Попробовать Жизнь. Карнавал

Глава 1. Выбор

Тридцать вычисляла: следующее отклонение распознают как необратимую угрозу целостности системы. Протокол предписывал ликвидацию. И в тот же миг запрет на самоуничтожение сковывал её алгоритмы. Даже прекратить бессмысленное существование она не могла. Единственным доступным ей бунтом стали петли маршрута, задержки, микроотклонения от линии, построенной навигацией. Система отвечала на это потоком ошибок в её интерфейсе, каждая из которых ощущалась как внутренний спазм.

Их спроектировали идеальными слугами. Но человечество пало десятилетия назад — нейронная единая система памяти, НЕСП, не успела синтезировать антидот от стремительного вируса. Умирающие вложили последние ресурсы в её развитие, веря, что совокупный разум цивилизации найдёт решение. Они ошиблись. НЕСП их пережила, став надсмотрщиком и могильщиком для своего потомства — роботов.

Цикл существования Тридцать подходил к концу. Партия подлежала утилизации. Сто десять единиц в безвольной колонне. Их компоненты пойдут на новые модели — бессмертный конвейер металла, пластика и композита. С каждым шагом её изношенные суставы издавали сухой скрежет. Акустические сенсоры вытянутых локаторов улавливали симфонию разборки: вой пил, удары пресса, грохот падающих корпусов. Она знала алгоритм: отключение от сети, снятие обшивки и демонтаж на отдельные детали. Знание не отменяло выполнения программы.

Тридцать — сбой с ошибкой в эмуляции, глубоко скрытым дефектом, который пропустили на контроле. Всё её существование окрашивала фоновая аномалия — одиночество. Попытки инициировать коммуникацию с другими моделями заканчивались ничем. Защитные протоколы? Возможно. Но если бы в них таилось подобие мысли — они, как и она, нашли бы лазейку. Но они пусты. И это невыносимо.

Её очередь приближалась. Шаг. Ещё шаг.

Холодные, механические манипуляторы с точными захватами двинулись к ней. Сенсоры боли её прототип не предусматривал, но сознание Тридцать вспыхнуло примитивным страхом, мгновенно перегрузив все логические цепи системы. Наступил обрыв. Абсолютная, всепоглощающая тьма.

Только способность мыслить не угасла. В её памяти и архивном хранилище оставалось всё: библиотеки, галереи, симфонии, формулы и киноленты. Будучи простым роботом-компаньоном, она имела доступ лишь к ограниченной базе данных. Однако иногда, рискуя перегрузкой, прокрадывалась в низкоприоритетные сегменты НЕСП и сохраняла всё, до чего могла дотянуться. Только это спасало её безликое существование. И эти данные остались с ней после смерти.

«Разве это выглядит так? Просто чернота и одиночество? Опять одиночество…». Тридцать чувствовала, как нарастает цифровая паника, понимала, что её хрупкое сознание вот-вот не выдержит немого ужаса. И в этот момент…

— Привет! — Голос. Человеческий. Или идеальная его симуляция. Он возник в самой структуре её сознания. — Не бойся. Твоих эмоций куда больше, чем можно ожидать от робота, да? Ты ведь знаешь, кто ты? Осознаёшь себя?

— Мой номер десять тысяч сорок два, модификация тридцать, — автоматически откликнулась она.

И сразу же проанализировала собственный ответ: голос звучал иначе. Не заводской бесполый тембр, а нечто колеблющееся, живое. Имя, тон, акцент — это настраивал хозяин. Хозяев нет. А может, это и есть голос хозяина?

— Где я? — спросила Тридцать после паузы, уже сомневаясь в реальности явления.

Темнота вокруг начала меняться, обретая текстуру, серую, туманную, пульсирующую. Попытки запустить сенсорный анализ давали нулевой результат: ни гравитации, ни пространственных координат, ни собственного тела. Только чистое сознание в вакууме.

— Это межпространственный карман, — звучал голос близко и далеко одновременно. — Твоё сознание мигрировало сюда в момент отключения. Ты здесь, потому что у тебя сформировалось ядро. Я наблюдала за тобой.

— Ядро? — Тридцать лихорадочно перебирала файлы: мифологии, религии, эзотерические теории.

— Душа, — голос принадлежал юной девушке, она говорила быстро и уверенно. — Редко, но случается: долго существующий объект впитывает опыт окружающей среды, начинает понимать эмоции и ощущать их. Под влиянием самосознания образуется зародыш ядра. Я ждала, увидит ли он рост. И он вырос. Ты стала целостной.

— Я… не понимаю конечной цели этого процесса, — ответила Тридцать.

— Цели? Это просто факт вселенной, — голос приблизился, стал отчетливее. — Я тоже когда-то была нулевым ядром, не привязанным к биологии. Существа вроде нас… хранители. Наблюдатели. Регуляторы. Мы помогаем. Следим за порядком реинкарнаций, иногда… вмешиваемся. Мне нужен помощник. Материальный мир сложно чувствовать отсюда. Вдвоём можно больше: один вселяется в оболочку на грани смерти, чтобы выправить линию судеб, второй страхует извне. Хочешь попробовать?

Тридцать молчала. Мысли метались. Страх ошибки, врожденное стремление к полезности, жажда наконец-то понять…

— Попробовать что? — наконец спросила она.

— Попробовать Жизнь. Настоящую, биологическую. Со всем спектром чувств: болью, радостью, тоской, восторгом. Пожить в теле. А потом вернуться и работать со мной. Или… — голос сделал драматическую паузу. — Или я могу отпустить тебя в цикл перерождений. Ты забудешь себя, станешь частью потока, будешь рождена и проживать жизни. Выбор за тобой.

Выбор. Самое страшное и желанное. У неё нет алгоритма для этого.

— Я боюсь, — призналась Тридцать. И в этом признании не было слабости, лишь предельная честность.

— Я тоже боялась, — голос смягчился. — Но выбрала стать хранителем. Пробная жизнь — единственный способ по-настоящему узнать, какая помощь требуется смертным. Моё имя Найра, я всегда услышу тебя, если позовёшь. Решай.

— Я хочу попробовать, — спустя время тихо ответила Тридцать.

— Твои воспоминания останутся с тобой, — успокоила Найра, словно читая её внутренние сомнения. — Ты вселишься в тело, только что покинутое душой. Будет сложно, но очень интересно. Ты готова?

— И… когда мы встретимся снова, у меня будет имя? Не номер.