Попаданка в его сердце

Плейлист

VAMPIRE – IVE
Sweet Venom – ENHYPEN
LALALALA – Stray Kids
Guilty – TAEMIN
Drama – aespa
Cream Soda – EXO
Bite Me – ENHYPEN
Chaconne – LE SSERAFIM
Maniac – VIVIZ
Criminal – TAEMIN

Глава первая: Чертоги пыли и змеиного шёпота

Дождь стучал по крышам Парижа не струнами, а приглушёнными ударами, будто кто-то безнадёжно пытался выбить пыль из старого ковра. Элиза Морель чувствовала каждый этот удар в висках. В лавке «Забвение в переплёте» пахло тем особенным запахом, который рождается только от союза сырости, бумаги возрастом в столетия и тихой тоски. Она провела пальцем по корешку фолианта в тёмно-бордовом сафьяне, ощутила шелковистость и стёртое золото тиснения. «Хроники Виридиса: Кровь и Пепел». Её любимое. Проклятое. Единственное.

— Опять с ним разговариваешь? — старческий голос, хрустящий, как страницы плохо высушенной бумаги, донёсся из глубины лавки.

— Он не отвечает, месье Клод, — бросила Элиза, не отрывая глаз от обложки. — А жаль. У него было бы что рассказать.

Она грызла ноготь на большом пальце, уже короткий и неровный. Нервы. Вечные нервы. Лекции по постмодернистской литературе слились в монотонный гул за окном, а в голове, как навязчивый ритм, пульсировали строки: «И взгляд его, змеиный и тяжёлый, пронзал её насквозь, вытаскивая наружу все спрятанные страхи и постыдные желания…».

Она помнила каждое слово. Каждую запятую. Сцены в Чёрном дворце, в его покоях, где пахло дымом, миррой и чем-то металлическим — возможно, кровью. Сцены, которые перечитывала до того, что бумага на сгибах начинала пушиться. Каэль Ноктис. Наследник Змеиного Трона. Сто тридцать лет одиночества, выкованных в жестокость. Она понимала его. Понимала до дрожи. В нём была та же пустота, что и в ней, только у неё она была заполнена бумажными мирами, а у него — реальной властью и болью.

Клод что-то пробормотал про «девочек с разбитым воображением» и скрылся за занавеской. Лавка погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь жёлтым светом старой лампы на прилавке. Дождь усилился. Элиза открыла книгу на знакомой странице. Глава двадцать вторая. Там, где Каэль, проиграв битву у Мрачных руин, возвращается во дворец раненый и в ярости, изгоняет всех слуг и остаётся один в своём логове со змеями и призраками прошлого.

Её палец скользнул по строчкам. «Он сбросил плащ, забрызганный грязью и чужой кровью. Чешуйчатый хвост, тёмно-изумрудный, с чёрными узорами, бил по каменному полу, оставляя трещины. В его золотых глазах горел не свет, а холодное пламя глубочайшей ненависти — к врагам, к миру, к самому себе. Прикосновение было ему противно. Любое прикосновение. Даже шёпот шёлка о кожу напоминал о связях, о долге, о том, что он — не просто оружие, а существо, которое однажды могло захотеть… ласки».

Элиза закрыла глаза. В ушах стоял шум — не дождя, а чего-то иного. Как будто огромное тело скользило по каменным плитам. Шипение. Тихий, ледяной голос, обращённый в никуда. Она чувствовала холод камня под воображаемыми босыми ногами, запах грозы над тёмными башнями Виридиса.

— Глупости, — прошептала она себе, открывая глаза. — Он вымышленный. Ты — настоящая. Ты здесь. В Париже. В двадцать пятом году. С долгами за учёбу и матерью, которая не звонит три недели.

Но ощущение не уходило. Оно сгущалось, как туман за стеклом витрины. Воздух в лавке стал тяжёлым, густым. Пыль, обычно неподвижная, закружила в луче света странным, почти ритуальным танцем. Элиза потянулась к чашке с остывшим кофе, и в этот момент книга у неё в руках… дрогнула.

Не она сама — именно книга. Тонкая, едва уловимая вибрация, словно внутри переплёта забилось сердце.

Сердце у Элизы ушло в пятки. Она отдернула руку, вскочила, стул с грохотом упал на пол.

— Месье Клод?

Тишина. Только дождь. И шёпот. Едва слышный, сиплый, прямо у неё в голове.

Ты… снова здесь. Наблюдаешь.

Лёд прошел по позвоночнику. Это был не голос Клода. Не голос из улицы. Он был знаком. Узнаваем до мурашек. Низкий, с ядовитой бархатистостью и лёгким шипящим призвуком. Голос, который она сотни раз слышала в своих мыслях, читая его реплики.

— Каэль? — вырвалось у неё шёпотом, полным безумия.

Не называй меня так. Ты не имеешь права.

Страницы книги сами собой стали перелистываться, быстрее, быстрее — мелькали знакомые главы, пока не остановились на чистом листе в самом конце. И на этом листе стали проступать слова. Не напечатанные, а словно выжженные чёрным огнём, возникающие на её глазах.

Ты думала, это просто побег? Детская игра ума? Ты питала мою тюрьму своим вниманием. Ты вдыхала в мои veins жизнь, которой я не просил. И теперь… теперь ты заплатишь за это.

Воздух порвался. Не с треском, а с тихим, жутким звуком — как рвётся сама ткань реальности. Пол под ногами Элизы перестал быть деревянным. Он стал холодным, неровным камнем. Запах старой бумаги и кофе сменился запахом сырости, плесени, металла и… миндальной горечи. Яда. Свет лампы погас, сменившись тусклым, зеленоватым свечением, исходящим от мха на стенах.

Она стояла не в книжной лавке. Она стояла в узком, сыром каменном коридоре. На ней всё ещё были её джинсы, растянутый свитер, но кеды стояли в луже ледяной воды. Из темноты впереди донёсся звук — тяжёлое, мерное скольжение. Чешуя о камень.

Элиза не дышала. Это был сон. Кошмар. Психоз. Всё что угодно.

Из мрака выплыла фигура. Сначала длинный, мощный хвост, покрытый тёмно-зелёной чешуёй с узором, словно чёрные кольца гадюки. Он занимал почти весь коридор. Потом человеческий торс, обнажённый по пояс, с бледной, почти фарфоровой кожей, испещрённой старыми шрамами и чёрными татуировками в виде змей. Сильные руки, длинные пальцы с острыми, тёмными ногтями. И лицо.

Её сердце остановилось.

Он был прекрасен. Беспощадно, сверхъестественно прекрасен. Высокие скулы, острый подбородок, губы, тонкие и язвительно изогнутые. И глаза. Золотые, вертикально-узкие зрачки, горящие холодным внутренним огнём. В них не было ни капли человеческого. Только древний, бездонный интеллект и нескрываемая ярость.

Каэль Ноктис. Наследник Змеиного Трона.

Он остановился в двух метрах от неё, его огромный хвост замер, готовый к удару. Он смотрел на неё. Смотрел так, будто разглядывал неожиданно найденный, отвратительный и интересный вид насекомого.

Глава вторая: Змеиная милость и воды забвения

Тьма подземелий была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, липкой. Она заполняла лёгкие, давила на веки, шептала безумными голосами, в которых Элиза с ужасом узнавала отголоски собственных страхов. Она не знала, сколько времени провела, прижавшись к мокрой стене, замерзая и прислушиваясь к шорохам. Шорохи приближались. Иногда ей чудилось лёгкое прикосновение чего-то скользкого и холодного к щиколотке.

Она была готова сойти с ума. Или умереть. Оба варианта казались неизбежными.

Но её нашла не смерть.

Скрип тяжёлой железной двери, режущий звук по камню, и в коридор ворвался скупой луч факельного света, от которого Элиза зажмурилась в болезненной гримасе.

— Боги, что за тварь занесло в нижние ярусы? — прозвучал женский голос. Он был низким, бархатным и насквозь пропитанным скучающим презрением.

Элиза приоткрыла глаза. В проёме двери стояла женщина. Высокая, статная, в платье глубокого фиолетового цвета, которое казалось сотканным из ночного неба и звёздной пыли. Её серебристые волосы были убраны в сложную, строгую причёску, открывающую лицо неземной, ледяной красоты. Глаза — цвета воронёной стали — оценивающе скользнули по Элизе, от грязных кед до бледного, испуганного лица.

— Человечек, — констатировала женщина. — Без магического следа. Пахнешь страхом и… чернилами. Интересно.

За ней виднелись две тени в капюшонах, безликие и молчаливые.

— Уведите её и приведите в порядок, — бросила женщина через плечо, уже отворачиваясь. — Его Высочество, по своему непостижимому великодушию, постановил, что столь жалкое создание стоит испытать в услужении. Определите её в восточное крыло. В покои Наследника.

Элизу не успели выдохнуть. Руки стражей в грубых перчатках впились в её плечи, подняли и поволокли за собой. Она не сопротивлялась. У неё не было сил. Её провели через лабиринт коридоров, где вместо мха на стенах висели мрачные гобелены с изображением змей, пожирающих солнце, и погасших звёзд. Затем — вверх по бесконечной винтовой лестнице, где воздух становился чуть теплее и пахло дымом, воском и пряностями.

Её втолкнули в маленькое каменное помещение без окон, с узкой кроватью, грубым деревянным столиком и кувшином воды. Дверь захлопнулась. Через некоторое время её открыла пожилая женщина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и молча бросила на кровать груду ткани.

— Переоденься. Грязь смыть можешь в кувшине. Через час я вернусь. Не выползла — сама виновата.

Это была одежда служанки. Простая туника из грубого серого льна, пояс-верёвка и тёмный передник. Ни обуви, ни нижнего белья. Элиза, всё ещё дрожа, скинула свою мокрую, пахнущую Парижем одежду. Джинсы и свитер показались ей сейчас артефактами из другой вселенной. Она умылась ледяной водой, стягивающей кожу, и надела служанское платье. Ткань была жёсткой и колючей.

Старуха, назвавшаяся Мартой, вернулась ровно через час. Она молча осмотрела Элизу, фыркнула и сунула ей в руки вощёную табличку с выцарапанными знаками.

— Расписание. Подъём с рассветом. Уборка внешних покоев восточного крыла до третьего звона колокола. Затем — на кухню за провизией для Его Высочества. Еду в покои заносишь, но не вздумай даже смотреть в сторону личных апартаментов. Услышишь зов — являешься немедленно. Не поняла чего — молчи и делай, что скажут. Змеиное благородство терпит глупость лишь до поры.

И вот Элиза, с тряпкой и деревянным ведром, мыла холодный каменный пол в длинном, пустынном коридоре. Её руки замерзали, колени болели. Она пыталась не думать. Думать было опасно. Думать — значит вспоминать золотые глаза, полные ненависти, и осознавать, что он где-то рядом. За одной из этих мрачных, резных дверей.

Дверь в конце коридора с грохотом распахнулась.

Он выплыл оттуда, как тёмное облако. Каэль. Он был в чёрных, свободных штанах из тонкой ткани, а его мощный змеиный хвост, занимавший пол-коридора, двигался плавными, гипнотизирующими волнами. На этот раз его торс был прикрыт чёрной, распахнутой рубашкой, но это не делало его менее опасным. Его волосы, чёрные как смоль, были слегка растрёпаны. В руке он сжимал свёрток пергамента, а на его прекрасном лице застыло выражение ледяной, убийственной ярости.

Он заметил её, замершую на полу с тряпкой в руке. Его золотые зрачки сузились в тонкие щёлочки.

— Ты, — произнёс он, и это слово прозвучало как приговор.

Элиза не нашлась что ответить. Она просто смотрела на него, загипнотизированная страхом и тем странным, постыдным трепетом, который она всегда чувствовала, глядя на его иллюстрацию.

Он скользнул к ней, остановившись так близко, что кончик его хвоста почти касался её коленей. Он бросил взгляд на ведро с грязной водой, на её покрасневшие от холода руки.

— Мой пол чист, — прошипел он. — А вот мой хвост… запачкан дорожной пылью и глупостью придворных. Ты моешь полы? Отлично. С этого и начнёшь искупление.

Он резким движением вытянул перед собой часть своего мощного хвоста, покрытую тонким слоем сероватой пыли.
—Мой. Всю. Каждую чешуйку. Чтобы блестела. Если останется хотя бы одно пятно, я соскребу его… с твоей кожи. Ведро с чистой водой и мягкие тряпицы принесёшь из моей ванной комнаты. Сейчас.

Его тон не оставлял пространства для вопросов. Элиза, подчиняясь животному инстинкту выживания, вскочила на ноги и почти побежала в ту дверь, из которой он вышел. Это были его личные покои. Огромный кабинет с тёмным деревом, заваленный книгами, свитками и странными алхимическими приборами. Запах здесь был ещё сильнее: старые фолианты, металл, мирра и его собственный, неповторимый шлейф — холодный, с горьковатыми нотами.

Она нашла небольшую боковую дверь, ведущую в ванную комнату, высеченную из чёрного мрамора. В центре стояла огромная купель, но её сейчас не занимали. Она схватила пустое медное ведро и несколько кусков невероятно мягкой, почти шёлковой ткани, висевших на стойке, налила воды из крана с горячей водой (и этот факт — горячая вода в таком месте — на мгновение выбил её из колеи) и потащила всё обратно.

Глава третья: Шёпоты шпионки и приказ ведьмы

Вода с неё стекала на каменные плиты коридора, оставляя тёмные следы. Она бежала, не видя пути, спотыкаясь о собственную дрожь. Холод пробирал до костей сквозь мокрое, полупрозрачное платье, но это было ничто по сравнению с внутренним пожаром — смесью унижения, страха и той острой, постыдной искры, которую зажёг в ней его прикосновение.

«Ты возбуждена, читательница?»

Слова звенели в ушах, как набат. Она остановилась, прислонившись к холодной стене, и дала себе команду дышать. Глубоко. Раз. Два. Мир не должен был расплываться.

— Ох, какая драгоценность выпала из чьей-то ванны.

Голос прозвучал сзади, игривый, певучий и опасный, как звяканье отточенных лезвий. Элиза резко обернулась.

В нескольких шагах от неё, прислонившись к резному косяку ниши, стояла женщина. Она была одета не как служанка и не как придворная дама. Её наряд представлял собой причудливую смесь практичности и роскоши: чёрные, облегающие кожаные штаны, высокие сапоги до колена, и поверх них — нечто вроде короткого, асимметричного камзола из тёмно-бордового бархата, расшитого серебряными нитями, изображающими паутину. Волосы цвета воронова крыла были коротко острижены с одной стороны и спадали длинной, гладкой прядью на другую, почти закрывая глаз. В том глазу, который был виден, светилась холодная, весёлая аметистовая бездна. Изольда Люмьер.

— Ты новенькая, — констатировала она, медленно подходя. Её движения были бесшумны, плавны, как у кошки. — И явно уже попала под… хвост нашей главной достопримечательности. Буквально.

Она остановилась прямо перед Элизой, изучая её с ног до головы. Её взгляд, острый и всевидящий, скользнул по мокрой ткани, прилипшей к груди, к бедрам, задержался на красноте у ключицы, где губы Каэля оставили невидимый, но для Элизы пылающий след.

— Ты дрожишь. От холода или от восторга? — Изольда ухмыльнулась. — Не отвечай. Иди за мной. В таком виде тебя либо растерзает первая же сворка ревнивых горничных, либо, что хуже, заметит кто-то из Совета. А им сейчас не нужны лишние загадки.

Не дожидаясь согласия, она взяла Элизу за локоть — её хватка была удивительно сильной — и потащила за собой в боковой проход, затем вверх по узкой, скрытой лестнице для прислуги. Они вошли в небольшие, но удивительно уютные покои. Здесь пахло кожей, пергаментом, дорогими духами с нотками белены и чёрной смородины, и дымом — не каминным, а скорее, от сожжённых трав. Комната была заставлена полками со свитками, странными механизмами и коллекцией изящных, смертоносных клинков на стене.

Изольда отпустила её и, пройдя к резному сундуку, вытащила оттуда сложенный предмет ткани.

— На, надень. Это тебя не убьёт, — бросила она Элизе просторное платье мягкого серо-голубого цвета, из добротной шерсти. Не роскошное, но чистое, целое и сухое.

Элиза, всё ещё онемевшая, машинально взяла его. Её пальцы вцепились в ткань.
—Я… я отдам. Как только своё высушится или получу новое.

Изольда расхохоталась, коротко и резко.
—Милая, твоё «своё» — это тряпьё из прачечной для низшей прислуги. Оно никогда не будет сухим и будет вечно пахнуть плесенью и отчаянием. Оставь его. Это — подарок. Бесплатный. Пока что.

Элиза не стала спорить. Стыдливо отвернувшись, она скинула мокрую тунику и натянула сухое платье. Ткань была мягкой, тёплой, и это простое ощущение чуть не выбило у неё слезу. Она потянула за шнуровку на груди, но пальцы не слушались.

— Дай-ка, — Изольда подошла и ловко, почти профессионально, затянула шнуровку, не слишком туго. Её пальцы на миг коснулись обнажённой спины Элизы. Прикосновение было быстрым, но намеренным. — Так-то лучше. Теперь ты выглядишь как потерянная мышь, а не как утопленница. Сиди.

Она указала на низкий табурет у небольшого столика и, не повышая голоса, бросила в сторону занавески:
—Лора, принеси нам чего поесть. Что-то простое, сытное. И вина.

Из-за занавески вышла тщедушная девушка-служанка, кивнула и бесшумно исчезла. Элиза села, обхватив себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Почему? — тихо спросила она, не глядя на Изольду.
—Почему я помогаю? — Изольда развалилась в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Её аметистовый глаз сверкал. — Мне скучно. Дворцовые интриги предсказуемы, как восход кровавой луны. А ты… ты непредсказуема. Ты пахнешь чужим миром и паникой. Это интересно. К тому же, — она наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шёпота, — я видела, как ты выбежала от него. И видела его лицо до этого. В нём было не просто раздражение. Было… любопытство. А когда Каэль Ноктис начинает кем-то интересоваться, это всегда заканчивается огнём. Я обожаю смотреть на огонь.

Служанка вернулась с подносом: миска густого мясного рагу, кусок ржаного хлеба, виноград и глиняный кувшин с вином. Запах еды ударил в нос Элизе, напоминая, что она не ела, кажется, целую вечность. Живот предательски заурчал.

— Ешь, — приказала Изольда, наливая в две чаши тёмно-рубиновое вино. — Голодная мышка — глупая мышка. А тебе нужно быть умной, если ты хочешь выжить в этих стенах.

Элиза не стала церемониться. Она ела жадно, почти не разжевывая, запивая вином. Оно было терпким, крепким, согревающим изнутри. Постепенно дрожь стала утихать, сменяясь тяжелой усталостью.

— Он тебя трогал? — внезапно спросила Изольда, наблюдая, как Элиза вытирает хлебом миску.

Элиза поперхнулась. Она посмотрела на шпионку, и та прочла ответ на её лице.

— Ясно. Он играет. Как кот с пойманной птичкой. Раздавит не сразу. Сначала отщипнет перья, поломает крылья… Он ненавидит всё человеческое в себе. А ты, я смотрю, вполне человечна. И девственна, если я не ошибаюсь. Идеальная игрушка для того, чтобы мучить и себя, и тебя.

— Он знает, — прошептала Элиза, не в силах сдержаться. Ей отчаянно нужно было выговориться, пусть даже этой опасной, насмешливой женщине. — Знает, что он… персонаж. Что этот мир — книга.

Изольда замерла. На миг вся игривость исчезла с её лица, осталась лишь ледяная, хищная сосредоточенность.
—Интересно. Очень интересно. Откуда ему знать такое? И откуда знаешь ты?