня немного поднял их дух.

В дверь постучали. Вошел один из стражников и, не говоря ни слова, поставил на стол деревянный поднос с двумя мисками похлебки, куском черного хлеба и двумя кружками воды. Затем так же молча удалился, снова заперев дверь.

Они ели молча, при свете огня. Похлебка была безвкусной, хлеб черствым, но это была еда. Топливо, чтобы выжить.

Когда они закончили, стемнело окончательно. Единственным источником света в башне был огонь в камине. Риана, изможденная, уснула прямо на стуле, склонив голову на стол.

Луиза подошла к окну. Оно было слишком высоко и узко, чтобы видеть что-либо, кроме клочка хмурого, затянутого тучами неба. Где-то там, за сотни миль, был герцог Кассиан. В своем теплом, светлом кабинете. Он отправил ее сюда умирать. Медленно. От холода, от тоски, от забвения.

Она положила ладонь на шершавый, холодный камень стены. Он был влажным и неприветливым.

«Хорошо, — подумала она, и мысль эта была тихой и окончательной, как обет. — Ты хотел, чтобы я исчезла, но я не исчезну. Я буду жить. Даже здесь. Даже в этом ледяном аду».

Она не знала, как. Не знала, зачем. Но инстинкт выживания, заглушенный сначала шоком, потом страхом и гневом, теперь начал медленно, упрямо подниматься из самых глубин ее существа.

Она повернулась от окна и посмотрела на спящую Риану. На тлеющие угли в камине. На эту убогую, страшную комнату.

Это была ее реальность, тюрьма и ее новый мир.

И она должна была найти в себе силы, чтобы существовать в нем. Ради самой себя. И ради той тихой, холодной ненависти, что стала единственным, что согревало ее душу.

Глава 7. Первые шаги в изгнании

Луиза проснулась от пронизывающего холода. Тонкое одеяло и тощий тюфяк не могли защитить от сырости, въевшейся в каменные стены башни. Камин давно погас, оставив после себя лишь горстку пепла. Свет, пробивавшийся сквозь узкое окно, был молочно-белым и тусклым, первый признак северного утра.

Риана уже бодрствовала. Сидя на стуле, она куталась в свой плащ, а ее дыхание вырывалось белыми клубами пара.

— Доброе утро, ваша светлость, — прошептала она, и ее голос дребезжал от холода. — Я попытаюсь разжечь огонь.

Пока горничная возилась с оставшимися полешками и трутом, Луиза поднялась с кровати. Каждое движение отзывалось ломотой в застывших мышцах. Она подошла к умывальнику и с ужасом обнаружила, что вода в медном тазу покрылась тонкой корочкой льда.

Этот мелкий, бытовой ужас стал последней каплей. Страх и отчаяние были понятны. Но замерзшая вода для умывания… это было настолько приземленно, так явно говорило о полном безразличии к их существованию, что в Луизе что-то перевернулось.

Она не просто была узницей. Она была никем.

В дверь снова постучали. На пороге стоял тот же стражник с безразличным лицом. Он поставил на стол поднос с завтраком — ту же овсяную похлебку без соли и тот же черствый хлеб. И так же молча повернулся, чтобы уйти.

— Подождите, — голос Луизы прозвучал громче, чем она ожидала, и эхом отозвался в каменной башне.

Стражник остановился, медленно повернув к ней удивленное лицо. Даже Риана замерла с поленом в руках.

— Вода замерзла, — сказала Луиза, указывая на таз. — Нам нужно больше дров и одеяла. Холодно.

Стражник смотрел на нее несколько секунд, его лицо выражало легкое недоумение, словно он услышал лай собаки, заговорившей человеческим языком.

— Я передам управителю, ваша светлость, — наконец пробурчал он и снова направился к двери.

— И мыло, — добавила Луиза, чувствуя, как по спине бегут мурашки — от смеси страха и странного возбуждения. Она сделала первый шаг. Потребовала, пусть даже такую малость.

— Такого приказа у меня нет, — ответил стражник, не оборачиваясь, и вышел, с грохотом задвинув засов.

Риана смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

— Ваша светлость… — прошептала она. — Они… они могут рассердиться.

— Они и так на нас не смотрят, Риана, — тихо ответила Луиза, возвращаясь к холодному камину. — Мы для них призраки, но даже призракам, оказывается, бывает холодно и грязно.

Она посмотрела на свои руки, бледные, изящные, чужие руки аристократки. Они не были созданы для жизни в такой грязи и холоде. Но теперь это были ее руки и ей предстояло научиться ими пользоваться.

— Дай-ка я помогу, — сказала она, опускаясь на корточки рядом с Рианой и принимая у нее трут и огниво.

Горничная смотрела на нее с изумлением.

— Но, ваша светлость… это не ваша работа!

— С сегодняшнего дня моя, — коротко бросила Луиза, с трудом высекая искру. Ее движения были неуклюжими, непривычными. Искры гасли, не долетев до трута, но она продолжала пытаться. Это было не просто разжигание огня. Это был акт сопротивления. Маленький, жалкий, но ее.

Наконец, одна из искр упала точно в сухой мох, и тот затлел. Риана тут же поднесла щепочку, и через мгновение в камине снова заплясал маленький, но такой желанный огонек.

Это была их первая, крошечная победа.

Позже тем же утром дверь снова открылась. На пороге стоял Годрик. Его бледно-голубые глаза холодно осмотрели комнату, остановившись на Луизе, которая сидела на стуле, глядя на огонь.

— Вам принесут еще одно одеяло, — произнес он без предисловий. — И воду для умывания будут менять дважды в день. Дров выделяется ровно столько, чтобы протопить башню утром и вечером. Больше нельзя. Мыло… — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрительную усмешку, — …вам выдадут. Раз в неделю.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Годрик, — снова окликнула его Луиза.

Управитель замер, явно раздраженный.

— Я хотела бы… осмотреть поместье, — сказала она, подбирая слова. — Хотя бы внутренний двор.

— Выход за пределы башни запрещен, — ответил он, как отрезал. — Приказ герцога.

— Я не собираюсь бежать, — попыталась она возразить, и в ее голосе снова зазвучали мольба и отчаяние. — Мне просто нужен воздух. Я… я задыхаюсь здесь.

Годрик обернулся и впервые посмотрел на нее прямо. Его взгляд был таким же холодным и неумолимым, как стены башни.

— Ваши чувства, герцогиня, никого не интересуют, — произнес он четко и ясно. — Вы здесь для того, чтобы исчезнуть. И чем быстрее вы это поймете, тем проще вам будет. Не требуйте, не просите. Просто… исчезните.

С этими словами он вышел, и щелчок замка прозвучал как приговор.

Риана, услышавшая весь разговор, снова тихо заплакала.

— Я же говорила… он монстр. Все они монстры…

Но Луиза не плакала. Она сидела, сжав кулаки на коленях, и смотрела на дверь. Слова Годрика были не просто отказом. Они были философией этого места. Ее предназначением.

«Исчезни».

Она посмотрела на свои руки, все еще пахнущие дымом от огнива. Она вспомнила крошечную победу с огнем. Она почувствовала холод, съеживавший ее внутренности, и голод, начинавший сосать под ложечкой.

«Нет, — подумала она с новой, острой ясностью. — Я не исчезну».

Она не знала, как именно она будет бороться, но она знала, что будет. Она будет требовать мыло. Она будет учиться разжигать огонь. Она будет есть эту безвкусную похлебку, чтобы выжить.

Она будет помнить каждый унизительный момент. И она будет помнить лицо Кассиана, отправившего ее сюда.

И однажды, каким-то образом, она заставит его пожалеть об этом.

Глава 8. Искра в пепле

Дни в Северном поместье слились в однообразную, монотонную череду. Рассвет, замерзшая вода, скудный завтрак, тщетные попытки согреть башню жалкой охапкой дров, обед, ужин и ранние сумерки, погружающие каменный мешок в кромешную тьму, нарушаемую лишь крошечным светом очага.

Но что-то внутри Луизы менялось. Медленно, почти незаметно, как рост кристалла в ледяной пещере. Отчаяние и пассивная ярость начали отступать, уступая место холодной, расчетливой решимости. Она наблюдала, слушала и училась.

Однажды утром, когда стражник, как обычно, принес завтрак, Луиза не просто молча приняла поднос. Она внимательно посмотрела на него. Это был не тот же самый бесстрастный солдат, что сопровождал их в дороге. Этот был моложе, с более открытым, хоть и усталым лицом.

— Как тебя зовут? — тихо спросила она.

Стражник вздрогнул от неожиданности, чуть не уронив поднос. Его глаза широко распахнулись. Он явно не ожидал, что с ним заговорят.

— Э-Элиан, ваша светлость, — пробормотал он, опуская взгляд.

— Спасибо за еду, Элиан, — сказала Луиза просто и убрала руки со стола, давая ему поставить поднос.

Он сделал это с неловкой поспешностью, бросив на нее быстрый, недоуменный взгляд, и почти выбежал из башни.

Риана, наблюдавшая за этой сценой, смотрела на Луизу с тревогой.

— Ваша светлость, зачем? Они все равно презирают нас.

— Возможно, — ответила Луиза, разламывая хлеб. — Но теперь он запомнил не просто «узницу», а женщину, которая поблагодарила его за службу. Маленький камешек, но и они могут сдвинуть гору.

Она продолжила свою тихую кампанию. На следующий день, когда Элиан снова принес еду, она кивнула ему и снова сказала: «Спасибо». На третий день она спросила: «На улице все так же холодно?»

Он снова растерялся, но на этот раз ответил, глядя в пол:
— Да, ваша светлость. Снег обещают к вечеру.

Это был прорыв. Ничего значительного. Всего лишь слова о погоде. Но это был диалог.

Прошла неделя. Однажды дверь открылась, и на пороге появилась незнакомая женщина — низкорослая, коренастая, с красными от холода руками и суровым, неласковым лицом. В руках она держала не только поднос с едой, но и небольшую корзину.

— Я Марта, кухарка, — отрывисто представилась она, ставя еду на стол. — Слышала, вы тут мыла просили и мазь для рук от трещин.

Она достала из корзины кусок грубого, темного мыла, пахнущего дымом и золой, и маленький глиняный горшочек.

Луиза смотрела на эти простые вещи с чувством, близким к благоговению. Это была не просто гигиена. Это было доказательство. Доказательство того, что ее крошечные, настойчивые попытки быть человеком, а не призраком, начали приносить плоды.

— Благодарю вас, Марта, — сказала она искренне. — Это очень любезно.

Кухарка фыркнула, но в ее глазах не было прежней ледяной стены.

— Любезности тут ни при чем. Больная герцогиня — лишняя головная боль. Здоровья вам, — бросила она и удалилась, но дверь на этот раз закрылась не с таким громким, окончательным щелчком.

Риана с изумлением разглядывала мыло.

— Я не понимаю… Она принесла это сама? Без приказа?

— Люди остаются людьми, даже здесь, — задумчиво проговорила Луиза, беря в руки горшочек с мазью. — Даже если им приказано забыть о твоем существовании. Нужно лишь найти правильную ниточку, за которую можно потянуть.

В тот вечер, когда Элиан принес дрова, Луиза решилась на большее.

— Элиан, — обратилась она к нему, пока он складывал поленья в нишу у камина. — Я знаю, что мне запрещено выходить. Но, возможно… можно принести мне немного старой ткани? И ниток? Я хотела бы… починить свое платье.

Она указала на продравшийся подол своего простого платья. Это была отчасти правда, отчасти тест.

Стражник замер на мгновение, затем кивнул, не глядя на нее.

— Я посмотрю, что можно найти, ваша светлость.

На следующий день он принес небольшой сверток с обрывками грубой ткани, катушкой толстых ниток и парой иголок.

— Спасибо, Элиан, — сказала Луиза, и на этот раз ее улыбка была настоящей. — Ты очень добр.

Он покраснел до корней волос и быстро ретировался.

Сидя у огня, Луиза с непривычки колола пальцы иголкой, но упорно зашивала дыру. Это было не просто рукоделие. Это был акт созидания. Противовес всепоглощающему разрушению, что царило в ее жизни. Каждый стежок был маленьким вызовом Годрику, Кассиану, всему этому месту, которое хотело ее стереть в пыль.

Риана наблюдала за ней, и постепенно страх в ее глазах сменился нарастающим беспокойством.

— Ваша светлость… — наконец не выдержала она. — Вы… вы становитесь другой. Слишком мягкой. Они… они могут подумать, что вы слабы.

Луиза отложила шитье и посмотрела на свою горничную. Впервые она увидела в ее глазах не только преданность, но и сомнение. Почти… разочарование.

— Сила бывает разной, Риана, — тихо ответила Луиза. — Иногда громовые раскаты лишь оглушают, а тихий, настойчивый дождь точит камень. Я не собираюсь ломать эти стены, но я могу попытаться найти в них трещину.

Она снова взяла иголку. Пламя в камине отражалось в ее глазах, и в этом отражении уже не было слез. Там горел маленький, но упрямый огонек. Огонек надежды. Не на спасение, не на прощение, а на нечто более важное, на возможность остаться собой в аду. На возможность не исчезнуть.

И этот огонек был страшнее любой ярости для тех, кто хотел ее забвения. Потому что его было гораздо труднее погасить.

Только для читателей старше 16 лет!

Хочу представить Вам третьего участника литмоба: Алина Шебаршина

Я искал тебя так долго... 16+

Глава 9. Шепот из-за двери

Зима вступила в свои права с безжалостной силой. Завывающий ветер гулял по коридорам поместья, пробиваясь сквозь щели в ставнях и заставляя свечи в башне трепетать и коптить. Снег, обещанный еще неделю назад, наконец обрушился на утес сплошной белой пеленой, окончательно отрезав их от внешнего мира. Даже скудный серый свет из окна теперь казался роскошью.

Однажды вечером, когда Луиза и Риана, закутавшись в свои скудные одеяла, пытались согреться у жалкого огонька в камине, за дверью послышались необычные звуки. Не просто шаги стражи, а приглушенные голоса, плач и шарканье ног.

Луиза встрепенулась, насторожившись. Риана испуганно прижалась к ней.

— Что это? — прошептала она.

Голоса за дверью становились громче. Они различали властный, холодный голос Годрика и другой старческий, дрожащий, полный отчаяния.

— …прошу вас, управитель! Всего на одну ночь! Ребенок совсем ослабел, мы не сможем дойти до деревни в такую пургу!

— Места здесь нет для бродяг, — безразлично ответил Годрик. — И приказа герцога принимать кого-либо нет. Убирайтесь.

— Да мы за стеной ляжем, в сенях! Лишь бы не замерзнуть! Дочка моя… она не выдержит…

Луиза встала. Сердце ее забилось часто-часто. Она подошла к двери, прильнув ухом к холодному дереву.

— Годрик, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя все ее существо трепетало. — Впусти их.

За дверью наступила тишина. Даже старик перестал плакать.

— Ваша светлость, — послышался наконец ледяной голос управителя. — Это не ваше дело.

— В моей башне три комнаты наверху пустуют, — возразила Луиза. — Они заперты, но крыша над головой там есть. Впусти их туда и принесите им еды.

— У меня нет такого распоряжения, — отрезал Годрик.

— А есть распоряжение оставить ребенка умирать у твоих ворот от холода? — голос Луизы зазвенел. Она вспомнила леденящий взгляд Кассиана, его слова о том, что она «исчадье ада». Разве истинное исчадье просило бы за ребенка? — Я требую этого как хозяйка этого поместья.

Она сама удивилась своим словам. Она не была здесь хозяйкой. Она была узницей. Но что-то в тоне, в этой внезапной вспышке решимости, подействовало.

Последовала долгая пауза. Затем Годрик что-то буркнул стражникам, и шаги удалились. Старик за дверью принялся бормотать бессвязные слова благодарности, обращенные в пустоту.

Через некоторое время дверь в башню отворилась. На пороге стоял Элиан. В его руках была миска с дымящейся похлебкой — гораздо более наваристой, чем та, что приносили им.

— Управитель велел передать, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Для… для гостей и что они останутся на ночь. В старой кладовой у конюшни.

Это была не победа. Это была уступка. Минимальная, сделанная с неохотой, но уступка. Годрик не впустил их в башню, но и не выгнал на верную смерть.

Луиза взяла миску.

— Передай ему спасибо, — сказала она Элиану. Тот кивнул и быстро ушел.

Она стояла с миской в руках, чувствуя, как дрожь пробегает по ее телу не от холода, а от пережитого напряжения. Она сделала это. Она осмелилась приказать и что-то изменилось.

Риана смотрела на нее с новым, странным выражением лица. В ее глазах не было страха. Было непонимание.

— Зачем вы это сделали? — тихо спросила она. — Эти люди для нас ничего не значат. Они лишь создали проблемы с Годриком.

— Потому что я могу, Риана, — так же тихо ответила Луиза, ставя миску на стол. Она не стала есть. Еда внезапно казалась ей невкусной. — Потому что пока я могу хоть что-то изменить, даже для незнакомцев, я… я не полностью в его власти. Я не просто кукла, которую можно запереть и забыть.

— Но герцог… он наказал вас за вашу… доброту к другим, — Риана произнесла это слово с легкой запинкой. — Он говорил, что вы тратите его деньги на подонков и бродяг, позоря его имя.

Луиза медленно повернулась к ней. Впервые она уловила в словах горничной нечто большее, чем просто слепую защиту. Почти… упрек.

— Разве помощь замерзающему ребенку это позор? — спросила она, вглядываясь в лицо Рианы.

Та отвела взгляд.

— Я… я не это имела в виду, ваша светлость. Просто… нужно быть осторожной. Он наблюдает. Всегда наблюдает.

«Он». Кассиан. Его тень по-прежнему витала здесь, в этой башне, шепталась устами его верной служанки.

Позже, когда они уже гасили свечу, готовясь ко сну, Луиза услышала тихий стук в дверь. Не тот грубый, официальный стук стражи, а робкий, почти неслышный.

Она подошла к двери.
— Кто там?

— Это я, Марта, — послышался шепот кухарки. — Держите.

В щель между дверью и косяком просунулась небольшая, замерзшая картофелина, а следом морковка.

— Для ребенка, — прошептала Марта. — Чтобы бульон был сытнее. Не говорите Годрику.

И она исчезла так же тихо, как и появилась.

Луиза стояла, сжимая в руках овощи. Они были ледяными, покрытыми землей, но в тот момент казались ей дороже любого бриллианта.

Она посмотрела на Риану, которая молча наблюдала за этой сценой с каменным лицом.

Впервые за все время изгнания Луиза почувствовала не только холод и отчаяние. Она почувствовала нечто новое, хрупкое и опасное. Связь. Крошечную, едва заметную паутинку человечности, протянувшуюся к ней через каменные стены и ледяные приказы.

И она поняла, что бороться можно по-разному. Можно с ненавистью в сердце. А можно с картофелиной в руке, протянутой тайком в темноте.

И второй способ, возможно, был куда страшнее для тех, кто хотел ее сломать. Потому что он доказывал, что даже здесь, в аду, можно остаться человеком.

Глава 10. Трещина во льду

Прошло несколько недель. История с крестьянином и его дочерью, казалось, не оставила видимого следа. Годрик был так же холоден и непреклонен, Элиан же молчаливо услужлив, а Риана напряженно молчалива. Но что-то в воздухе Северного поместья изменилось. Невидимая, но ощутимая перемена, подобная легкому ветерку, предвещающему оттепель после долгой зимы.

Однажды утром, когда Луиза, как обычно, пыталась растопить лед в тазу для умывания, дверь открылась, и на пороге появилась Марта. В руках у нее, помимо подноса, был небольшой горшок с чем-то темным и землянистым.

— Вот, — кухарка поставила горшок на стол с таким видом, будто это была контрабанда. — Квашеная капуста для витаминов. А то побледнели вы вся, ветром сдуть может.

Луиза с удивлением посмотрела на нее. Это была не просто еда. Это была забота. Пусть грубая, неловкая, но забота.

— Благодарю вас, Марта, — искренне сказала она. — Это очень… любезно.

Марта фыркнула, избегая встретиться с ней взглядом.

— Говорю же, чтоб не падали в обморок. Годрику лишние хлопоты не нужны. — Она повернулась к выходу, но на полпути остановилась. — И… спасибо за того малька. Внучка моя. Ее муж-то как раз тот крестьянин был. Дочка ихняя, моя правнучка, теперь поправляется.

Она выскочила за дверь, не дожидаясь ответа, хлопнув ею так, будто совершила нечто предосудительное.

Луиза стояла, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как по ее щекам катятся горячие слезы. Это были не слезы отчаяния. Это были слезы облегчения. Она сделала что-то хорошее. И кто-то это заметил. Кто-то, кто был частью этого мрачного места.

Риана, наблюдавшая за сценой, нахмурилась.

— Она что, призналась, что связана с теми бродягами? — прошептала она с неодобрением. — Надо быть осторожнее, ваша светлость. Теперь она знает, что может вами манипулировать через жалость.

— Или она просто сказала «спасибо», Риана, — устало ответила Луиза, вытирая слезы. — Иногда слова значат именно то, что значат.

Позже тем же днем, когда Элиан приносил дрова, он, закончив работу, задержался у двери, явно колеблясь.

— Что-то случилось, Элиан? — спросила Луиза.

Он покраснел и потупился.

— У меня… у меня мать, ваша светлость в деревне. Руки у нее… от работы болят сильно. Не могла бы вы… — он замолча, сглотнув. — Та мазь, что Марта принесла… не осталось ли чуть-чуть? Я бы отнес.

Луиза посмотрела на почти полный горшочек. Это была ее единственная защита от трещин и обветривания в этом суровом климате. Но она увидела искреннюю боль в его глазах.

— Конечно, — сказала она мягко и, отсыпав немного мази в сложенный клочок бумаги, протянула ему. — Держи.

Элиан взял сверток с таким благоговением, будто это была священная реликвия.

— Спасибо, ваша светлость! Огромное спасибо! — он пробормотал и почти выбежал из башни.

Когда дверь закрылась, Риана не выдержала.

— Ваша светлость! — ее голос дрожал от возмущения. — Это же ваша мазь! И вы отдали ее стражнику! Он… он обязан держать вас здесь! Он ваш тюремщик!

— Он человек, Риана, — спокойно ответила Луиза. — У него болит мать. Разве это не важнее?

— Но он служит ему! — выкрикнула Риана, и в ее глазах впервые вспыхнул настоящий, неконтролируемый гнев. — Он служит тому, кто вас сюда сослал! Кто ненавидит вас! Они все часть этой системы! Они все враги!

Луиза медленно повернулась и внимательно посмотрела на свою горничную. Та стояла, сжав кулаки, ее грудь тяжело вздымалась. Она была похожа на загнанного зверька, который внезапно оскалился.

— А ты, Риана? — тихо спросила Луиза. — Ты ведь тоже часть этой системы. Ты служила Элиане. Той, что совершала все эти ужасные поступки. Ты поощряла ее «огонь». Разве это не делает тебя врагом?

Риана отшатнулась, словно от пощечины. Ее лицо побелело.

— Я… я всегда была на вашей стороне! Я защищала вас! — ее голос сорвался. — Я единственная, кто вам верит!

— Веришь в кого, Риана? — не отступала Луиза, чувствуя, как нарастает давно копившееся подозрение. — В ту, кем я была? Или в ту, кем я стала? Потому что мне кажется, тебе не нравятся мои попытки быть доброй к этим «врагам». Тебе нужно, чтобы я ненавидела их так же, как ты. Так же, как ненавидел Кассиан старую Элиану.

Слезы брызнули из глаз Рианы. Но это были не слезы обиды. Это были слепы ярости.

— Он тиран! — выкрикнула она. — И вы… вы начинаете забывать это! Вы начинаете вести себя как… как какая-то смиренная овечка! А он этого и хотел! Сломить вас! И вы позволяете этому случиться!

С этими словами она бросилась наверх, по лестнице, ведущей в их спальни, оставив Луизу одну внизу.

Луиза стояла, слушая, как завывает ветер за стенами, и как тихо потрескивают поленья в камине. Она смотрела на дверь, за которой исчез Элиан с мазью для матери. На стол, где стоял горшок с квашеной капустой от Марты.

И она смотрела на лестницу, где только что скрылась ее единственная союзница, которая, казалось, боялась ее доброты больше, чем жестокости герцога.

Впервые она ясно увидела трещину. Но это была не трещина в стенах ее тюрьмы. Это была трещина в картине мира, которую так старательно выстраивала Риана. Мире, где были только жертва и тиран, добро и зло, «мы» и «они».

Луиза больше не была уверена, на какой стороне она находится. И, к своему удивлению, она обнаружила, что эта неуверенность не пугает ее. Она дает ей странное, новое чувство свободы.

Она подошла к камину и подбросила в него полено. Пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Тени прошлого, настоящего и неопределенного будущего, в котором ей предстояло найти свой собственный путь. Не путь мстительной жертвы, и не путь сломленной узницы. А путь Луизы. Кем бы она ни была.

Только для читателей старше 16 лет!

Хочу представить Вам четвертого участника литмоба: Полли Пейдж

Глава 11. Бремя чужих грехов

После ссоры с Рианой в башне воцарилось тяжелое, гнетущее молчание. Горничная появлялась только для того, чтобы выполнять необходимые обязанности — заправлять постель, приносить еду из рук стражников, но ее глаза избегали встречи с Луизой, а губы были плотно сжаты. Воздух между ними звенел от невысказанных обвинений и горького разочарования.

Луиза не пыталась заговорить первой. Ей нужно было время, чтобы обдумать вспышку Рианы. Та ярость, с которой та осудила ее простую человеческую доброту, была ненормальной. Это была не просто преданность. Это была фанатичная вера в образ «невинной жертвы», которую Луиза, казалось, предавала.

Неделю спустя дверь башни отворил не Элиан и не Марта. На пороге стояла пожилая женщина с седыми волосами, убранными в строгий пучок, и лицом, испещренным морщинами, но не суровым, а печальным. Это была Элоди, ключница поместья.

— Герцогиня, — произнесла она тихим, но твердым голосом, склонив голову. — Мне нужно кое-что проверить в покоях выше. Годрик велел.

Луиза, удивленная ее появлением и неожиданно почтительным тоном, молча кивнула. Риана, сидевшая в углу с шитьем, насторожилась, как сторожевой пес.

Элоди медленно поднялась по винтовой лестнице. Сверху доносился мягкий скрип открываемых сундуков, шарканье шагов. Спустя несколько минут она спустилась, но вместо того, чтобы сразу уйти, остановилась, глядя на Луизу своими проницательными, добрыми глазами.

— Вам… достаточно дров выделяют, ваша светлость? — осторожно спросила она. — Стены в этой башне промерзают насквозь.

Луиза, ошеломленная таким проявлением заботы со стороны незнакомой женщины, лишь покачала головой.
— Нам хватает, благодарю вас.

— Если что скажите. Я поговорю с Годриком, — Элоди сделала паузу, ее взгляд скользнул по голым стенам, по жалкому огоньку в камине. В ее глазах читалась неподдельная жалость. — Нелегко вам тут. После той роскоши в столице… И после всего, что случилось.

Луиза почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Это был первый человек, кроме Рианы, который заговорил с ней о прошлом.

— Вы… вы знали меня? Прежнюю меня? — не удержалась она.

Элоди вздохнула, и ее взгляд стал отрешенным.
— Я служила в столичной резиденции де ла Марк, ваша светлость. Пока меня не сослали сюда. Десять лет назад. За то, что… что я была слишком предана предыдущей герцогине, матери его светлости.

Луиза замерла, боясь спугнуть этот миг.

— А что… что случилось? Со мной? С Элианой? — прошептала она.

Элоди посмотрела на нее с бездонной печалью.

— Вы были… другим человеком, ваша светлость. Огнем, что обжигает, а не согревает. Вы насмехались над его верностью долгу. Презирали его честь. Публично унижали. А тот случай с маркизом де Вальером… — она покачала головой. — Он был для герцога как брат. Упасть в бою почетно. Но умереть из-за порочащей сплетни, пущенной собственной женой… это рана, которая не заживет никогда.

Слова Элоди падали на Луизу, как удары молота. Они были не абстрактными обвинениями, а конкретными, болезненными фактами. И они совпадали с тем, что говорил Кассиан.

— Но… но Риана говорила, что я была невинна! Что он тиран! — вырвалось у Луизы, отчаянная попытка ухватиться за рушащийся миф.

Элоди бросила быстрый, холодный взгляд на горничную, которая сидела, окаменев, с лицом, белым как мел.

— Риана, — произнесла ключница с ледяным спокойствием, — была личной горничной герцогини Элианы. Она поощряла ее пороки, приносила ей сплетни, была ее тенью и соучастницей. Она ненавидит герцога за то, что он положил конец ее влиянию. И она ненавидит вас теперь за то, что вы не оправдываете ее ожиданий.

В башне повисла звенящая тишина. Луиза смотрела на Риану, и та, наконец, встретилась с ней взглядом. В ее глазах не было ни отрицания, ни раскаяния. Лишь холодная, озлобленная ярость. Ярость пойманной на лжи интриганки.

Правда, наконец, вышла наружу. Ужасная, невыносимая правда.

— Я… я думала, вы будете сильнее, — прошипела Риана, вставая. Ее голос был полон презрения. — Я думала, вы будете бороться! Ненавидеть! А вы… вы тут шьете и раздаете мазь стражникам! Вы такая же слабая, как и он говорил!

С этими словами она выбежала из башни, громко хлопнув дверью. На этот раз, похоже, навсегда.

Луиза не пыталась ее остановить. Она стояла, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Ее единственный союзник, ее защитник, оказался лгуньей и манипулятором. А ее главный враг… ее главный враг имел все причины для своей ненависти.

Элоди смотрела на нее с состраданием.

— Простите, что стала вестником таких тяжких вестей, ваша светлость. Но жить в построенном на лжи мире хуже любой тюрьмы.

Когда ключница ушла, Луиза медленно опустилась на стул. Она смотрела на огонь в камине, но не видела его. Перед ее глазами стояло лицо Кассиана. Его холодные, серебряные глаза, полные презрения. Его слова: «Я знаю все, что мне нужно знать».

И она поняла. Он был прав. Он не был монстром. Он был человеком, доведенным до предела жестокостью и предательством женщины, чье тело она теперь занимала.

Вместо гнева и ненависти ее охватила волна всепоглощающего, жгучего стыда. Стыда за поступки, которых она не совершала. За боль, которую не причиняла.

Она положила голову на стол и зарыдала. Горько, безнадежно, беззвучно. Она плакала не за себя, а за того человека, которым она никогда не была, но чье бремя теперь лежало на ней. Она плакала за Кассиана, чью боль она теперь понимала. И она плакала от ужасающего осознания того, что единственный человек, которого она считала своим другом, был ее злейшим врагом.

Ее тюрьма внезапно стала в тысячу раз страшнее. Потому что теперь ее стены были построены не из камня, а из чужих грехов. И ключа от них не существовало.

Только для читателей старше 16 лет!

Хочу представить Вам пятого участника литмоба: Элиза Король

Глава 12. На пепелище лжи

Следующие несколько дней Луиза провела в состоянии глубокого ступора. Она выполняла простейшие действия механически: ела, пила, подкладывала дрова в камин. Но внутри царила пустота, более леденящая, чем северный ветер. Риана исчезла. Годрик, узнав о случившемся, лишь хмыкнул и прислал для «помощи» немую девочку-подростка из кухонной челяди, которая пугливо шарахалась от любого взгляда.

Одиночество стало абсолютным, но теперь оно было иным. Раньше Луиза чувствовала себя невинной жертвой в заточении. Теперь же она была добровольной затворницей, несущей бремя чужой, отвратительной вины. Каждый взгляд слуг, даже ставший мягче, она воспринимала как укор. Каждая крошка доброты как подачку, которую она не заслужила.

Однажды утром, когда немота-служанка принесла завтрак, Луиза заметила на подносе, рядом с миской, маленький, грубо вырезанный из дерева цветок. Простой, неумелый, но сделанный с очевидной заботой.

Она взяла его в руки. Кто? Зачем? Может, дочь того крестьянина? Или сама девочка? Это больше не имело значения. Раньше такой жест наполнил бы ее теплом. Теперь он обжигал. Она не заслуживала этой доброты. Она была обманщицей, занявшей место другого человека, пусть и дурного.

Она положила цветок на каминную полку и отвернулась.

Вечером того же дня, разжигая огонь, она заметила, что одно из поленьев подозрительно легкое. Присмотревшись, она увидела, что оно полое внутри. Внутри что-то брякнуло. Сердце ее екнуло. Руки сами потянулись к полену. Внутри лежала маленькая, истончившаяся от времени книжечка в кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков.

Сердце заколотилось. Дневник? Настоящей Элианы?

Дрожащими пальниками она открыла его. Страницы были исписаны изящным, летящим почерком, который резко контрастировал с мрачным содержанием.

«…Кассиан снова весь вечер говорил о границах и долге. Скучища смертная. Я бросила ему в лицо бокал с вином. Его лицо! Он выглядел так, будто хотел меня придушить, но не посмел. Никогда не посмеет. Он слишком честен для этого. Слишком «благороден». Какой фарс…»

«…Риана сегодня принесла восхитительную сплетню о том, как бедный маркиз де Вальер якобы упал с лошади, будучи пьяным. Я обязательно поделюсь ею завтра на приеме. Посмотрим, выдержит ли мой «благородный» муж и это. Он так дорожит памятью этого неудачника…»

«…Он осмелился приказать мне не появляться на балу в том платье! Сказал, что оно слишком откровенное. Я надела его специально и танцевала с графом де Санше. Я думала, Кассиан лопнет от злости прямо там. О, какое это наслаждение, видеть, как трескается его железная маска…»

Луиза лихорадочно перелистывала страницы. Каждая строчка была наполнена ядом, самовлюбленностью и жестоким, расчетливым удовольствием от причинения боли. Это не была «сильная женщина», боровшаяся с тираном. Это была испорченная, жестокая эгоистка, находившая радость в унижении собственного мужа.

И Риана… Риана была ее верной помощницей, ее вдохновительницей.

Последняя запись была датирована днем их роковой ссоры.

«…Сегодня я перейду все границы. Публично и при всех. Я расскажу анекдот о том, как его драгоценный маркиз де Вальер на самом деле бежал с поля боя. Посмотрим, выдержит ли его «честь» это. Если он посмеет тронуть меня… тем лучше. Весь город узнает, как герцог де ла Марк поднял руку на женщину. Наконец-то я увижу в его глазах не холод, а настоящий огонь. Даже если это будет огонь ненависти. Это лучше, чем ничего…»

Книжечка выпала из ослабевших пальцев Луизы и с глухим стуком упала на пол. Она стояла, прислонившись к холодной стене, и ее тошнило. Теперь она знала всю правду. Без прикрас. Без оправданий.

Она подняла взгляд на запертую дверь. Кассиан… он знал. Он знал все это. Он видел эту запись? Или просто слышал эту чудовищную ложь из ее уст? И все же… он не поднял на нее руку. Он не унизил ее публично. Он просто… изгнал, обезвредил. Защитил свою честь и память друга единственным доступным ему способом.

И она, Луиза, в их первую встречу кричала ему в лицо о ненависти. Обвиняла его в тирании.

Жгучий стыд перерос в нечто иное. В острое, пронзительное сожаление. И в странное, непонятное чувство к этому суровому, молчаливому мужчине, который прошел через все это и не сломался, не опустился до ее уровня, а просто… удалил яд из своей жизни.

Она подошла к камину, где весело потрескивали новые поленья. Она взяла книжечку. Один взмах и правда о той, кем она была, обратится в пепел. Но нужно ли это?

Она сжала переплет в руке. Нет. Сжечь, значит снова спрятаться. Убежать, а она не имела на это права.

Она опустилась на колени перед очагом, но не чтобы бросить дневник в огонь. Она положила его на каменный выступ, как улику. Как напоминание.

Она смотрела на пламя, и в ее глазах отражалась не только его рябь, но и новая, горькая решимость. Она не могла искупить вину Элианы. Но она могла перестать быть ее тенью. Она могла перестать быть пассивной жертвой обстоятельств.

Она поднялась с пола, отряхнула подол платья. Подошла к двери и постучала. Через мгновение в щели показался глазок, и дверь открыл Элиан.

— Ваша светлость? — он выглядел озадаченным.

— Элиан, — голос Луизы был тихим, но твердым, без прежней робости или надлома. — Передай Годрику, что я хочу работать.

Стражник уставился на нее, не понимая.

— Работать? Но…

— В саду, на кухне. Неважно. Я не могу сидеть в этой башне сложа руки. Я хочу быть полезной. Скажи ему это.

Она не просила. Она заявляла. Она больше не была ни жертвой, ни грешницей, искупающей вину. Она была просто человеком, который решил начать все с чистого листа. Даже если этот лист находился на дне глубокого, темного колодца.

Элиан, все еще ошеломленный, кивнул и закрыл дверь.

Луиза осталась одна. Но на этот раз одиночество не было пугающим. Оно было необходимым. Как тишина после бури. Она стояла, глядя на дверь, за которой лежал новый, неизвестный путь. Путь, на котором она шла бы одна, без чужих масок и чужих грехов. Просто как Луиза.

Глава 13. Первая борозда

Годрик, получив от Элиана странное послание, явился в башню лично. Его бледно-голубые глаза с холодным недоумением скользили по Луизе, стоявшей перед ним с неожиданно прямой спиной.

— Работать? — переспросил он, и в его голосе прозвучало легкое презрение. — У герцогинь де ла Марк иные обязанности. Или вы уже забыли, кто вы… или кто вы должны были быть?

— Я прекрасно помню, кто я, — тихо, но отчетливо ответила Луиза. Она не опускала взгляд. — И именно поэтому я прошу… нет, я требую заняться делом. Сидеть в четырех стенах, ожидая, когда сознание съест само себя, это не обязанность. Это пытка. Вы можете продолжать мучить меня, Годрик, или можете позволить мне быть полезной хоть в чем-то. Выбор за вами.

Они стояли, измеряя друг друга взглядами. Ледяная решимость управителя столкнулась с новой, закаленной в огне правды силой воли Луизы. Впервые Годрик увидел в ее глазах не страх, не отчаяние и не ярость, а нечто, что заставило его на мгновение задуматься.

— Оранжерея, — отрывисто бросил он наконец. — Там тепло и работы хватает. Старый Федерик, садовник, не справляется. Но предупреждаю, никаких поблажек. Работайте, как все и никаких жалоб.

— Справедливо, — кивнула Луиза.

На следующее утро за ней пришел Элиан. Он провел ее через внутренний двор, засыпанный грязным, подтаявшим снегом, к длинной, низкой пристройке из потемневшего стекла и камня. Внутри пахло сырой землей, прелью и жизнью. Воздух был влажным и теплым, а сквозь запыленные стеклянные крыши лился тусклый северный свет.

Старый Федерик, сгорбленный, с руками, искривленными артритом, смотрел на нее с немым неодобрением. Он молча ткнул корявым пальцем в груду глиняных горшков и мешок с землей.

— Пересаживай, — хрипло бросил он. — Осторожно. Корешки не обрывай.

И отошел к дальним грядкам, явно давая понять, что не намерен ничему учить знатную даму.

Луиза сняла свой грубый плащ. На ней было все то же простое платье. Она опустилась на колени на влажную, холодную землю и взяла в руки первый горшок. Растение внутри было чахлым, с бледными листьями. Ее пальцы, непривычные к такому труду, были неуклюжими. Она боялась сжать слишком сильно и раздавить хрупкие стебли, или, наоборот, слишком слабо и выронить.

Первый горшок она пересаживала почти час. Земля забивалась под ногти, пачкала платье, прилипала к потному лбу. Спина ныла от непривычной позы. Федерик изредка бросал на нее косые взгляды, но ничего не говорил.

В полдень Марта принесла в оранжерею обед — ту же похлебку и хлеб. Увидев Луизу на коленях, всю в грязи, она фыркнула, но в ее фырканье прозвучало некое одобрение.

— Вот, — она поставила миску рядом на деревянный ящик. — Подкрепись. Работа, она голод не любит.

Луиза поблагодарила и съела все, чувствуя, как никогда раньше не чувствовала вкус простой еды. Это была награда за труд, а не подачка узнику.

К концу дня у нее болело все тело. Руки дрожали от напряжения, под ногтями прочно поселилась черная земля. Но перед ней аккуратной стопкой стояло пятнадцать пересаженных растений. Это было мало. Ничтожно мало. Но это было сделано. Ее руками.

Федерик, проходя мимо, бросил взгляд на ее работу. Он ничего не сказал. Но его губы под седыми усами дрогнули в подобии ухмылки, и он кивнул, один короткий, почти невидимый кивок.

— Завтра, — хрипло сказал он, — будешь полоть. Сорняки от полезных отличаешь?

— Научусь, — просто ответила Луиза.

По дороге назад в башню, под конвоем Элиана, она шла, чувствуя каждую мышцу. Но это была приятная, честная усталость. Усталость от созидания, а не от разрушения.

В башне ее ждал тот же холод, та же скудная еда. Но что-то изменилось. Она смотрела на свои запачканные землей руки и не чувствовала стыда. Она чувствовала гордость. Крошечную, но настоящую.

Она подошла к тазу с водой, чтобы умыться. Вода была холодной, но сегодня это не имело значения. Она смывала грязь, а вместе с ней и остатки той пассивной, отчаявшейся женщины, которой она была еще вчера.

Она легла спать на жесткую кровать, и ее сон был глубоким и безмятежным, без кошмаров и терзаний. Она нашла свое оружие против отчаяния. Оно было простым, как горшок с землей, и таким же фундаментальным, как сама жизнь.

На следующее утро она снова пошла в оранжерею. Федерик молча указал ей на грядку с зелеными побегами. Она опустилась на колени и начала работу. Сорняк от полезного растения отличить было трудно, но она старалась, копируя действия старика.

К ней подошел Элиан. Он выглядел смущенным.

— Ваша светлость… — он протянул ей небольшой, грубо сшитый из кожи наперсток. — Чтобы пальцы не стирать в кровь.

Луиза взяла наперсток и надела его на палец. Он был великоват, но защищал кожу.

— Спасибо, Элиан, ты очень внимателен.

— Это… это мать велела передать, — пробормотал он, краснея. — Говорит, вы… вы человек хороший.

Он быстро ушел, оставив ее с этим простым, но таким важным признанием.

Луиза снова погрузилась в работу. Сорняк за сорняком. Каждый вырванный корень был маленькой победой. Не над Кассианом. Не над Годриком. Не над призраком Элианы. А над беспорядком и хаосом. И в этой тихой, методичной борьбе она впервые за долгое время обрела покой.

Только для читателей старше 16 лет!

Хочу представить Вам шестого участника литмоба: Кристина Миляева

Срочно! Требуется муж для Тёмного Властелина 16+

Когда у тебя пытаются отнять законный трон, ещё и не на такие ухищрения пройдёшь! Объявление о наборе женихов для Императрицы всколыхнуло империю. А мне муж требуется вот прям, ещё вчера. Так что остаётся засучить рукава и среди бесчисленной толпы найти того, кто не будет мешаться под ногами и прекрасно исполнит роль мебельного декора.

Глава 14. Нежданный гость

Прошло несколько месяцев. Суровая северная зима медленно отступала, уступая место хрупкой, промозглой весне. Снег в дворе поместья сменился грязью и проталинами, а в оранжерее у Луизы уже зеленели первые листья салата и пряных трав, которые она с Федериком высадила еще в самые холода.

Ее жизнь обрела новый, спартанский ритм. Рассвет — оранжерея, где старый садовник, давно переставший брюзжать, теперь делился с ней своими знаниями ворчливым шепотом. Обед от Марты, которая теперь всегда клала ей в миску кусок покрупнее. Возвращение в башню, где она зашивала свою одежду или читала случайные книги, что ей тайком передавала Элоди. Она не была счастлива. Но она была спокойна. Она нашла точку опоры в этом вывернутом мире.

Однажды вечером, когда Луиза, уставшая после долгого дня прополки, грела у камина окоченевшие руки, снаружи донесся непривычный шум. Не просто скрип ворот и привычный шаг стражи, а гул голосов, ржание лошадей и громкие, отрывистые команды.

Сердце ее на мгновение замерло, затем забилось с бешеной силой. Никто не приезжал в поместье с тех пор, как ее сюда доставили. Никто.

Она встала, прислушиваясь. Шаги за дверью были тяжелыми, уверенными, не похожими на шаги Элиана или Годрика. Затем голос. Низкий, властный и до боли знакомый. От одного его звука по спине побежали ледяные мурашки, а в груди все сжалось в тугой, болезненный комок.

Кассиан. Он был здесь.

Луиза отступила от двери, машинально поправила платье, провела рукой по волосам, собранным в простую косу. Она была в грязи, в поту, в простой одежде. И он сейчас войдет. Увидит ее такой. Увидит эту жалкую башню, эту нищету, которую он для нее предназначил.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь распахнулась.

В проеме, залитый отсветами факелов из коридора, стоял он. Герцог Кассиан де ла Марк. Он был в дорожном плаще, с каплями влаги на плечах, его лицо казалось еще более изможденным и резким при колеблющемся свете. Его серебряные глаза, холодные и всевидящие, медленно обошли комнату — голые стены, жалкий очаг, грубую мебель и наконец остановились на ней.

В них не было ни гнева, ни презрения. Лишь глубокая, иссушающая усталость и то самое изучающее недоумение, которое она помнила с их последней встречи.

Он вошел, и дверь закрылась за его спиной, отсекая внешний мир. Они снова были одни. Как и тогда, в его кабинете. Но теперь все было иначе.

Он не говорил. Он просто смотрел на нее, и под этим взглядом Луиза чувствовала себя абсолютно обнаженной. Он видел не просто герцогиню в изгнании. Он видел месяцы лишений, тяжелого труда и тихого отчаяния. И, возможно, он видел что-то еще, ту перемену, что произошла в ней самой.

— Кассиан, — наконец прошептала она, и ее голос дрогнул. Она не знала, что еще сказать. «Добро пожаловать»? Слишком цинично. «Что ты здесь делаешь?» — слишком дерзко.

Он медленно снял перчатки, его движения были точными и выверенными.

— Мне докладывали, — начал он, и его голос был ровным, без интонаций, — о твоем… образе жизни здесь. «Герцогиня сама штопает носки». «Герцогиня работает в оранжерее». «Герцогиня лечит крестьян от лихорадки травами». — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по ее запачканным землей рукам, задержался на наперстке, все еще надетом на ее палец. — Я ожидал увидеть театр. Утонченную игру на публику и твою новую маску.

Луиза молчала, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— Но я вижу, — он продолжил тише, — что руки у тебя в мозолях. А в глазах… — он замолчал, впервые за все время их знакомства, казалось, подбирая слова. — В глазах нет лжи. Нет и былой ненависти. Что это, Элиана? Наконец-то искусство, достойное тебя? Или… нечто иное?

Он ждал ответа. Его все тело было напряжено, будто он готовился к удару. К насмешке, к яду, к очередной порции ненависти.

Луиза глубоко вдохнула. Она могла бы сказать ему правду. «Я не она». Но он никогда не поверит. Это прозвучало бы как самая изощренная ложь.

Вместо этого она посмотрела ему прямо в глаза. Впервые без страха, без гнева, без защиты.

— Я не знаю, что это, — честно сказала она. Ее голос был тихим, но чистым. — Я лишь знаю, что сидеть сложа руки и ждать, когда твое собственное отражение в темной воде сведет тебя с ума… это хуже любой работы. Даже самой грязной.

Он не отвечал. Он просто смотрел на нее. Минуту. Две. Тишина в башне была оглушительной. Слышно было лишь потрескивание поленьев в камине и его ровное, чуть сдавленное дыхание.

— Я остаюсь здесь, — неожиданно объявил он. Словно вынес приговор самому себе. — На неопределенное время.

Луиза почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног.

— Зачем? — вырвалось у нее.

Его губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка.

— Чтобы разгадать эту загадку. Чтобы понять, наконец, кто ты. Актриса… или призрак. А может… — он отвернулся и подошел к камину, глядя на огонь, — нечто третье. Я остаюсь, чтобы добить эту игру до конца.

Он говорил о «добивании», но в его словах не было прежней жестокости. Была лишь неумолимая, почти одержимая решимость докопаться до сути.

Луиза смотрела на его спину, на жесткую линию плеч под плащом. Он не приехал, чтобы насладиться ее унижением. Он приехал, потому что сведения о ней лишили его покоя. Потому что ее трансформация не укладывалась в его картину мира.

Страх медленно отступал, сменяясь странным, щемящим предчувствием. Его присутствие здесь было новой бурей. Но на этот раз она не была беспомощной щепкой. Она была человеком, который научился стоять на ногах даже на самом скользком камне.

«Хорошо, — подумала она, глядя на его неподвижную фигуру. — Оставайся, смотри, добивай. Посмотрим, кто кого сломает первым».

И впервые мысль о его близости не вызвала в ней ужаса, а лишь горькое, выстраданное любопытство.

Глава 15. Игра в правду

Присутствие Кассиана в поместье изменило все, не сдвинув при этом ни одного камня. Он не отменил ее заточение, не увеличил паек, не приказал утеплить башню. Формально все осталось по-прежнему. Но неформально… воздух стал гуще, насыщеннее, словно перед грозой.

Он не запирался в отведенных ему покоях — некогда охотничьих апартаментах хозяина, куда более комфортабельных, чем ее башня. Напротив. Он стал вездесущим. Он появлялся в оранжерее, когда она работала с Федериком, молча стоял в дверях, наблюдая, как ее пальцы, ставшие ловкими, пикируют рассаду. Он присутствовал в обеденном зале для прислуги, огромном, мрачном помещении с одним длинным столом и занимал его главу, в то время как она, по его же молчаливому приказу, сидела на своем прежнем месте в центре стола, под взглядами всей челяди.

Именно там, за обедом на третий день его пребывания, он начал свою «игру».

— Расскажи, — его голос, ровный и негромкий, разрезал привычный гул голосов, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Луизу. — Как ты узнала, что шалфей и чабрец помогают от горловой лихорадки? В твоих… прежних интересах не было места знахарству.

Луиза, чувствуя, как под взглядами присутствующих у нее застывает кусок хлеба во рту, медленно опустила ложку. Она посмотрела на него через стол. Его лицо было невозмутимым.

— Я спросила у Федерика, — честно ответила она. — А он спросил у своей бабки-травницы. Мы просто передали ее знания.

— Герцогиня де ла Марк, — он отчеканил каждый титул, и они прозвучали как насмешка, — интересуется рецептами деревенских знахарок. Любопытно.

В его тоне не было открытой издевки. Было лишь холодное, настойчивое копание.

— Не герцогиня, — тихо, но четко парировала Луиза. За столом кто-то ахнул. — А узница. У узницы иные интересы. В частности, интерес не сойти с ума и быть хоть чем-то полезной.

На его губах дрогнула тень чего-то, что можно было принять за улыбку, если бы в его глазах не было льда.

— Полезной, — повторил он. — Ты считаешь, что пересадка гороха искупает публичное надругательство над памятью павшего солдата?

Удар был точным и безжалостным. Луиза побледнела, но не опустила глаз.

— Нет, — ответила она, и ее голос внезапно окреп. Внутри все горело. — Ничто не может этого искупить. И я не пытаюсь искупить это. Я пытаюсь просто… сажать горох. Потому что это честная работа и она не оставляет времени для дурных мыслей.

Он смотрел на нее, и в его взгляде снова мелькнуло то самое недоумение. Он ожидал оправданий, лжи, яда. Он получил простой, горький ответ.

Он не сказал больше ни слова, вернувшись к своей еде. Но его молчание было красноречивее любых слов. Он не отступил. Он собирал информацию.

Следующая атака произошла вечером. Он вошел в ее башню без стука, его новое правило. Она сидела у камина и пыталась починить прожженную дыру на своем плаще. Игла снова колола пальцы, работа шла медленно.

Он стоял над ней, наблюдая за ее неуклюжими движениями.

— Риана, — произнес он имя, и Луиза вздрогнула. — Где она? В донесениях говорилось, что она с тобой.

Луиза не подняла головы, продолжая водить иглой.

— Она ушла. Когда поняла, что я не оправдываю ее ожиданий.

— Каких ожиданий? — его тень на стене казалась огромной и грозной.

— Ожиданий ненависти, — Луиза отложила шитье и наконец посмотрела на него. Его лицо было освещено снизу огнем, отчего оно казалось еще более резким и загадочным. — Она хотела, чтобы я продолжила ее войну. Твою и ее. А я… устала от войн.

— Ее войну? — он мягко подхватил. — Разве это не была твоя война, Элиана? Твоя ненависть? Твои интриги?

Луиза встала, чтобы быть с ним на одном уровне. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь парой шагов и пропастью взаимных обид.

— Я не могу ненавидеть за другого человека, Кассиан, — сказала она с предельной искренностью. — Даже если этот человек — я сама. Та, кем я была. Я не помню ее ненависти. Я не чувствую ее. Я чувствую лишь… усталость и сожаление.

Он шагнул ближе. Так близко, что она почуяла запах морозного воздуха, все еще цепляющий его плащ, смешанный с его собственным, суровым ароматом.

— Сожаление? — он прошептал, и в его шепоте впервые прозвучала опасная, змеиная нотка. — Ты сожалеешь? О чем? О том, что тебя поймали? О том, что я не сломался под грузом твоего презрения?

Они смотрели друг другу в глаза. В его — буря, которую она не могла до конца разглядеть. Гнев? Боль? Неверие?

— Я сожалею, — выдохнула она, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но не позволяя им пролиться, — что кто-то, носящий мое лицо, причинил тебе такую боль. Я сожалею, что кричала тебе о ненависти, не зная правды. Я сожалею, что ты… что ты должен был пройти через все это.

Она видела, как его пальцы сжались в кулаки. Как мускулы на его челюсти напряглись. Он был так близко, что, казалось, еще мгновение и он ее придушит. Или…

Он резко отвернулся и ушел к двери. Его рука на щеколоде была белой от напряжения.

— Хорошо сыграно, — бросил он через плечо, и его голос снова был ровным и безжизненным. — Очень убедительно. Почти… искренне.

Дверь захлопнулась.

Луиза осталась одна. Дрожь, которую она сдерживала в его присутствии, наконец вырвалась наружу. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Это была пытка. Хуже, чем одиночество. Хуже, чем каторжная работа. Эта игра, где каждый ее честный ответ воспринимался как новая, более изощренная ложь.

Она подняла голову и утерла слезы. Нет, она не позволит ему сломать себя. Если он хочет правды, он ее получит. Всю. Даже ту, что ранит его самого. Даже ту, в которую он никогда не поверит.

Она подошла к камину и достала из тайной щели в камне ту самую маленькую книжечку — дневник Элианы. Она положила его на стол, рядом со своим шитьем. Пусть видит, пусть читает и пусть смотрит в лицо тому чудовищу, в которое она превратилась по его милости.

Игра только начиналась, но теперь у нее была своя карта. Самая страшная карта на свете — неприукрашенная правда.

Глава 16. Призрак за столом

Следующие несколько дней Кассиан не появлялся. Луиза продолжала свой обычный ритм: оранжерея, обед, башня. Но его незримое присутствие витало в воздухе, делая каждый звук, каждый шаг за дверью потенциальной угрозой. Прислуга, включая Федерика и Марту, стала еще сдержаннее, словно боялась оказаться между молотом и наковальней.

На четвертый день он снова вошел в ее башню вечером. На этот раз его взгляд сразу упал на маленький, неприметный кожаный дневник, лежащий на столе рядом с ее шитьем. Он замер, его глаза сузились.

— Что это? — спросил он, его голос был низким и опасным.

— Правда, — просто ответила Луиза, не отрываясь от штопки носка. — Той, кем я была. Ты хотел докопаться до сути, так вот она.

Он медленно подошел к столу и взял дневник. Его пальцы сжали переплет так, что кожа затрещала. Он не открывал его сразу, а смотрел на него, словно на ядовитую змею.

— Где ты это взяла? — его вопрос прозвучал как обвинение.

— Мне подбросили. В дровах. Видимо, кто-то счел, что я должна знать, — она наконец подняла на него глаза. В них не было вызова, лишь усталая покорность судьбе. — Прочти, Кассиан. Прочти и скажи мне после этого, что мое «сожаление» — это игра.

Он откинул крышку дневника. Его глаза пробежали по первой же странице. Луиза видела, как его лицо, обычно такое непроницаемое, медленно меняется. Легкое презрение сменилось напряженным вниманием, затем губы сжались в тонкую белую линию, а в глазах вспыхнули знакомые ей по их первой встрече угли гнева. Но на сей раз гнев был смешан с чем-то еще — с болью, такой острой и свежей, будто раны вскрыли заново.

Он листал страницу за страницей, и с каждым прочитанным словом его осанка, всегда такая прямая, становилась все более жесткой, будто его заковали в невидимые доспехи. Он дошел до последней записи, до того дня. Он перечитал ее дважды. Потом медленно, почти механически, закрыл дневник.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в стену, но видел, очевидно, нечто иное. Прошлое, публичный позор и глаза своего мертвого друга.

— Зачем? — наконец выдавил он, и его голос был хриплым, сорванным. — Зачем ты показываешь мне это? Чтобы продемонстрировать свое мастерство? Чтобы я увидел, как искусно ты могла лгать и манипулировать?

— Нет, — ее ответ был тихим, но абсолютно ясным. — Чтобы ты увидел, с кем ты имел дело. И понял, почему та женщина, что сидит перед тобой сейчас, не может быть ею. Потому что ни один человек, каким бы искусным актером он ни был, не смог бы вынести тяжести этих слов, зная, что они правда о нем самом. Это сломало бы его.

Он резко повернулся к ней. Его лицо было искажено гримасой ярости и страдания.

— Ты хочешь сказать, что это была не ты? — он засмеялся, коротко и горько. — Это твой почерк! Твои слова! Твои мысли!

— Моя рука, — поправила его Луиза. Она встала и подошла к нему, остановившись на почтительном расстоянии, но не отступая. — Но не моя душа. Я не помню, как писала это и я не чувствую той ненависти. Я читала это и меня рвало, Кассиан. Меня рвало от стыда и ужаса. Разве прежняя Элиана была бы способна на это?

Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала война. Логика, холодный рассудок, который годами выстраивал стену ненависти, сталкивался с необъяснимым, с тем, что он видел перед собой все эти месяцы. С мозолистыми руками, с тихим достоинством, с готовностью работать в грязи, с искренним сожалением, которое, как он теперь понимал, прочитав дневник, не могло быть наигранным. Никто не стал бы так искусно притворяться, чтобы в итоге просто сажать горох.

— Кто ты? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а растерянность. Глубочайшая, всепоглощающая растерянность.

— Я не знаю, — честно призналась Луиза. И это была чистейшая правда. — Я проснулась в этом теле, в этой опочивальне, за день до ссылки. Я ничего не помнила и единственным, кто предложил мне версию прошлого, была Риана. А ты… ты выглядел именно так, как она тебя описывала. Холодным тираном.

Он отшатнулся, словно от удара. Его взгляд стал остекленевшим.

— И ты поверила ей.

— Мне нечего было противопоставить ее словам. Только твое молчание и твое презрение.

Он медленно опустился на стул, тот самый, на котором она только что сидела. Он положил дневник на стол и уставился на него. Вся его мощь, его воля, его непоколебимая уверенность, казалось, испарились, оставив после себя лишь изможденного, сломленного болью мужчину.

— Все эти годы… — он начал и замолчал, сглотнув. — Я думал, я был уверен… что ты просто… зло. Испорченное, расчетливое, но… понятное. А это… — он ткнул пальцем в дневник. — Это необъяснимо.

В башне повисла тишина. Но на этот раз она не была враждебной. Она была тяжелой, горькой, но полной какого-то нового, хрупкого понимания.

Луиза не решалась говорить. Она наблюдала, как он борется с самим собой, с фундаментом своей реальности, который дал трещину.

Наконец он поднял на нее взгляд. И впервые она увидела в его серебряных глазах не лед, не гнев и не презрение, а боль. Чистую, незащищенную, человеческую боль.

— Что же нам теперь делать? — тихо спросил он. И это был уже не герцог, разговаривающий с узницей. Это был один потерянный человек, обращающийся к другому.

Луиза почувствовала, как в ее собственной груди что-то сжимается от жалости и чего-то еще, более сложного.

— Я не знаю, — повторила она. — Но, возможно… мы можем начать с начала. Не как герцог и герцогиня де ла Марк. А просто как Кассиан и Луиза.

Он долго смотрел на нее, а потом медленно, почти неверяще, кивнул. Это был не ответ. Это было признание. Признание того, что почва под ногами исчезла, и теперь им обоим предстоит искать новую опору вместе.

Глава 17. Хрупкое перемирие

Тишина, последовавшая за его словами, была иной. Она не была тяжелой или враждебной. Она была… зыбкой, как первый лед на озере, готовый треснуть от неверного шага. Кассиан сидел, уставившись на дневник, его пальцы все еще сжимали переплет, но теперь скорее от растерянности, чем от гнева.

Луиза не решалась пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Он видел ее. Не призрак Элианы, не искусную актрису, а ее запутавшуюся, испуганную, но пытающуюся выжить Луизу.

Наконец он поднял голову. Его взгляд был уставшим, но ясным.

— Луиза, — произнес он ее имя. Не «Элиана». Не «герцогиня». Просто Луиза. Звук ее настоящего имени в его устах был таким неожиданным и странно правильным, что у нее перехватило дыхание. — Ты говоришь, что проснулась в опочивальне. Что ты помнишь до этого?

Это был первый вопрос, заданный не как обвинение, а как попытка понять.

Она закрыла глаза, пытаясь прорваться сквозь туман.

— Я помню… другой мир, — начала она осторожно, боясь, что он примет это за безумие. — Мир с машинами, которые движутся без лошадей, с домами выше самых высоких башен, где свет появляется от прикосновения к стене. Я помню… себя другую. С другими родителями, другой работой. А потом… боль. Яркий свет фар. И все. А дальше твоя опочивальня и плачущая Риана.

Она открыла глаза, ожидая насмешки или недоверия. Но он слушал с предельной концентрацией, его взгляд был пристальным и серьезным.

— Другой мир, — повторил он за ней, не как отрицание, а как констатацию невероятного факта. — И несчастный случай. Смерть?

— Думаю, да, — тихо ответила Луиза.

— А она… — он кивнул на дневник. — Элиана. Что, по-твоему, случилось с ней?

— Я не знаю. Может быть, она умерла в тот же миг. А может… ее душа отправилась в мой мир. Или… — Луиза замолчала, боясь произнести следующее вслух. — Или она все еще здесь где-то и ждет.

Он снова посмотрел на дневник, и по его лицу пробежала тень.

— Последняя запись, — сказал он тихо. — Она полна решимости. Почти… ликования. Она предвкушала скандал. Не похоже, что она собиралась умирать.

Ледяная рука сжала сердце Луизы. Возможность того, что настоящая Элиана жива и может вернуться, была страшнее любого наказания.

— Что мы будем делать? — прошептала она, повторяя его собственный вопрос.

Кассиан медленно встал. Он прошелся по маленькому кругу башни, его шаги были неторопливыми, обдуманными.

— Я не могу отменить твое заточение, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Слишком многие знают о приговоре. Слишком многие ждут, что я проявлю твердость. Но… — он сделал паузу, выбирая слова. — Условия могут измениться. Ты больше не будешь под замком в этой башне. Ты можешь свободно передвигаться по поместью. Оранжерея, библиотека, внутренний двор. Ты заслужила это своим… поведением.

Это была не милость. Это было признание. Признание ее усилий, ее стойкости.

— А ты? — спросила Луиза. — Ты останешься?

Он встретился с ней взглядом.

— Да. Мне нужно… время. Чтобы осмыслить все это и чтобы наблюдать.

— Все еще «добивать»? — в ее голосе прозвучала легкая, усталая улыбка.

Уголки его губ дрогнули — почти улыбка, но не совсем.

— Наблюдать, — поправил он. — За тобой. За… ситуацией. Если то, что ты говоришь, правда, и Элиана действительно может быть где-то рядом… — он не договорил, но она поняла. Ее возвращение стало бы катастрофой для них обоих.

Он подошел к двери.

— Завтра утром Годрик получит новые распоряжения, — сказал он, уже снова герцог, отдающий приказы. Но тон был иным. Не приказным, а… информирующим. — Ты сможешь приходить в главный зал для трапез, если пожелаешь.

Он вышел, и на этот раз дверь не закрылась на замок. Она осталась приоткрытой, и сквозь щель струился свет из коридора — символ новой, хрупкой свободы.

Луиза стояла посреди комнаты, не в силах поверить в произошедшее. Стену между ними не разрушили. Но в ней появилась дверь. Маленькая, неуверенная, но настоящая.

Она подошла к столу и взяла дневник. Он был тяжелым не физически, а грузом чужой, отвратительной жизни. Она не стала его сжигать. Он был частью этой загадки. Частью правды.

Она положила его обратно в тайник. Затем подошла к открытой двери и выглянула в коридор. Он был пуст. Ни стражников, ни Годрика. Только факелы, трепетно освещавшие каменные стены.

Она сделала шаг за порог. Потом еще один. Она стояла в коридоре, впервые за многие месяцы не будучи заключенной в четырех стенах. Воздух здесь пахнет по-другому, не сыростью и страхом, а старым камнем и свободой.

Она глубоко вдохнула. Впереди была неизвестность. Возможность возвращения Элианы. Сложные, запутанные отношения с Кассианом. Но впервые за долгое время будущее не казалось ей прямой дорогой в ад. В нем появился просвет. Маленький, туманный, но полный возможности.

Она вернулась в башню, но дверь оставила открытой. Пусть светит. Пусть напоминает. Хрупкое перемирие было заключено. Война не закончилась, но боевые действия прекратились и этого на данный момент было достаточно.

Только для читателей старше 16 лет!

Хочу представить Вам восьмого участника литмоба: Эни Кей

Академия Драконов. ( Не ) Нужная жена Императора 16+

Их судьбы связаны обманом. Они ненавидят друга друга, потому что слишком сильно желают быть рядом. Сумеет ли “кукловод” подчинить себе золотого дракона или его многовековой план превратится в пыль? Любовь, ненависть, противостояние, брак против воли, истинная пара, драконы и многое другое в продолжении истории “Академия драконов. Чужая невеста”. первая книга цикла 18+

Глава 18. Тень на пороге

Свобода, даже ограниченная стенами поместья, оказалась головокружительной. На следующее утро Луиза, проснувшись от крика чаек за окном, не сразу осознала, что может просто выйти из башни. Она стояла на пороге, вдыхая влажный, соленый воздух, и смотрела на серое небо, чувствуя себя птицей, выпущенной из клетки, которая разучилась летать.

Ее первый визит был в оранжерею. Федерик, увидев ее, лишь хмыкнул и кивнул на грядку с рассадой, которую она высадила неделю назад.

— Поливай, — бросил он своим обычным хриплым тоном, но в его глазах читалось молчаливое одобрение. — Солнце сегодня будет, почва просохла.

Она работала молча, наслаждаясь привычными движениями и теплой влагой оранжереи. Но теперь ее сознание было свободно блуждать, и оно возвращалось к Кассиану. К его лицу, искаженному болью, к его сломленной осанке, к тому, как он произнес ее имя — «Луиза».

В полдень она, по новому правилу, направилась в главный зал. Длинный дубовый стол был почти полон. Прислуга, садовники, конюхи, все они замолчали, когда она вошла. Десятки глаз уставились на нее. Но в этих взглядах уже не было прежней враждебности или страха. Было любопытство. И, возможно, уважение.

Она заняла свое место — не в центре, как было при Кассиане, а ближе к краю, рядом с Мартой и Элоди. Разговор, прервавшийся на ее вход, медленно возобновился. Вскоре она уже слышала обрывки фраз о предстоящем ремонте крыши конюшни, о том, что рыба в местном озере снова пошла, о болезни младшего сына кузнеца.

Никто не обращался к ней напрямую, но она была частью этого общего гула. Не изгой, не призрак, а просто… еще один человек в поместье.

Именно в этот момент дверь зала открылась, и на пороге появился Кассиан.

Разговор смолк мгновенно. Все встали. Луиза, следуя общему порыву, тоже поднялась.

Он был таким же собранным и властным, как всегда, но что-то изменилось. Его взгляд, скользнув по залу, на секунду задержался на Луизе. Не изучающий, не подозрительный. Просто… констатирующий ее присутствие. Он кивнул Годрику и занял свое место во главе стола.

Трапеза прошла в почти полной тишине. Но напряжение в воздухе было иным. Не страх перед гневом хозяина, а скорее осознание необычности ситуации: герцог и его сосланная жена за одним столом с прислугой.

Когда трапеза подошла к концу, Кассиан отпил глоток воды и поднял глаза.

— Федерик, — обратился он к садовнику. — Как дела с подготовкой северного поля к посеву?

Все застыли. Герцог лично интересуется посевами? Федерик, смущенно ковыряя ложкой в пустой миске, пробормотал что-то о том, что земля еще не до конца оттаяла.

— К следующей неделе надо быть готовым, — спокойно сказал Кассиан. — Посмотрим на урожай овса в этом году. Марта, запасов соли и муки хватит?

Кухарка, расплывшись в уважительной улыбке, начала путано докладывать о припасах. Кассиан слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Он вел себя не как тиран, а как рачительный хозяин, вникающий в дела своего поместья.

Луиза наблюдала за ним, и в ее душе происходила странная борьба. Она видела перед собой того самого человека, который приговорил ее к этой жизни. Но теперь она также видела в нем правителя, заботящегося о своих землях и людях. Он не был монстром. Он был сложным, раненным человеком, несущим тяжелое бремя власти.

И в этот момент, глядя на его профиль, освещенный тусклым светом из высокого окна, на сосредоточенную складку между бровей, она почувствовала не ненависть и не страх. Что-то теплое и тревожное, чего она не могла определить.

Он закончил разговор с Мартой и вдруг повернул голову прямо к Луизе.

— А ты, — произнес он, и его голос прозвучал громко в наступившей тишине. — Как продвигается твое… изучение трав? Федерик говорит, у тебя способности.

Все взгляды снова устремились на нее. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Я… я только учусь, — тихо ответила она. — Помогаю, чем могу.

Он кивнул, его взгляд скользнул по ее рукам, все еще хранившим следы земли.

— Продолжай, — сказал он просто и в этом не было приказа. Это было… разрешение, своего рода признание.

Он встал, и все снова поднялись. Кассиан вышел из зала, не оглядываясь.

Как только дверь закрылась, в зале снова поднялся гул, на этот раз более оживленный. Луиза слышала, как ее имя произносили шепотом, с оттенком чего-то, похожего на гордость. «Герцог сам спросил…», «…а она, говорят, настоящая травница…».

Элоди, сидевшая рядом, тихо положила свою морщинистую руку на ее руку.

— Видишь, дитя? — прошептала она. — Даже самые толстые стены не устоят перед простой человеческой правдой.

Луиза улыбнулась ей в ответ, но внутри все было смешано. Облегчение, радость и страх. Потому что чем прочнее становилось ее положение здесь, тем страшнее была мысль о том, что ее могут снова отнять. Что тень Элианы, призрак ее прошлого, может в любой момент встать между ней и этим хрупким, новым миром, который она начала строить.

Она вышла из зала и пошла по коридору, не зная, куда направиться. Ее ноги сами понесли ее в библиотеку — место, куда она еще не заходила. Она отворила тяжелую дверь и оказалась в комнате, заставленной до потолка книжными шкафами. Пахло пылью, старым пергаментом и знаниями.

И здесь, в кресле у холодного камина, сидел Кассиан. Он смотрел в окно, но, услышав ее шаги, обернулся.

Их взгляды встретились. Никто не сказал ни слова, но в этом молчании не было прежней вражды. Было лишь общее, тяжелое понимание того, что они оба стоят на краю пропасти, и единственный способ не упасть — это идти вперед очень осторожно. И, возможно, вместе.

Глава 19. Плетение из тишины

Библиотека погрузилась в густую, звенящую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем маятниковых часов в углу. Кассиан не двигался, его взгляд, тяжелый и задумчивый, был прикован к Луизе. Она застыла на пороге, чувствуя себя нарушительницей границ, которых больше не существовало.

— Входи, — наконец произнес он. Его голос, обычно такой властный, сейчас звучал приглушенно, почти устало.

Она сделала несколько неуверенных шагов внутрь, позволив двери закрыться за ее спиной. Воздух в библиотеке был прохладным и спертым, но не враждебным.

— Я не знала, что ты здесь, — пробормотала она, чувствуя необходимость что-то сказать. — Я просто хотела… найти что-нибудь почитать.

Он кивнул, его взгляд скользнул по бесконечным рядам книг.

— Бери, что хочешь. Эти книги десятилетиями пылились без дела, — он помолчал. — Элиана… она ненавидела это место. Говорила, что здесь пахнет смертью и скукой.

Луиза подошла к ближайшему шкафу, проводя пальцами по корешкам. Кожа, пергамент, дерево. Каждое издание было тактильным напоминанием о мире за пределами ее боли.

— А тебе нравится? — спросила она, не глядя на него.

Он не ответил сразу.
— Здесь тихо, — сказал он наконец. — После лагеря, после дворцовых интриг… здесь можно услышать собственные мысли.

Она обернулась и увидела, что он снова смотрит в окно, но теперь его взгляд был устремлен внутрь себя. Впервые она подумала о том, каково это — быть им. Нести груз командования, ответственность за тысячи жизней, быть мишенью для придворных интриг. И прийти домой к жене, которая видела в тебе лишь объект для насмешек.

— Кассиан… — имя снова сорвалось с ее губ, на этот раз более уверенно. — Тот случай… с маркизом де Вальером. Он был твоим другом?

Она видела, как напряглись его плечи под тонкой тканыью рубашки.

— Братом, — поправил он тихо. — Мы выросли вместе. Он был… единственным, кому я мог доверять безраздельно.

— Мне жаль, — прошептала Луиза. И это была не формальность. Она чувствовала его боль как свою собственную. — Такую потерю невозможно восполнить.

Он резко повернулся к ней, и в его глазах снова вспыхнули угли.

— А ее ложь? — его голос снова стал жестким. — Ее стремление осквернить его память? Ты можешь это восполнить?

— Нет, — ответила она, не отводя взгляда. — Ничто не может. Но я могу попытаться понять. Почему она это сделала? Что двигало ею? Ненависть к тебе? Или… отчаяние?

Он смотрел на нее, и гнев в его глазах медленно таял, сменяясь тем же недоумением.

— Отчаяние? — он произнес это слово с насмешкой, но в ней не было прежней силы. — У нее было все. Богатство, власть, положение.

— Все, кроме твоего внимания, — тихо сказала Луиза. Она подошла ближе, теперь их разделяло лишь несколько шагов. — Ты сказал, что она ненавидела библиотеку. Может быть, она ненавидела не книги, а то, что ты проводил здесь больше времени, чем с ней? Может, ее жестокость была криком о помощи? Плохим, уродливым, отвратительным… но криком.

Он замер, ее слова, казалось, нашли в нем неожиданный отклик. Он никогда не смотрел на это под таким углом. Для него ее поступки были чистой, немотивированной злобой.

— Ты защищаешь ее? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие.

— Нет, — покачала головой Луиза. — Я пытаюсь понять. Потому что если я пойму ее, возможно, я смогу окончательно отделить себя от нее. Перестать быть ее тенью.

Он медленно опустился в кресло, проводя рукой по лицу. Он выглядел изможденным.

— Все эти годы… я думал, что все просто. Что она зло, а я жертва. А теперь… все перевернулось с ног на голову.

Луиза села в кресло напротив. Между ними стоял низкий стол, заваленный картами и свитками.

— Ничто не бывает простым, — сказала она. — Особенно люди.

Они сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Тиканье часов отмеряло секунды этого странного, хрупкого перемирия. Вражда и ненависть еще витали в воздухе, но теперь их разбавляло нечто новое — взаимное любопытство и усталость от войны.

— Что ты помнишь о своем мире? — неожиданно спросил Кассиан, ломая молчание.

Вопрос застал ее врасплох.

— Много чего. И в то же время ничего конкретного. Я помню чувства и запахи. Я помню, что была… свободна. Сама принимала решения. Работала и юбила… — она замолчала, смущенная.

— Любила? — он поднял на нее взгляд.

— Да, — она почувствовала, как краснеет. — Был кто-то, но это было давно и в другой жизни.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то нечитаемое.

— А здесь? — спросил он тихо. — В этой жизни? Ты чувствуешь себя пленницей?

Она задумалась, глядя на пыльные лучи света, падающие из окна на старый ковер.

— Физически? Да. Но внутри… — она встретилась с ним взглядом. — Внутри я стала свободнее, чем была тогда. Потому что мне нечего терять и некому притворяться.

Он не отвечал. Он просто смотрел на нее, и в его серебряных глазах она видела отражение своего собственного смятения. Они были двумя кораблями, выброшенными одним штормом на незнакомый берег и теперь им предстояло решить: стать союзниками, чтобы выжить, или продолжать сражаться за обломки своих прежних жизней.

Внезапно в библиотеку вошел Годрик. Его появление было как удар грома в тихой комнате.

— Ваша светлость, — обратился он к Кассиану, игнорируя Луизу. — Прибыл гонец из столицы. Срочные депеши.

Кассиан вздохнул, и тень правителя снова легла на его лицо. Он поднялся.

— Мне надо идти, — сказал он Луизе, и в его тоне снова появилась официальная холодность, но теперь она казалась защитной оболочкой, а не настоящей сутью.

Он вышел вслед за Годриком, оставив ее одну в библиотеке.

Луиза осталась сидеть в кресле, глядя на пустое кресло напротив. Воздух все еще хранил след его присутствия — запах кожи, металла и чего-то неуловимого, что было просто… им.

Их разговор не решил ничего, но он изменил все. Стена между ними не рухнула, но в ней появилась брешь. И через эту брешь протянулись первые, неуверенные нити понимания.

Глава 20. Под северным небом

После отъезда гонца Кассиан словно отступил в свою раковину. Он проводил дни в кабинете, разбирая депеши, или объезжал окрестные деревни, проверяя готовность к весеннему севу. Формальные трапезы в общем зале продолжались, но он больше не обращался к Луизе напрямую, ограничиваясь кивком или кратким взглядом. Казалось, брешь, открывшаяся в библиотеке, снова затянулась плотной тканью обязанностей и прошлых обид.

Луиза не пыталась нарушить это молчаливое перемирие. Она погрузилась в новую свободу. Утро в оранжерея, где Федерик начал поручать ей более сложные задачи, ворча под нос свои «уроки». Днем была в библиотеке, где она открывала для себя мир, столь непохожий на ее прежний: хроники сражений, трактаты по философии, поэзия, полная тоски по южным морям. Иногда она просто сидела у окна в своем кресле, том самом, что стояло напротив его, и смотрела, как ветер гонит по небу рваные облака.

Однажды, ближе к вечеру, она решилась на большее и вышла за пределы внутреннего двора. Никто не остановил ее. Стража на воротах, увидев ее, лишь слегка склонила головы. Она прошла по грязной дороге, ведущей к деревне, что ютилась у подножия утеса. Воздух был свеж и резок, пах дымом, хвоей и влажной землей.

Она не зашла в саму деревню, остановившись на краю, у небольшой рощицы. И тут она увидела его.

Кассиан стоял на пригорке, спиной к ней, наблюдая, как группа крестьян расчищает канаву для отвода талых вод. Его плащ развевался на ветру, фигура на фоне огромного северного неба казалась одинокой и одновременно незыблемой, как скала.

Луиза не двигалась, боясь спугнуть момент. Она наблюдала, как он что-то говорит одному из старшин, как тот кивает, как его жест, резкий и точный, указывает на что-то вдали. Он был в своей стихии. Правитель, защитник и в этом не было ничего от тирана.

Он обернулся, словно почувствовав ее взгляд. Их глаза встретились через расстояние. Ни удивления, ни раздражения в его взгляде не было. Было лишь молчаливое признание ее присутствия. Он не подозвал ее, не сделал и шага навстречу. Он просто смотрел.

И в этот миг что-то щелкнуло внутри Луизы. Та теплота и тревога, что она чувствовала раньше, обрела имя. Это не была благодарность. Не была жалость. Это было нечто гораздо более сложное и опасное.

Она видела не герцога, сославшего ее. Она видела человека, сломленного предательством, но не сдавшегося. Человека, который, даже ненавидя, проявил к ней больше справедливости, чем та, чье тело она носила, — к нему. Она видела силу, скрытую под маской холода, и боль, которую он так тщательно прятал.

И это зрелище было одновременно пугающим и непреодолимо притягательным.

Он медленно повернулся и снова погрузился в разговор со старшиной, давая ей понять, что их безмолвный диалог окончен.

Луиза не стала ждать. Она так же медленно пошла обратно к поместью, но ее сердце бешено колотилось. Осознание обрушилось на нее с такой силой, что перехватывало дыхание.

Она, Луиза, женщина из другого мира, заключенная в тело своей мучительницы, начинала испытывать нечто к мужчине, который по праву должен был быть ее тюремщиком и врагом.

Это было безумием. Это было предательством по отношению к самой себе, к той боли, что она пережила. Но чем больше она думала, тем яснее понимала: она не могла ненавидеть его. Слишком много правды открылось ей. Слишком много его боли она увидела.

Вернувшись в свою башню, она подошла к узкому окну. Сумерки сгущались, окрашивая небо в лиловые и свинцовые тона. Где-то там он был. Решал проблемы своих людей и нес свой крест.

Она прижала лоб к холодному стеклу. Что же ей делать с этим новым знанием? С этой странной, зарождающейся связью, что тянулась через пропасть их общего прошлого? С этим чувством, которое не имело права на существование, но от которого не было спасения?

Она закрыла глаза. Битва за выживание была выиграна. Теперь начиналась новая война — война с самой собой. И она не знала, есть ли у нее силы для этой битвы.

Глава 21. Прикосновение к стали

Прошла неделя. Луиза пыталась загнать зародившееся чувство в самый дальний угол сознания, погружаясь в работу с почти маниакальным упорством. Она пропалывала грядки до тех пор, пока спина не отказывалась разгибаться, перечитывала самые сложные трактаты в библиотеке, пока слова не начинали расплываться перед глазами. Но стоило ей замедлиться, как в голове возникал его образ: профиль на фоне свинцового неба, усталые глаза в свете камина, его голос, произносящий ее имя.

Однажды после обеда, возвращаясь из оранжереи, она услышала из открытых дверей кабинета Годрика гневный, сдавленный возглас. Это был голос Кассиана. Такого яростного тона она не слышала от него с тех пор, как он прибыл в поместье.

— …ничего? Целая сеть шпионов, и вы не можете найти одну женщину? Она не могла испариться!

Луиза замерла, прижавшись к холодной стене коридора. Сердце ушло в пятки. Они искали Элиану и не могли найти. Значит, она действительно исчезла. Но куда?

— Ваша светлость, — послышался подобострастный, но твердый голос Годрика. — Мы обыскали все близлежащие земли, опросили каждого. Ни следов, ни слухов. Как будто ее и не было.

— Она была! — последовал глухой удар кулака по столу. — И она где-то есть! Или… — он замолчал, и в его паузе повис леденящий душу вопрос. Или она уже здесь?

Луиза не стала дожидаться продолжения. Она бросилась прочь по коридору, в свое единственное убежище — библиотеку. Она захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Страх, холодный и липкий, снова сжал ее горло. Они не нашли Элиану. А это значило, что угроза ее возвращения витала в воздухе, неосязаемая и оттого еще более страшная.

Дверь в библиотеку открылась. На пороге стоял Кассиан. Его лицо было бледным от сдержанного гнева, глаза горели.

— Ты слышала, — это было не вопрос, а констатация.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он вошел, захлопнул дверь и прошелся по комнате, его движения были резкими, неровными.

— Ее нет, — выдохнул он, останавливаясь посреди комнаты. Он смотрел на Луизу, но словно видел сквозь нее. — Нигде. Ни в столице, ни в поместьях ее семьи, ни в соседних королевствах. Она исчезла в ту же ночь, когда ты… когда «проснулась».

Луиза обняла себя за плечи, пытаясь согреться.

— Что это значит? — прошептала она.

— Это значит, — его голос стал тихим и опасным, — что я не могу быть уверен ни в чем. Ни в тебе, ни в ее исчезновении, ни в завтрашнем дне.

Он подошел к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение.

— Я не знаю, что делать с тобой, Луиза, — признался он, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он никогда бы не показал другому. — Я не могу отпустить тебя. Не могу держать в заточении, видя… видя, кто ты есть на самом деле. Но я не могу и доверять тебе. Потому что если это игра, то она гениальна. А если нет… — он не договорил, но она поняла. Если нет, то его мир, построенный на ненависти к одной женщине, рухнул, и на его месте образовалась пустота.

Они стояли друг перед другом, и воздух между ними снова наэлектризовался. Но на этот раз это было не напряжение вражды, а нечто иное. Гораздо более острое и тревожное.

— Это не игра, Кассиан, — сказала она, и ее голос дрожал. Она подняла руку, медленно, давая ему время отступить, и коснулась тыльной стороной ладони его сжатого кулака. — Я бы не выдержала. Мое сердце… оно не умеет так лгать.

Его пальцы дрогнули под ее прикосновением. В его глазах бушевала буря. Недоверие боролось с отчаянной, запретной надеждой.

— Ты не понимаешь, — прошептал он, его голос сорвался. — Ты не понимаешь, что она сделала. Как она… все отравила. Каждое воспоминание, каждую мою надежду.

— Я понимаю, — тихо ответила Луиза. Ее пальцы мягко сомкнулись вокруг его кулака. — Я читала дневник. Я видела боль в твоих глазах. И мне жаль. Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Он зажмурился, словно от физической боли. Его другая рука поднялась и накрыла ее руку, прижимая ее к своему кулаку. Его прикосновение было твердым, почти грубым, но в нем не было жестокости. Была лишь давно сдерживаемая потребность в простом человеческом контакте.

— Луиза… — ее имя на его устах снова прозвучало как молитва и как проклятие одновременно.

Он наклонился, и его лоб коснулся ее лба. Дыхание смешалось. Она чувствовала исходящий от него жар, дрожь, проходившую по его телу. Это было не объятие. Это было падение. Двух одиноких душ, нашедших друг друга на краю пропасти.

— Я боюсь, — признался он шепотом, его губы почти касались ее кожи. — Боюсь поверить. Боюсь снова быть преданным.

— Я тоже боюсь, — прошептала она в ответ. — Боюсь прошлого. Боюсь будущего. Боюсь… того, что я чувствую.

Он оторвался от нее, его глаза были темными, почти черными от переполнявших его эмоций. Он смотрел на нее, словно видя впервые.

— Что ты чувствуешь? — его вопрос был выдохом.

Она покачала головой, слезы наконец вырвались наружу и покатились по щекам.

— Я не знаю. Но это не ненависть и не страх. Это… что-то, чего я не должна чувствовать. Ни к кому и особенно не к тебе.

Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу. Его прикосновение было неожиданно нежным.

— Проклятие, — прошептал он. — Мы оба прокляты. Ее проклятием.

Но в его словах не было гнева. Была лишь горькая, общая для них судьба.

Он не поцеловал ее, не обнял. Он просто стоял, держа ее руку в своей, их лбы соприкасались, а слезы смешивались на их щеках. Это был не триумф. Не страсть. Это было капитуляция. Двух врагов, сложивших оружие перед лицом невыносимой правды: они нуждались друг в друге. В этом хаосе, в этой неразберихе, они были единственными, кто понимал боль другого.

И в этот миг тень Элианы, казалось, отступила. Не исчезла, нет. Но ее власть над ними ослабла. Потому что они нашли нечто более сильное, чем ненависть. Они нашли понимание. И это было страшнее любой лжи.

Глава 22. Узы, сотканные из тишины

Они не говорили о случившемся. Не было ни объяснений, ни обещаний, ни даже прямых взглядов. Но что-то между ними сдвинулось необратимо, как тектоническая плита, породившая новый ландшафт.

На следующее утро Луиза пришла в оранжерею и обнаружила на своем обычном рабочем месте новый, прочный коврик для колен и пару кожаных перчаток, аккуратно свернутых рядом с лейкой. Федерик, ковыряя землю у дальних грядок, буркнул, не глядя на нее:
— Герцог распорядился. Говорит, руки герцогине портить негоже, даже если она сама этого хочет.

Она взяла перчатки. Кожа была мягкой, качественной. Это не была роскошь. Это была забота. Практичная, ненавязчивая, но забота.

В обеденном зале Кассиан уже сидел во главе стола. Когда она вошла, он не поднял на нее взгляд, продолжая разговор с Годриком о поставках зерна. Но когда она заняла свое место, он сделал небольшую паузу, давая ей освоиться, прежде чем продолжить. Маленький жест. Никто, кроме них, его не заметил. Но для Луизы он значил больше, чем любая речь.

После обеда он подошел к ней, когда она уже собиралась уходить.
— В библиотеке, — сказал он тихо, не смотря ей в глаза, — на верхней полке у окна. Там есть трактаты по медицине Просветления. Федор говорил, ты интересовалась лечебными свойствами пихты.

Он развернулся и ушел, оставив ее стоять с бешено колотящимся сердцем. Он не просто разрешил ей читать. Он слушал и запоминал.

Она отправилась в библиотеку и нашла указанные фолианты. Они были тяжелыми, пахнущими древней мудростью. Она устроилась в своем кресле и погрузилась в чтение. Через некоторое время дверь открылась, и вошел он.

Они не обменялись ни словом. Он прошел к своему столу, заваленному картами и отчетностями, и погрузился в работу. В библиотеке стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом его пера. Но на этот раз тишина не была неловкой. Она была… общей, наполненной. Они были вместе, каждый в своем мире, но связанные невидимой нитью молчаливого соглашения.

Так прошло несколько дней. Они существовали в этом странном, новом ритуале. Утренняя работа, общий обед, послеполуденные часы в библиотеке, где они молча делили одно пространство, дыша одним воздухом, изредка обмениваясь взглядами, которые говорили больше, чем слова.

Однажды вечером, когда сумерки уже сгустились и Луиза собиралась уходить, Кассиан поднял голову от бумаг.
— Оставайся, — сказал он. Его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Она замерла.
— Зачем?

— Мне нужно… проверить кое-что по старому гербовнику. Твои глаза лучше видят при свечах, — он указал на тяжелый фолиант на полке рядом с ней. Это была откровенная ложь, и они оба это знали.

Но она кивнула и принесла книгу. Она села рядом с его столом, не напротив, а сбоку, и открыла том. Они молча листали страницы, он свои отчеты, она геральдические символы, но напряжение между ними было осязаемым.

— Ты права, — внезапно произнес он, не глядя на нее.
— В чем? — удивилась она.
— В том, что сказала тогда. В библиотеке. О ее… отчаянии, — он отложил перо и наконец посмотрел на нее. Его лицо в свете единственной свечи на столе казалось изможденным и уязвимым. — Я перечитывал дневник. Не как доказательство вины, а как… хронику падения. И ты права, это был крик. Уродливый, жестокий, но крик. Я был слишком ослеплен гневом, чтобы это увидеть.

Луиза закрыла книгу.
— Ты не должен винить себя.
— Но я виню, — он встал и подошел к камину, в котором, как и в ее башне, тлело всего несколько поленьев. — Я был ее мужем. Я должен был… что? Узнать? Помочь? Вместо этого я отгородился стеной долга и презрения. И довел ее до того, что она возненавидела меня до безумия.

— Ты не довел ее, Кассиан. Она сама выбрала свой путь.
— А ты? — он обернулся к ней. — Ты выбрала свой? Или тебя привели на него против воли?

Это был главный вопрос. Вопрос, на который у нее не было ответа.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Но теперь это мой путь и я не хочу с него сходить.

Он смотрел на нее через полумрак комнаты, и в его глазах было столько боли и надежды, что у нее перехватило дыхание.
— А если она вернется? — прошептал он. — Что тогда, Луиза? Что будет с нами?

Слово «нами» повисло в воздухе, такое же хрупкое и неверное, как и все, что было между ними.

— Я не знаю, — повторила она, вставая и подходя к нему. Она остановилась в шаге, не решаясь прикоснуться. — Но я знаю, что сейчас я здесь и я не она.

Он протянул руку и медленно, будто боясь спугнуть, коснулся пряди ее волос, выбившейся из косы.
— Я знаю, — прошептал он. — Я пытаюсь это помнить каждую секунду.

Его пальцы скользнули по ее щеке к подбородку, мягко принуждая ее поднять взгляд.
— Это безумие, — сказал он, и его губы тронула горькая улыбка.
— Да, — согласилась она, чувствуя, как дрожь пробегает по ее коже от его прикосновения.
— Я не могу обещать тебе ничего, — предупредил он, его глаза были серьезны. — Ни безопасности, ни будущего, ни даже своей верности, пока не узнаю, что случилось с ней.
— Я ничего и не прошу, — ответила она.

И это была правда. В этот момент ей не нужно было ничего, кроме этого прикосновения, этой тишины, полной невысказанных слов, и этого взгляда, в котором она видела не герцога и не тюремщика, а просто человека. Такого же потерянного, как и она.

Он не поцеловал ее. Он просто стоял, держа ее лицо в своих руках, а она закрыла глаза, позволяя этому миру, состоящему из его тепла, его дыхания и тяжести их общего прошлого, поглотить ее.

За стенами библиотеки бушевал северный ветер, предвещая новую бурю. Но здесь, в этой комнате, царил хрупкий, выстраданный покой. Покой двух одиноких душ, нашедших пристанище друг в друге посреди хаоса, который они называли своей жизнью.

Глава 23. Вспышка во тьме

Их хрупкий мир, построенный на молчаливых взглядах и случайных прикосновениях, просуществовал недолго.

Однажды ночью Луиза проснулась от странного ощущения, не звука, а скорее его отсутствия. Привычный завывающий ветер стих. В башне стояла гнетущая, неестественная тишина, будто все живое затаило дыхание. И сквозь эту тишину доносился другой звук, тихий, настойчивый скрежет по камню где-то прямо под ее окном.

Сердце ее бешено заколотилось. Она подкралась к окну, бессильно высокому и узкому, и, встав на цыпочки, попыталась заглянуть вниз. Ничего, кроме мрака. Но скрежет продолжался. Кто-то был там.

Паника, острая и животная, сжала ее горло. Элиана. Это должна быть она. Она вернулась. Сейчас влезет в окно, займет свое тело, отберет эту новую, так тяжело доставшуюся жизнь.

Луиза отшатнулась от окна и, не раздумывая, выбежала из башни. Ее босые ноги не чувствовали холода каменных плит коридора. Она бежала, подгоняемая слепым ужасом, к единственному месту, где, как она знала, найдет хоть какую-то защиту.

Она без стука ворвалась в его покои. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет луны пробивался сквозь облака, освещая огромную кровать. Кассиан спал, но ее отчаянный вздох заставил его мгновенно проснуться. Он сел, его рука инстинктивно потянулась к кинжалу, всегда лежавшему на прикроватном столике.

— Кто здесь? — его голос был низким и опасным, полным сна.

— Это я, — прошептала Луиза, замирая у двери. Она дрожала всем телом. — Прости… Я слышала… под окном… кто-то есть.

Он замер, оценивая ситуацию. Затем, не говоря ни слова, встал. Он был только в штанах, его торс, покрытый шрамами и мощными мышцами, был бледным в лунном свете. Он прошел мимо нее к двери, приоткрыл ее и прислушался.

Тишина. Скрежет прекратился.

— Никого, — тихо сказал он, поворачиваясь к ней. Его глаза привыкли к темноте, и он увидел ее состояние — растрепанные волосы, широкие от ужаса глаза, дрожь в плечах. — Тебе показалось. Ветром что-то заскребло.

— Нет, — она покачала головой, и слезы покатились по ее щекам. Она не могла объяснить этот первобытный страх. — Это она, я знаю. Она пришла.

Он подошел к ней. В его глазах не было раздражения, лишь та же усталая тревога, что грызла и ее.

— Луиза, — он произнес ее имя мягко, положив руки ей на плечи. Его прикосновение было твердым и теплым, якорем в море ее паники. — Здесь никого нет. Ты в безопасности.

— Ты не понимаешь! — она схватила его за предплечья, впиваясь пальцами в кожу. — Она может быть где угодно! Она может вернуться в любой момент и… и я исчезну!

Ее голос сорвался на истерический шепот. Все месяцы сдержанности, страха и одиночества нашли выход в этой ночной панике.

Он не оттолкнул ее. Вместо этого он медленно, давая ей время отпрянуть, притянул ее к себе. Его руки обвились вокруг ее спины, прижимая ее к своей груди. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах — кожу, сон, мужчину. Она чувствовала сильное, ровное биение его сердца под своей щекой.

— Тихо, — он прошептал ей в волосы. Его голос был глухим, вибрирующим в его груди. — Я здесь. Я не позволю никому тебя забрать.

Она плакала, беззвучно, сотрясаясь в его объятиях. Он не говорил больше ничего. Он просто держал ее, пока спазм страха не начал отступать, сменяясь истощением и странным, щемящим чувством защищенности.

Когда ее дрожь наконец утихла, она попыталась отодвинуться, смущенная своей вспышкой.

— Прости, — прошептала она, избегая его взгляда. — Я не должна была…

— Должна, — перебил он ее тихо. Он не отпускал ее, одна его рука все так же лежала на ее спине, а другой он поднял ее подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты имеешь право бояться. Мы оба имеем.

Они стояли так в лунном свете, и ночь вокруг казалась менее враждебной. Его близость была не любовной сценой, не страстью. Это было нечто более глубокое. Союз двух людей, запертых в одной клетке, делящих тепло своих тел против окружающего холода.

— Останься, — сказал он, и это не было просьбой или приказом. Это было констатацией необходимости.

Он подвел ее к своей огромной кровати и уложил на край, сам устроившись рядом, но оставив между ними пространство. Он накрыл ее своим одеялом, тяжелым и теплым, пахнущим им.

— Спи, — сказал он, поворачиваясь к ней на бок. Его глаза блестели в темноте. — Я буду настороже.

Луиза закрыла глаза, все еще чувствуя на своей коже жар его тела, слыша его ровное дыхание. Страх не исчез полностью. Тень Элианы все еще витала где-то рядом, в темноте, за стенами. Но теперь она была не одна перед этой тенью.

Он протянул руку через разделявшую их полоску простыни и накрыл ее руку своей. Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев — сильные, шершавые, настоящие.

И в этом простом прикосновении было больше обещаний и безопасности, чем в тысяче клятв. Они не говорили о чувствах. Не говорили о будущем. Но в этой тихой комнате, под покровом северной ночи, они нашли то, что искали — не страсть, а пристанище и для начала этого было достаточно.

Глава 24. Утро после

Луиза проснулась от того, что в окно ударил первый луч солнца, робкий и холодный. Секунду она не понимала, где находится. Незнакомая комната, огромная кровать, тяжелое, пахнущее им одеяло. И тепло, рядом исходило тепло.

Она медленно повернула голову. Кассиан спал на спине, один его локоть закинут за голову, а другая рука все еще лежала на ее руке, как будто даже во сне охраняя ее покой. Его лицо в утреннем свете казалось моложе, морщины гнева и усталости сгладились. Он был просто мужчиной. Сильным, красивым и беззащитным в своем сне.

Она не двигалась, боясь нарушить этот хрупкий момент. Ночной ужас отступил, оставив после себя странное, смущающее спокойствие. Она провела ночь в его постели. В его объятиях. И это не чувствовалось неправильным. Это чувствовалось… неизбежным.

Он пошевелился, его пальцы сжали ее руку чуть сильнее, и он открыл глаза. Его серебряный взгляд был мутным от сна, но прояснился, как только встретился с ее глазами. Он не убрал руку. Не отодвинулся. Он просто смотрел на нее, и в его глазах не было ни сожаления, ни смущения. Было тихое, глубокое понимание.

— Ты спала? — его голос был низким и хриплым от сна.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И кошмаров не было?

— Нет, — прошептала она. — Ни одного.

Он медленно приподнялся на локте, его лицо оказалось совсем близко к ее лицу. Его дыхание смешалось с ее дыханием.

— Я тоже, — признался он тихо. — Впервые за много лет.

Они смотрели друг на друга в золотистой утренней пыли, танцующей в солнечном луче. Ночь стерла последние барьеры. Не было нужды в словах. Не было нужды в оправданиях. Все, что они не решались сказать вслух, витало в воздухе между ними.

Он поднял руку и провел большим пальцем по ее нижней губе. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по всему ее телу пробежали мурашки.

— Луиза, — прошептал он, и ее имя на его устах звучало как клятва.

Он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Это был не страстный, требовательный поцелуй. Это было вопрошание. Тихое, неуверенное, полное той же надежды и страха, что бушевали в ее собственной груди.

Она ответила ему. Сначала робко, потом увереннее. Ее руки поднялись и обвили его шею, притягивая его ближе. Мир сузился до вкуса его губ, до тепла его кожи, до звука его сдержанного стона, когда ее пальцы впились в его волосы.

Он легонько отстранился, его лоб прижался к ее лбу, дыхание сбилось.

— Мы не должны, — прошептал он, но его руки все крепче держали ее.

— Я знаю, — ответила она, притягивая его к себе снова. — Но я не могу остановиться.

На этот раз его поцелуй был другим. Глубоким, властным, полным долго сдерживаемой жажды. Он перевернул ее на спину, навис над ней, заслоняя собой весь мир. Его руки скользили по ее бокам, прижимая ее к матрасу, и она отвечала ему с той же стремительностью, растворяясь в нем, в этом чувстве, которое было одновременно и безумием, и единственным разумным поступком в ее жизни.

Когда солнце поднялось выше и залило комнату ярким светом, они лежали рядом, сплетенные конечностями, их сердца все еще бились в унисон. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая покоилась на ее животе, рисуя круги на тонкой ткани ее ночной рубашки.

Она прижалась щекой к его плечу, слушая, как его дыхание выравнивается.

— Что теперь? — тихо спросила она, нарушая тишину.

Он повернул голову и посмотрел на нее. Его глаза были спокойными, но в их глубине таилась решимость.

— Теперь, — сказал он, — мы идем на завтрак. Вместе.

Она удивленно подняла бровь.

— Вместе? Но… все увидят.

— Именно так, — его губы тронула легкая, почти невидимая улыбка. — Пусть видят. Пусть все знают. Ты больше не узница, Луиза. Ты… — он запнулся, подбирая слово. — Ты здесь со мной. И я не собираюсь это скрывать.

Он встал с кровати, его мощное тело было воплощением силы и уверенности. Он протянул ей руку.

— Идем. Нам обоим предстоит долгий день.

Она взяла его руку и позволила ему поднять себя. Они стояли друг напротив друга, обнаженные душой и телом перед лицом нового дня. Страх никуда не делся. Угроза возвращения Элианы все еще висела над ними дамокловым мечом, но теперь они встречали ее вместе.

Когда они вышли из его покоев и направились по коридору к главному залу, Луиза чувствовала на себе взгляды прислуги. Но на этот раз в этих взглядах не было ни осуждения, ни страха. Было любопытство, уважение и молчаливое одобрение.

Он не отпускал ее руку. И она не собиралась ее забирать.

Их путь только начинался. Но после этой ночи Луиза знала одно — что бы ни ждало их впереди, она больше не будет бежать. Потому что теперь у нее была причина остаться.

Глава 25. Явление

Завтрак в главном зале прошел в непривычной, но не неловкой тишине. Все присутствующие — от Годрика до последнего конюха — видели, как герцог вошел, держа за руку герцогиню. Видели, как он лично пододвинул ей стул, как их пальцы на мгновение сплелись на столе, прежде чем разомкнуться. Это было молчаливое, но красноречивее любого указа объявление: статус изгнанницы отменен.

Луиза ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, но в основном одобрительные. Даже Годрик, чье лицо обычно напоминало каменную маску, кивнул ей с почти незаметным уважением. Она отвечала легкой улыбкой, чувствуя, как тепло разливается по груди. Это было новое ощущение принадлежности. Она была не чужаком, не узницей, а частью этого сурового мира.

После завтрака Кассиан, как обычно, удалился в кабинет для занятий делами, а Луиза отправилась в оранжерею. Работа шла своим чередом, но сегодня каждое движение, каждый взгляд Федерика казались ей наполненными новым смыслом. Она была счастлива. По-настоящему, глубоко счастлива, несмотря на все тревоги.

Около полудня, когда она подрезала отмершие листья у розмарина, в оранжерею вошел Кассиан. На его лице была не привычная сосредоточенность, а легкая, почти мальчишеская улыбка.

— Брось ты свои горшки, — сказал он, подходя к ней. — Пойдем, я хочу кое-что тебе показать.

Она удивленно посмотрела на него, вытирая руки о фартук.
— Покажешь? Что?

— Не спрашивай, просто доверься.

Он взял ее за руку и повел из оранжереи, через внутренний двор, мимо удивленно замерших слуг, к главным воротам поместья. Стражники, увидев их, распахнули тяжелые створки без единого слова.

— Мы выходим за пределы? — прошептала Луиза, сердце ее заколотилось от смеси страха и восторга.

— Ненадолго, — ответил он, не выпуская ее руки. — И под охраной.

За воротами их ждала небольшая группа всадников во главе с Элианом. Кассиан помог Луизе взобраться на спокойную гнедую кобылу, а сам вскочил на своего вороного жеребца. Они двинулись по дороге, ведущей от поместья, но свернули на узкую тропинку, уходящую в лес.

Они ехали молча. Воздух был свеж и пьянил. Луиза вдыхала его полной грудью, с наслаждением ощущая свободу движения, ветер в лицо, мощь животного под собой. Она украдкой смотрела на Кассиана. Он сидел в седле с врожденной грацией воина, его взгляд был устремлен вперед, но на его губах играла та же сдержанная улыбка.

Вскоре они выехали на опушку. И тут Луиза замерла, ахнув.

Перед ними расстилалось небольшое, но невероятно живописное озеро, обрамленное темными елями. Его вода была настолько чистой, что отражала небо и облака, как зеркало. А на противоположном берегу, на склоне холма, росла одинокая, огромная ива, ее длинные ветви, покрытые первой нежной зеленью, склонялись к самой воде.

— Это… это прекрасно, — прошептала Луиза, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Кассиан подвел свою лошадь к ее и слез с седла. Он помог ей спешиться, и они стояли рядом, глядя на озеро.

— Я нашел это место вчера, объезжая владения, — тихо сказал он. — И подумал… тебе должно здесь понравиться после каменных стен.

Она не могла говорить. Она просто смотрела на него, и в ее глазах было столько благодарности и чего-то еще, более глубокого, что он, кажется, понял все без слов.

Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Они стояли так, молча, глядя на воду, и для Луизы в этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего. Было только «сейчас». И это «сейчас» было совершенным.

— Я не знаю, что будет завтра, — тихо сказал он, его губы коснулись ее виска. — Но сегодня ты здесь со мной. И это все, что имеет значение.

Она обернулась к нему и, встав на цыпочки, поцеловала его. Это был не страстный поцелуй, а нежный, полный обещания.

Внезапно Элиан, стоявший в отдалении с другими стражниками, кашлянул.
— Ваша светлость, — произнес он, указывая на тропу, ведущую из леса. — Кто-то едет.

Настроение мгновенно испортилось. Кассиан нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. Из леса появился всадник. Это был не гонец и не местный крестьянин. Незнакомец был одет в дорожный плащ хорошего покроя, но без герба. Он приблизился, остановился в нескольких шагах и снял капюшон.

Это была женщина. И у нее было лицо Луизы.

Точная копия. Те же волосы, те же глаза, тот же разрез губ. Но в этих глазах не было ни тепла, ни растерянности, ни доброты. В них горел холодный, ядовитый огонь торжества и ненависти.

Луиза почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она бы упала, если бы Кассиан не поддержал ее, его рука сжала ее талию как стальной обруч.

Незнакомка смерила их насмешливым взглядом, ее губы растянулись в улыбке, не имеющей ничего общего с радостью.

— Ну что, мои дорогие, — ее голос был мелодичным, но в нем звенели лезвия ножей. — Неужто обрадовались? Я ведь так соскучилась по своему дорогому муженьку… и по себе самой.

Наступила мертвая тишина, в которой был слышен лишь ветер, шелестящий листьями ивы. Идиллия была мертва. Призрак из прошлого материализовался и стоял перед ними, живой и настоящий. Игра была окончена и начиналась настоящая война.