Порочное полнолуние

Глава 1. Неожиданная встреча в кустах

Два волка стоят и не мигая смотрят на меня. Звериные глаза горят в сумерках желтыми огоньками. Я, как и они, удивлена. Не должно быть здесь диких зверей. По крайней мере, я так думала, когда сорвалась из города в одиночный поход. После удивления в душу заползает пиявками страх, когда я понимаю, с кем повстречалась на вечерней прогулке. Уши торчат, влажные носы принюхиваются к воздуху.

— Разойдемся с миром? — отступаю к кустам жимолости.

Молчат и смотрят. Всего пятьдесят километров от пригорода, а в роще рыщут волки. Да еще такие огромные и лобастые. А, может, это собаки? Просто очень похожи на диких собратьев? Ну, мало ли. Вдруг сейчас выйдет их хозяин и посмеется надо мной.

Я читала, что есть породы собак, которые скрещены с волками, и их очень тяжело отличить от диких собратьев обычному человеку. Нет, будь у меня собака, я бы себе завела крохотную декоративную милашку и не пугала остальных здоровенными псами с желтыми глазами.

Один из волков чихает, и я вскрикиваю, заваливаясь назад. Падаю на пятую точку и прикрываю рот ладошками. Кинутся! Обглодают лицо! Подскакиваю на ноги и бегу прочь, продираясь сквозь колючие заросли. Недовольно фыркают и подгоняют глухими подвываниями. Ночная прохлада наполнена запахами прелой листвы, мха и еловых иголок.

Это точно не собаки, потому что лая не слышу, а от воя очень страшно. Я такого ужаса прежде не испытывала, и шутки родителей о том, что я в своих глупых походах обязательно повстречаю злых волков уже несмешные. Ох, стоило прислушаться к маме и папе!

Выныриваю на опушку, на которой я разбила скромный лагерь и прячусь в палатке. Я ведь ушла недалеко от трассы! Дрожащими руками застегиваю молнию и ищу смартфон, чтобы хоть кого-нибудь вызвонить на помощь, но не нахожу. Вероятно, он лежит в рюкзаке или у потухшего костерка. Насладилась, называется, уединением. Отдохнула от суеты города!

Главное — сохранять спокойствие, ведь волки, как и собаки, чувствую страх, и первый совет при встрече с бездомными псами — не паниковать. Вот мне интересно, эти умники сами хоть раз встречались с глазу на глаз с агрессивным животным или они сильны только в теории, но не на практике?

Слышу шорох. Ходят вокруг палатки и ворчат, словно между собой переговариваются. При желании они порвут тонкую ткань моего укрытия зубами, а защититься я могу лишь томиком стихов Байрона и фонариком. И злаковым батончиком, но вряд ли он заинтересует хищников.

Хороший урок на будущее — в лес не стоит идти без ружья или другого огнестрельного оружия, хотя с моим невероятным везением я бы промахнулась или случились бы подряд несколько осечек, за которые бы меня успели загрызть. Надо было сидеть дома, и никого бы я не встретила в кустах.

Меня от клыков спасет иная стратегия. Забираюсь в спальный мешок, застегиваю его и лежу без движения. Биение сердца оглушает. Паника мне сейчас точно не поможет, поэтому притворюсь, что в палатке никого нет. Пусть полакомятся остатками моего ужина из тушенки и булгура. Мне не жалко, лишь бы меня не сожрали.

Когда шорохи и ворчание затихают, я решаю выглянуть. Выбираюсь из спального мешка и осторожно тяну молнию палаточной полы. Несколько секунд сижу, медленно вдыхая и выдыхая, и высовываю голову наружу.

Два слюнявых языка проходят по щекам. Сглатываю. Сначала смотрю в одну волчью морду, потом в другую. Запоздалый ужас кусает за пятки и я с воплями прячусь в палатку. В тихой истерике залезаю в спальный мешок, выронив фонарик.

Звери, помахивая хвостами, забираются в палатку и садятся по обе стороны от меня. Один из волков фыркает мне в лицо, и я зажмуриваюсь. Какие наглые, но выгонять их, конечно, я не стану. Лучше сделаю вид, что я мертвая. Вздыхают, обнюхивая лицо, а затем суют носы в капюшон спального мешка и причмокивают, лизнув уши.

Оцепенев от страха, сипло выдыхаю. Ложатся, укладывая морды мне на грудь, и облизываются. Какие-то очень странные волки. Чего им от меня надо? Либо кусайте, либо уходите. Это моя палатка. Судорожно обдумываю, что предпринять, и за размышлениями проваливаюсь в липкую дремоту.

— Пахнет приятно.

— Живым человеком.

— Не все люди так пахнут, Крис.

— Это был сарказм, если что.

— Одновременно хочется отыметь и сожрать. И это не сарказм.

— Остановимся на отыметь, Чад.

— Говорят, человечина сладкая.

— Чад.

— Ладно, я шучу, — смеется мужской голос, а затем тихо заявляет. — Но пальчиками бы похрустел.

— Иди и сожри мышь, они тоже хрустят.

Шуршание молнии. Кошмар утягивает на дно, и меня жадно и голодно целуют. Глубоко и с языком. Теплая сухая ладонь ныряет под свитер, а другая пара рук стягивает штаны. Тону в густом желании к безликой тьме, что уверенным и резким рывком проникает в алчные глубины тела.

Бездна оплетает сновидения судорогами черного удовольствия, и меня с рыком вновь заполняют яростные и несдержанные толчки. Сознание, одурманенное вязким и клокочущим вожделением, рвется тонкой струной, и грезы вскипают криками сладострастия.

С мычанием и в панике, запутавшись ногами в раскрытом спальном мешке, переворачиваюсь на живот. С воплем распахиваю глаза и задыхаюсь в холодном страхе. Кошмар разжимает клыкастую пасть, и я всхлипываю, упуская обрывки сновидений.

В палатке светло. Сквозь маленькую дырочку на пологе пробивается тонкий солнечный лучик и пятнышком растекается на страницах раскрытого томика со стихами. Моргаю, тру глаза и сажусь, расстегнув спальный мешок. Задаюсь вопросом: два волка мне приснились?

С зевком выползаю в раннее утро и боязливо озираюсь. Никаких диких зверей. Только наглая ворона у опрокинутой кастрюльки клюет остатки булгура с тушенкой. Небольшая и короткая зарядка, и с жадностью пью остывший травяной чай из пластикового термоса с желтой крышкой.

Под лучами солнца утренняя дымка над кустами тает и я, сидя на складном стульчике, наблюдаю за пташками в зарослях молодой рябины. Вот за этим я и явилась сюда. За тихим умиротворением, которого так не хватает в обычной жизни, и как жаль, что мне пора возвращаться.

Глава 2. Странные незнакомцы

Пару часов по обочине трассы с тяжелым рюкзаком за спиной, и я делаю небольшую остановку на минут десять. Редкие машины проезжают мимо. Иногда притормаживают и я качаю головой на вопросительные взгляды водителей. Благодарю, ребят, но я не автостопщица.

Я бы, может, прокатилась с девушкой или женщиной, но мужчинам-водителям не доверяю. Не то, чтобы на меня кто-то однажды напал, однако я всячески стараюсь избегать компаний с незнакомцами, ведь неизвестно какие мотивы их заставляют подбирать голосующих или одиноких путников на дорогах.

Я держу путь к автобусной остановке, до которой осталось километра три: здесь недалеко озеро, которое облюбовали местные туристы. Я могла вместе с остальными отдыхающими пойти по протоптанной дорожке к каменистому берегу в осиновой чаще и разбить палатку в кемпинге, но я хотела побыть в одиночестве.

Я люблю людей, но иногда мне требуется молчаливое уединение и медитация под шелест ветра и запахи травы и листвы. Так я привожу мысли в порядок и готова вновь взаимодействовать с обществом.

Я стараюсь почаще выбираться из душного города и каждый раз выбираю разные места для отдыха. Никогда особо не планирую маршруты и следую за порывом души, как и в этот раз: села на автобус, вышла и устремилась вперед, а потом взяла и свернула в лес, будто кто-то толкнул в спину.

На остановке в тени под козырьком ожидают автобуса уставшая семья из молодой пары и двух загорелых девочек в ярких полосатых купальниках и резиновых сланцах. Чуть поодаль скидываю с плеч громоздкий рюкзак и разминаюсь. Из пролеска по другую сторону трассы выходят двое молодых мужчин. Один — светловолосый с аккуратно подбритыми висками, второй — бородатый с небрежным темным пучком на макушке.

Переходят дорогу и встают в паре метрах от меня, заинтересованно оглядывая с головы до ног. Мне неловко, пусть незнакомцы хороши собой. Блондин из тех мужчин, которых можно назвать арийских кровей. Стройный, как танцор, с благородными чертами лица — прямой нос, высокие скулы и тонкие четко-очерченные губы.

Его друг — из другой категории. Крепкий, широкоплечий красавец. Киношники с удовольствием взяли бы его на роль сурового варвара. Борода и выбившиеся локоны из его пучка и черные брови с высоким изгибом придают ему дикости.

В общем, мужское внимание и их ухмылки меня нервируют, и я отворачиваюсь. Конечно, мне любопытно, что эти ребята забыли в лесу. На отдыхающих или туристов они не похожи. Ни походных сумок в руках, ни рюкзаков за спинами.

Мужчины о чем-то тихо переговариваются и посмеиваются. Ежусь, ведь на мгновение их голоса кажутся знакомыми. Оглядываюсь, и они прищуриваются и скалятся в улыбке.

— Не тяжело? — спрашивает чернобровый бородач и кивает на рюкзак.

— Тяжело, — честно отвечаю я и добавляю, — но терпимо.

— Хорошо отдохнула? Выспалась? — интересуется и почесывает густую поросль на щеках.

Чувствую на лице и шее фантомную щекотку от его бороды и волос, что сейчас собраны в рыхлую дульку на макушке. Перевожу взгляд на молчаливого блондина и хмурюсь. Мне не нравится его изучающий взор.

— Похоже, — обращается к другу, — она не выспалась, Чад.

— Мы знакомы? — с испугом уточняю я.

Пристально глядят на меня и не моргают. Глаза холодные и равнодушные, как у хищников.

— Согласись, Крис, — бородач усмехается, — обидно. Так верещала, а теперь: а мы знакомы? Да, Полли, мы знакомы. И очень близко.

Отступаю. В голове всплывают блеклые видения, как Чад наматывает на кулак мои волосы и с рыком вжимается в ягодицы. Что за гнусные и несвоевременные фантазии, от которых трясутся коленки.

К остановке с громким сигналом подъезжает автобус, и передергиваю плечами. Так, о чем я беседовала с новыми знакомыми? Рассеянность и потеря концентрации на секунду меня пугает, и я беспомощно хлопаю ресницами. Голову, наверное напекло под солнцем.

Чад уверенно шагает к рюкзаку, подхватывает его и тащит к автобусу.

— Я сама! — опомнившись, в гневе семеню за наглецом.

— Молчать, молекула, — смеется мужчина, втаскивая рюкзак в полупустой салон автобуса.

Торопливо сую в руки толстого водителя мятые мелкие купюры, встревоженно наблюдая за Чадом, который запихивает ногой рюкзак под сидение в конце салона. Да кто он такой? И что о себе возомнил?

— Не стоило, — шагаю к нему и зло опускаюсь на потертое сиденье.

— До встречи, куколка, — насмешливо подмигивает, щиплет за щеку и торопливо покидает автобус.

Смотрю в мутное и пыльное окно. Мужчины стоят плечом к плечу и не отрывают от моего лица взгляда. Какие странные: на маньяков похожи. Красивых маньяков, чьи руки сначала меня раздели, а затем заботливо одели и уложили в спальный мешок.

— Замерзнет. Люди слабые и боятся холодных ночей.

— Чего мы с ней возимся? Закинули на плечо и ушли, — теплая рука скользит по моей груди и пальцы стискивают на сосок. — Она и не против, да, куколка? Пойдешь с нами?

— Пойду…

Горячий и влажный рот накрывает мои губы, и тихо постанываю в темноте, утопая в жаркой неге.

— Она должна сама прийти, Чад. Добровольно.

— Придешь? — строго спрашивает голос во мраке.

— Приду, но куда?

Громкий и веселый смех девочек в полосатых купальниках вырывает меня из дремоты. Промакиваю вспотевший лоб платком. Нескоро я решусь выйти в новый поход. Я знатно утомилась. Буду неделю восстанавливаться.

— Явишься, Полли, — голос Криса оплетает липкой паутиной, — не отпустим. Мать Луна — свидетельница. И смертные сучки у нас в полном подчинении. Безымянные рабыни для утех.

Тьма вибрирует воем, а мои ладони погружены в теплую и густую шерсть. Звери возжелали меня, сонную и слабую, и я рада им подчиниться. Они ведь такие сильные, дикие и жестокие.

— Не балуйтесь! — вскрикивает женский голос. — Прекратите немедленно!

Открываю глаза и судорожно выдыхаю. Девочки в полосатых купальниках возятся на проходе в сердитой драке и с визгами дергают друг друга за волосы. Одна и сестер бьет другую ладошкой по лицу, и автобус полнится громкими и обиженными рыданиями.

Глава 3. Кошмары

Меня из ночи в ночь терзают кошмары с волчьим воем. Каждый раз просыпаюсь в холодном поту и долгие минуты в предрассветной серости смотрю на люстру с плафонами в форме лилий. Я тону в скуке: я должна быть где-то в ином месте, а не в комнате на втором этаже родительского дома, за которым я присматриваю.

Папа и мама укатили в отпуск. После моего возвращения из похода попросили присмотреть за домом. Вдруг трубы прорвет, или воришка прокрадется? Да и цветы некому полить. А раз я работаю на удаленке, то и нечего перечить родителям.

И ко всему прочему я еще одинокая, и в городе никто меня не ждет. Так что, доча, поливай петунии и герань и отыгрывай роль охранного пса, ведь тебе нет необходимости возвращаться под крылышко к мужу. Какой муж? Мне двадцать пять, а меня уже внесли в список старых дев.

Перед тем как запихать чемоданы в багажник, мне прочитали лекцию, что лучше бы я не в походы бегала, а задумалась о свиданиях с мужчинами. Будь я не уставшей и не вымотанной, я бы обязательно психанула и поругалась с мамой. Со свиданок с незнакомцами она скатилась в заговорщический шепот: к соседям приехал погостить сын. Молодой, одинокий и очень симпатичный.

Молодым, одиноким и симпатичным сыном оказался тощий и высокий очкарик с глубокими залысинами. Я сидела на крыльце и с наушниками в ушах, а он в трусах вышел из дома и, зевая во весь рот, прошлепал босыми ногами к калитке за утренней газетой. Я почему-то ужаснулась его острым лопаткам и огромной родинке на пояснице. Какого же мама обо мне невысокого мнения, раз записала эту тщедушную каланчу в потенциального зятя.

Боб, так зовут соседа-богомола, попытался завести со мной знакомство, но я не проявила рвения и отделалась натянутыми и вежливыми улыбками. На предложение сходить в бар я дала четкий отказ и торопливо скрылась в доме. Наверное, я его жутко обидела, но лакать пиво с мужчиной, чья кривая улыбка вызвала во мне стойкое отвращение, я не стану. В Бобе сквозило что-то липкое и неприятное.

Вот лежу в темноте и морщу нос, вспомнив растянутые трусы соседа. Насколько он уверен в себе, что осмелился пригласить меня на свидание в таком виде? Это оскорбительно. Мог бы хотя бы штаны натянуть. И тут все мужчины такие. Ленивые, вялые и преисполнены неоправданного самомнения.

Покидаю мятую постель и подхожу к окну. Не хватало мне еще бессонницы к кошмарам. Смотрю на полную белую луну и кутаюсь в одеяло, что пахнет лавандовым кондиционером. Ветер свистит на крыше, о чем-то неразборчиво нашептывая.

Мне одиноко и муторно, и в этом скользком и липком состоянии я пребываю уже несколько дней, словно я нахожусь не в отчем доме, а в тюрьме, из которой я должна сбежать. Жду не дождусь, когда вернуться родители, чтобы покинуть стены, которые давят и вгоняют в тоску.

— Придешь? — шепчут шорохи в углах комнаты.

Куда я должна прийти? О каком обещании шелестят кусты? Вздрагиваю от заунывного воя, который заливает комнату густой и черной смолой. Я захлебываюсь в ней, беспомощно барахтаюсь и кричу. Горькая жижа затекает в рот, уши и нос, и обжигает внутренности кипящим медом возбуждения.

Страх обращается в звериную похоть, которая крутит мышцы и чрево горячими щипцами и связывает в пульсирующий узел. Стоны отдаются болезненными судорогами в теле, что растекается во тьме черными пятнами гулких всхлипов и стенаний.

— Придешь?

— Куда?! — в слепом отчаянии верещу в темноту.

— В лес, — отвечают мужские голоса.

Открываю глаза и пялюсь на люстру. Надо бы смахнуть пыль с лепестков стеклянных лилий. И я не могу придумать ничего лучше, как уйти в лес и найти там ручей, чтобы смочить тряпку. Ведь родниковая вода — лучшее чистящее средство.

Зеваю и встаю. Накидываю на плечи шерстяной плед и шагаю окну. Замираю, когда вижу на пепельном предрассветном небе блеклый и почти прозрачный круг луны.

— Придешь? — теплое дыхание касается шеи.

Меня окатывает ледяной водой ужаса, и в крике подрываюсь с постели. Путаясь в одеяле, падаю визгливым мешком на пол. Подскакиваю на ноги и хватаю с тумбочки тяжелую бронзовую фигурку ангелочка. Озираюсь по сторонам, выискивая в полумраке воришку-шептуна.

Лишь через минуту, когда я зло раздвигаю плечики с одеждой в шкафу, в котором мог спрятаться нарушитель спокойствия, я окончательно просыпаюсь. Бросаю ангелочка на пружинистый матрас и устало тру щеки. У меня впереди целый рабочий день, а я чувствую себя разбитой и утомленной, будто пробежала ночной марафон.

Было бы неплохо посетить доктора и пожаловаться на лунатизм, от которого я раньше не страдала, и на жуткие кошмары, что быстро забываются, но оставляют после себя холодную тревогу и паранойю. Боюсь неутешительного вердикта, что схожу с ума или что я пребываю в затяжной депрессии.

Заварив кофе, выхожу на крыльцо и сажусь на верхнюю ступеньку. Прохладный ветерок выдувает последние обрывки кошмара. Раннее утро всегда завораживает: пахнет влажной травой, пташки заливаются громкими и радостными трелями, а небо над крышами розовеет под лучами солнца.

У горшка с красной петунией лежит еловая шишка, что напоминает огромную чешуйчатую личинку. Делаю небольшой глоток крепкого и сладкого кофе и тянусь рукой к находке. Откуда она здесь?

Шишка без единой обломанной чешуйки и длиной с мою ладонь. В груди расцветает непонятная тоска, и меня тянет в лес. Я устала от унылого пригорода. Уединение с природой посреди высоких деревьев не равно одиночеству в четырех стенах.

— А вы пташка ранняя, Полли, — у белого дощатого стоит Боб в халате нараспашку.

Подозреваю, что и его подговорила мать обратить на меня внимание, слишком уж он навязчивый. Почему нашим родителям не оставить взрослых и разумных детей в покое и не позволить им жить так, как они считают нужным. Все эти попытки мамы устроить мне личную жизнь раздражают.

— Ага, — слабо улыбаюсь и встаю. — Хорошего дня.

Трусливо ретируюсь, закрыв дверь на несколько оборотов замка. Отставив кружку на комод, пробегаю пальцами по чешуйкам шишки, и на ладошку сыпятся семена. Они похожи на сухие крылышки мертвой мухи.

Глава 4. Кьянти

Открываю дверь и недоуменно смотрю на Боба. Я его не ждела и совсем не рада тому, что мой вечера молчаливлй медитации на диване нарушен. Я так устала от квартального отчета к вечеру, что не готова незваному гостю в белой рубашке в зеленую крапинку. Криво улыбается и поднимает бутылку вина:

— Выпьем?

Будь я понаглее, я бы просто захлопнула перед его носом дверья, но я так не могу, ведь меня к большому несчастью хорошо воспитали и вбили в голову, что при любых обстоятельствах надо быть вежливой и улыбчивой. Даже если ты смертельно устала и у тебя есть только одно желание -- вздурнуться на люстре. Все равно, Полли, будь хорошей девочкой.

— Прости, Боб, но…

Нагло и беспардонно проходит в дом и шагает в гостиную:

— Тебе надо развеяться.

Что в трусах, что в брюках Боб выглядит нелепо и отталкивающе. Не могу понять в чем дело, но ощущение липкой неприязни нарастает. Конечно, он не красавчик, но неужели я настолько падка на внешность? Нельзя судить людей по внешности, это неправильно.

— Где у вас бокалы, Полли? — шарится по ящикам на кухонной зоне.

— Второй шкафчик слева. Сверху.

— Нашел.

Боб с улыбкой слабо бьет бокалами друг о друга, и я вздрагиваю от громкого звона. Откупоривает бутылку. Сажусь на диван. Возможно, мне действительно стоит немного отдохнуть и дать шанс нескладному соседу в очках? Некрасивые мужчины хороши в юморе, например.

— Прошу, — вручает бокал с красным вином и присаживается рядом.

Слишком близко, слишком интимно и слишком навязчиво. Отодвигаюсь от Боба и принюхиваюсь к вину. Нотки ежевики, красных яблок и терпкость древесины. Я не сомелье, но запах приятный и ненавязчивый.

— Хорошее вино. Дорогое, — скалится в улыбке. — Кьянти.

Один из вымышленных каннибалов тоже предпочитал кьянти. Истерично хихикаю. Боб похож на маньяка, который вполне может баловаться человечиной. Что же в нем наталкивает меня на жуткие подозрения? Очки с роговой оправой, блеклые глаза или длинный острый нос?

— За тебя, Полли, — Боб чокается со мной, и я под его цепким взглядом делаю небольшой глоток.

Даже не так, я лишь смачиваю губы и кончик языка. Пить алкоголь стоит только с теми, с кем уютно и спокойно, а с Бобом мне зябко и липко. Желание выгнать его с истеричными криками нарастает с каждой секундой.

— Когда вернутся твои родители?

— Скоро.

Мне не нравится вопрос. В нем чувствуется расчетливое любопытство. Боб вновь касается своим бокалом моего и с ожиданием смотрит в глаза. Неужели что-то подсыпал? А он ведь мог. Либо опять разыгралась моя паранойя, которая натигает меня как раз к вечеру.

— Тебе не помешает выпить, Полли. Ты какая-то зажатая, — ласково воркует и присасывается к бокалу.

— Не привыкла пить на голодный желудок, — тихо лгу я.

Бросает взгляд на грязные и пустые коробки из-под китайской лапши и вновь холодно взирает на меня. Глаза холодные и равнодушные, как у акулы. И даже очки не спасают.

— Пей, — шипит Боб.

Оставляю бокал на край стола и слабо улыбаюсь:

— Спасибо, но я не хочу.

Поддается в мою сторону, и я с криком подскакиваю на ноги. Хватает за футболку и рывком швыряет на диван. Под визги впивается в губы, стискивая холодные пальцы на шее. Бью коленом в пах. С рыком ослабляет хватку, и я бью лбом о его нос.

Сталкиваю тощего и взвывшего урода на ковер и бросаюсь через гостиную к дверям. С ревом кидается за мной. Швыряю в него тяжелую статуэтку танцующей нимфы, что схватила с комода, и выскакиваю под ночное небо.

Каменная кладка дорожки холодит босые ноги, и я выбегаю через калитку. Оглядываюсь и с ужасом смотрю на окровавленного Боба, который шагает ко мне, протирая очки.

— Вернись, Полли. Поговорим.

Молча бросаюсь вниз по улице и кричу в надежде, что кто-то меня услышит и придет на помощь. Это ведь тихий пригород, и здесь люди должны быть неравнодушными к воплям, что взывают о помощи.

Боб нагоняет меня и, обезумев от ярости, хватает за волосы. Дергает голову назад, и я знаю, что он сделает дальше: впечатает мое лицо в асфальт. Несколько раз. Я чую его ненависть и жажду крови. И ему неважно, что будет дальше.

Из темноты выныривают серые тени, и Боб с удивленным клекотом отпускает волосы. Разъяренный рык вторит его крикам. Отползаю и переворачиваю на спину. Приподнимаюсь на локтях и в ужасе взвизгиваю.

Боба рвут на части два волка. Один дерет его плечо, второй клочками откусывает его щеки. Боб со всхрипами пытается отбиться от шерстистых и окровавленных чудовищ. Зверь со светлыми подпалинами на хвосте с хрустом смыкает челюсти на шее и буквально вырывает его кадык с ошметками хрящей и кожи.

Под обмякшим Бобом растекается черная лужа, и волк с фырчаньем выплевывает кусок плоти. Ворчит на второго, который сжал челюсти на пальцах мертвеца, и тот разочарованно отплевывается.

Встаю и отступаю. Смотрят на меня и облизывают носы. Морды в крови, а глаза сияют в ночи желтыми огоньками, что я видела в своих кошмарах. Мягко шагают по растрескавшемуся от жары асфальту и обходят меня по кругу, вяло помахивая хвостами.

Гляжу на изуродованное лицо мертвого Боба. Часть челюсти с зубами обнажена, а в растрепанные волосы прилипли червями ко лбу. Руки раскинуты, одна нога согнута. Рубашка пропиталась кровью и под светом луны и тусклых фонарей кажется черной. Это один из кошмаров, и я сейчас проснусь.

— Ты обещала, Полли…

— Мы теряем терпение, Полли…

Исторгаю из себя оглушительный вопль, прижав ладони к щекам. В домах вспыхивают окна и скрипят двери. Волки с рыком срываются с места и скрываются в чернильных тенях кустов.

— Ты обещала, Полли, — доносит ветер сердитый шепот. — Мы ждем.

Воздух сгущается и вибрирует визгами. Кто-то оттаскивает меня от мертвого Боба, и кричит, чтобы вызвали полицию и скорую.

— Берти! Берти! Нет! — слышу женский вой и перед Бобом на колени падает рыдающая соседка.

Она срывает с головы бигуди и в слепом отчаянии трясет мертвого сына за плечи. К ночному небу летит приглушенный волчий вой. Поднимаю взгляд от разбитых очков у ног Боба на растущую луну и меня накрывает тяжелое одеяло обморока.

Глава 5. Быть тебе Бесправницей

Толстый офицер с жесткой щеткой усов под носом провел со мной беседу, когда я очнулась на медицинских носилках и укутанная в тонкое одеяло. Уточнил, что конкретно произошло. Мне пришлось солгать: вышли с Бобом на прогулку, и на нас напали дикие волки.

Почему меня не тронули? Потому что сосед хотел меня защитить от агрессивных зверей и героически закрыл грудью. Жестокая правда в данной ситуации добила бы мать и отца, которые потеряли сына.

Пусть живут в неведении, что Боб перед смертью напал на меня. А еще я боюсь осуждения и обвинений, что чем-то спровоцировала соседа на нападение. У меня нет сил на то, чтобы втягивать себя в допросы, расследование и прочие очень энергозатратные процессы. Я так устала, я просто хочу, чтобы от меня все отстали и отпустили.

Офицер покивал, печально повздыхал и отпустил. Ослепленная яркими вспышками мигалок скорой помощи и полицейских машин я вернулась домой. Посидела на диване, глядя на перевернутый столик и разбитые бокалы, и не стала звонить родителям, ведь не хотела портить последние дни их отпуска. Я справлюсь сама.

Случилась настоящая трагедия. Никто не в безопасности и ночная прогулка может окончиться мучительной смертью от волчьих клыков. Тихий пригород охватила паника и истерия.

Отлов диких животных прочесал каждый двор и окрестности, и застрелил несколько бродячих псов, двух домашних собак и одну кошку, но волков не повстречал. Даже следов не нашел. И не найдет. Шерстистые твари показались мне разумными и хитрыми.

Я не спала ночь и к обеду в дом ворвались испуганные и загорелые родители. Мать со слезами ощупала меня со всех сторон и разрыдалась. После кинулась прочь и до ночи пробыла в чужом доме, успокаивая горюющих соседей, а отец вскрыл бутылку виски и, опустошив ее наполовину, заявил:

— Боб мне никогда не нравился.

Я лишь пожала плечами и поднялась на второй этаж и заперлась в комнате. Если бы не волки, то наш пригород всколыхнула другая история с убитой девицей и арестованным безумцем. Я уверена, что Боб прикончил бы меня. Я прочувствовала его намерение разбить лицо об асфальт и жестокость, которой звенел воздух в ночи.

На похоронах Боба ловлю на себе осуждающие взгляды, словно это я натравила на мертвеца, что лежит в закрытом гробу, ручных волков. На мне ни единой царапины. Как так? Вот если бы мне для приличия откусили палец или оторвали ухо, то меня бы пожалели, а так… А так я сучка, ради которой погиб хороший и приличный мужчина.

Уверена, заяви я, что Боб напал меня, а я от него убегала, то никто бы мне не поверил, ведь он "был таким хорошим мальчиком и никого не обижал!".

Дождавшись окончания проповеди пожилого Святого Отца, отхожу в сторонку к белым надгробиям и блекло смотрю на крону старого платана. Может, я действительно в чем-то виновата? Спровоцировала Боба на агрессию? Нет. Тут нет моей ошибки.

— Полли, — слышу старческий голос Святого Отца, — не уделишь мне минутку?

Недоуменно смотрю в морщинистое лицо священника. Отводит к скамье под платаном. Садимся, и он тихо спрашивает:

— Что конкретно случилось?

Пересказываю заученную ложь, и Святой Отец качает головой:

— Оставь эту историю для полицейских и несчастных родителей. Я должен знать правду. Тебе угрожала опасность?

— Да, — киваю и поджимаю губы.

— Ты подтверждаешь, что Чад Ветер Ночи и Кристиан Лунный Клык спасли тебя от смерти? — священник вглядывается в мое лицо мутными глазами.

Что это еще за странные прозвища с поэтичной выдумкой?

— Я не совсем понимаю…

— Роберт хотел тебя убить?

— И не только… — сглатываю кислую и вязкую слюну.

— Да или нет?

— Да.

— Хорошо, — медленно кивает и кривит бледные морщинистые губы.

К свежей могиле Боба и всхлипывающей и причитающей толпе, что успокаивает безутешных родителей, вышагивают двое мужчин в черных костюмах и рубашках. Меня передергивает от страха: узнаю тех странных незнакомцев, которых повстречала на автобусной остановке. Крис и Чад. Перевожу взгляд на Святого Отца, и тот накрывает мою ладонь своей.

Мужчины кидают на меня беглые взгляды и подплывают к родителям Боба с натянутыми и вежливыми улыбками. Я не понимаю, что происходит. И почему Святой Отец напавших на Боба волков назвал их именами?

— И еще один вопрос, Полли, — он спокойно следит за Чадом и Крисом. — Ты приняла их предложение быть Бесправницей?

— Да я их во второй раз в жизни вижу! — сокрушенно заявляю.

Тревога нарастает и мешает мыслить здраво. Что еще за Бесправница? Никаких предложений ко мне не поступало. Ни по почте, ни по телефону. Мы перекинулись парой фраз на автобусной остановке, и даже вспомнить не могу, о чем конкретно шла наша короткая беседа. О погоде и нестерпимой жаре? О тяжелом рюкзаке?

— Ничего они мне не предлагали, а если бы предлагали, то я не соглашалась, — тихо заверяю я Святого Отца.

Чад оглядывается и хищно улыбается. Похож на стильного хипстера в трауре. Борода аккуратно подстрижена, уложена волоском к волоску и густые патлы тщательно зачесаны и стянуты в пучок на затылке.

А его дружка можно сфотографировать на обложку каталога ритуальных услуг: зализанные с косым пробором волосы, костюмчик по фигуре и маска печали на лице создают образ мрачного аристократа. Только все это игра на публику. Он и есть тот, кто вырвал кадык Бобу.

Вскакиваю на ватные ноги, отмахнувшись от Святого Отца, и шагаю по траве прочь. Я устала. Похороны и чокнутый священник в маразме высосали из меня последние силы. Ему бы не проповеди читать, а судоку разгадывать в доме престарелых.

— Если ты обязана им жизнью, — вздыхает Святой Отец, — то быть тебе Бесправницей.

Ускоряю шаг. Поминальная трапеза меня не интересует и нет желания оплакивать Боба за столом. Гореть ему в аду на вилах чертей. Возможно, я лишь одна из его жертв.

Зло вышагиваю по тротуару в тенях ясеней и молодых дубов. С ругательствами стягиваю с головы шелковый платок, который сдавил череп тисками, и слышу за спиной шуршание. Оборачиваюсь через плечо. По дороге в мою сторону движется черный хищный кроссовер с массивным бампером и двойными круглыми фарами. Смотрю в холодные глаза водителя и срываюсь с места в обреченном молчании.

Глава 6. Строптивая жертва

Крики застряли в глотке горячими камнями. Открываю рот, а из меня вырывается лишь хриплый свист. Сворачиваю с тротуара в тенистый сквер, где приятно погоревать в прохладе и тишине. Оглядываюсь. Кроссовер притормаживает, и из него выскакивает патлатый и бородатый Чад. Одергивает полы пиджака и с азартной улыбкой кидается в мою сторону.

Сбрасываю туфли. Да что этим двоим надо от меня? Сначала Боб, теперь они! Хоть бы встретить кого-нибудь! Однако в сквер пуст, уныл и мрачен, словно сам тоскует по умершим. Надо вернуться на кладбище.

Я не бегунья и понимаю, что меня в любом случае нагонят. Запоздало корю себя, что стоило по утрам и вечерам выходить на пробежку, чтобы сейчас не задыхаться так от боли в слабых легких. Небольшую фору дает то, что я в походы ходила и есть у меня небольшой запас выносливости, но этого недостаточно, чтобы сбежать от бородатого безумца.

Тону в холодном ужасе, когда слышу за спиной шуршание ткани и размеренное дыхание. Нагнал! Всхлипываю, и меня валят на мягкую траву. Изнутри рвет страхом и запертыми визгами. Только в кошмарах так терзают немые вопли и липкое отчаяние.

А, может, это очередной кошмар? А если и Боб с вином и прогулкой мне приснился? Ну, или же я сейчас ловлю галюцинации в психиатрической больнице под волшебными укольчиками и убегаю на самом деле от санитара. И он ничего плохого не подразумевает под яростной погоней, а лишь хочет помочь, чтобы я себе не навредила.

— Какие мы резвые! — хохочет Чад надо мной и вжимается пахом в ягодицы.

Чувствую его стояк и, взбрыкнув под мужскими руками, бью затылком о нос. Хруст костей, утробный рык и отползаю в сторону отшатнувшегося Чада. Вскакиваю на ноги, и мужчина с ворчанием подхватывает меня на руки и закидывает на плечо:

— Сучка.

— Пусти… — сдавленно прошу я, и получаю тяжелой ладонью по заднице.

А потом еще раз. Больно, и не вырваться из крепких и сильных рук. Вместо криков булькаю.

— Поздно дергаться, Полли, — шипит и тащит к машине, за рулем которой в ожидании сидит скучающий Крис.

— Почему? — бью слабыми кулачками по спине.

— Потому, — открывает дверцу и буквально швыряет в салон на заднее сидение, сверкнув глазами.

В истерике нахожу рычажок и в отчаянии дергаю его.

— Она мне нос сломала, — жалуется Чад молчаливому Крису и ныряет в салон.

Забиваюсь в угол и в изумлении наблюдаю, как он с хрустом резко вправляет нос одним уверенным движением. Губы, борода и шея залиты кровью.

— Отпустите меня…

— Нет, — холодно отвечает Крис, глядя в зеркало заднего вида. — Полли, возьми себя в руки.

Да хрена с два я возьму себя в руки! Меня похитили среди бела дня и увозят в неизвестном направлении. Вновь дергаю ручку, а затем с криками, что, наконец, вылетают из меня потоком, бью кулаками по стеклу.

Чад рывком тянет к себе и въедается в губы, стиснув в пальцах левый сосок. Искра боли ныряет в мышцы и пробегает по позвонкам. Замираю под жадными губами и наглым языком, что ворочается в моем рту, и жалобно всхлипываю. Ноги тяжелеют от волны жара.

— Рот на замок, — Чад вглядывается в глаза. — Ты меня услышала?

Сглатываю соленую от крови слюны. Кивает и разжимает пальцы. Охаю и накрываю ладонью горящую болью грудь, скосив взгляд на Чада, который вытирает платком лицо и бороду и распускает волосы. Вьются легкими и небрежными волнами.

— Ни за одной сукой я так не бегал, — откидывается назад и разминает шею.

— Ага, — Крис недовольно смотрит на дорогу, — а еще мы убили смертного, но это так мелочи.

— Насчет этого у меня нет никаких сожалений. И да, убил его ты. Я, так, покусал ласково. До костей.

— Не смог сдержаться, — Крис ухмыляется уголками губ.

Перевожу взгляд с одного мужчины на другого. Холодно, и меня трясет мелкой дрожью. Это их голоса преследовали меня во снах и звали во тьму, которая шумела листвой и оглушала волчьим воем.

— Кто вы такие? — едва слышно спрашиваю я.

— У тебя три попытки, — Чад чешет бороду.

Молчу. Нет. Я не буду говорить вслух жуткую догадку. Чад поворачивает ко мне лицо, и темная радужка его глаз меняет цвет на желтый. На меня смотрит зверь в человечьем обличии.

— Ну? — он вскидывает бровь. — Твой ответ, Полли?

Икаю от испуга и прикрываю рот ладонью. Помнится, я однажды в колледже читала романчик про оборотней сомнительного содержания: каждой главе похотливые кобели в разных позах сношали героиню. И, похоже, меня ждет та же участь: в глазах Чада вижу тень похоти.

— Вас не существует, — шепотом отвечаю я. — Вас выдумали.

— Слышал, Крис? — Чад ухмыляется, всматриваясь в мои глаза. — Нас не существует.

— Мне снится очередной кошмар, — отворачиваюсь от него и скрещиваю руки на груди.

Стискиваю до скрежета зубы и зажмуриваюсь. Сейчас я открою глаза и очнусь под теплым и уютным одеялом.

— Что ты делаешь? — насмешливо интересуется Чад, когда я в третий раз широко распахиваю ресницы.

— Я должна проснуться!

Вновь смыкаю и открываю веки. Я все еще в машине, что мчится по трассе прочь от пригорода. Крики мне не помогут. Дверца заблокирована, а драться с Чадом бессмысленно: он раза в два больше меня.

— Что вам от меня надо? — сглатываю горькую от страха слюну.

Стискивает до боли запястье и прижимает ладонь к паху. Очень внушительный и твердый намек. Меня встряхивает паникой, когда в памяти всплывает видение, во тьме которого Чад пожирает мой рот поцелуями. Я будто вновь чувствую его нетерпеливый толчок, и он выдавливает из меня глухой стон.

Я была в объятиях двух мужчин. Я помню их руки, что ласкали тело, алчные губы и шепот, который спрашивал, согласна ли я стать Бесправницей. И я помню громкий ответ, пропитанный густым желанием и дрожью подкатывающего экстаза.

Страх под взглядом желтых глаз тает, обнажая то, чего я не хочу испытывать к жестокому и кровожадному чудовищу, что прячется под личиной человека. Я улавливаю терпкие и мускусные нотки вожделения, и этот запах путает мысли и кружит голову желанием подчиниться воле Чада, который с нажимом проводит большим пальцем по моим губам.

Глава 7. Бесправницы не задают вопросов

Чад пробегается пальцами по щеке и повторяет просьбу порадовать его. Я знаю, чего он хочет, и его удовлетворит вовсе не шутка. Он хочет мои губы и язык, а я, подчинившись густым и пряным феромонам, желаю его члена. Скромность и стыд тают с каждой секундой и я тянусь руками к ширинке Чада.

Где-то там на краю сознания часть меня стыдливо краснеет, с визгами сопротивляется, но я вынуждена подчиниться чужому желанию, которое врастает меня тонкими нитями и лишает воли. Пять минут назад я в ужасе убегала от Чада, а сейчас я хочу доставить ему удовольствие. В этом и был смысл его погони: нагнать и насладиться добычей.

Расстегиваю молнию и юркаю ладонью в брюки. Растворяюсь в теплом и влажном поцелуе, сжав пальцы на твердом, как камень, естестве Чада, который пропускает мои волосы через пятерню и через секунду увлекает к паху.

С готовностью продажной шлюхи и сиплым стоном смыкаю губы на подрагивающей головке. Меня всю трясет от вожделения, и в черном пламени безумия жадно заглатываю член Чада до половины. Даже при всем желании я не смогу его принять полностью. Головка касается корня языка, и меня схватывает слабый рвотный рефлекс. Сглатываю и вновь бегу губами по стволу желанного члена.

Чад неторопливо поглаживает меня по затылку, перебирая волосы и тяжело дышит. Через несколько махов, он ласково, но требовательно давит на голову, вынуждая нырять лицом глубже. Истекаю густой слюной, захлебываюсь в мычании и темном вожделении. Хочу этот скользкий и толстый агрегат почувствовать внутри себя.

Чад повелительно и молча убирает мою руку, что кулаком ограничивала глубину движений, и шепчет, какая я умница. Воодушевленная похвалой, ускоряюсь, с нажимом лаская шелковую и гладкую головку, которая неожиданно и грубо проскальзывает за гланды, распирая мягкие ткани и хрящи. Болезненный спазм прокатывается по глотке, и Чад громко стонет, вжимая мое лицо в пах.

Хочу вырваться, но безжалостный Чад, дергает бедрами, прорываясь сквозь мычание и судороги. В рот и глотку будто запихали деревянную биту. Задыхаюсь, непроизвольно сглатывая, и чувствую, как хрящи с едва уловимым хрустом расходятся под уверенными толчками.

— Глотай сучка, — рычит Чад.

Вязкое и теплое семя обжигает слизистую мягкими спазмами, что отдаются болью и паникой, и стекает по пищеводу. Чад крепко удерживает голову, наслаждаясь моими конвульсиями. В глазах темнеет, и он рывком дергает за волосы, с влажными звуками выскальзывая из рта. С кашлем и хрипами падаю на колени Чада, заливая вспененной слюной его брюки. Делаю несколько судорожных вздохов, и растекаюсь под одобрительными поглаживаниями тряпичной куклой.

— Хорошая девочка.

Крис за рулем хмыкает. Я шокирована своим похотливым поскуливанием. Я хочу продолжения. С тяжелым и неровным дыханием поднимаюсь и целую Чада. Он со смехом отшатывается от меня и вытирает щеки и подбородок платком. Я вновь тянусь к нему губами, и он строго говорит:

— Нет.

Жестоко и очень эгоистично с его стороны сейчас отказать мне в ласках и поцелуях. Я ведь так старалась и неужели не заслужила награды?

— Почему? —обескураженно и едва слышно спрашиваю я.

— Бесправницы не задают вопросов, — щелкает по носу и равнодушно застегивает ширинку.

Звучит логично, но через секунду возбуждение немного отпускает, и я возмущенно открываю рот, которым без смущения ублажила Чада. Меня украли, а я орально удовлетворяю одного из похитителей. Замечаю насмешливый взгляд Криса в зеркале заднего вида и опять испуганно дергаю ручку двери.

Я хочу домой! Мне только что приказали поработать ртом, и я с восторгом и радостью это сделала, не уточняя, какого черта здесь происходит. Могла бы для приличия хотя бы покраснеть, но даже этого не было.

— Успокоилась! — рявкает Чад и ласково добавляет, когда я в ужасе смотрю в его лицо. — Ты в своем уме? Тебя же по асфальту размажет на такой скорости.

— Куда вы меня везете? — прерывисто шепчу я.

Чад опять повторяет, что Бесправницы не задают вопросов, и мы смотрим друг другу в глаза.

— Я должна же знать, что меня ждет, — наконец говорю я.

Страх отступает. Не вижу в глазах намерения меня убить. Только недовольство: я много говорю и Чад на меня жутко обижен за то, что сломала ему нос. Я должна извиниться.

— Не буду я извиняться.

— Да чтоб тебя! — он фыркает и отворачивается.

— Куда вы меня везете?! — повышаю голос и перевожу взгляд на Криса.

— В лес, — тот пожимает плечами.

— Не хочу в лес!

Будто меня здесь кто-то послушает. Подрываюсь и переваливаюсь через сиденье, чтобы вывернуть руль, но Чад сгребает меня в охапку и усаживает на колени.

— Какая ты упрямая.

— Отвали, — бью кулаками по мощной груди, а затем, нырнув ладонями под пиджак, удивленно прижимаю руки к стальным грудным мышцам.

Я не в себе и не отдаю отчет в своих действиях, но, черт возьми, я мужиков таких в жизни не щупала. Касаюсь пальцами верхних пуговиц рубашки и с писком сползаю с хохочущего Чада. Что происходит? Меня словно опоили приворотным зельем или женской виагрой, если таковая существует.

Собираю мысли в кучу, а они опять разбегаются, и я чтобы скрыть неловкость, смотрю в окно. Машина летит по трассе, что бежит в сторону лесного массива. Ох, стоило мне тогда с остальными отдыхающими пойти на озеро, а не искать уединения и на пятую точку приключений.

Не хочу верить, что меня с похорон похитили два оборотня, которые нарекли меня Бесправницей. Что это вообще значит? И почему Святой Отец с ними в сговоре? Он знал, зачем они явились и не предпринял попытки их прогнать или спасти меня. Разве Церковь не борется с подобной нечистью? Это не она в прошлом не сжигала ведьм, колдунов и прочих, в том числе и тех, кто обрастал в полнолуние шерстью?

Машина с шуршанием сворачивает с трассы на грунтовую лесную дорогу. Деревья обступают плотной стеной, и мне на мгновение кажется, что заросли ежевики и можжевельника идут рябью легкого марева. Руки покрываются холодными мурашками, и я жалобно всхлипываю. Меня не ждет ничего хорошего.

Глава 8. Жуткий дом

Машина выныривает на поляну с покосившимся старым и деревянным домом. Серые от времени ставни распахнуты, а в окнах нет стекол. Удивлена. Мои похитители живут в этой хибаре? Серьезно? А чего тогда они не приехали на телеге, запряженной ослом? Я не разбираюсь в марках машин, но судя по кожаному салону, удобству и тихому ходу, она точно не из дешевых.

Ступени из-за времени прогнили, перила сломаны. Жуткая хижина из фильмов ужасов о ленивых маньяках, которые отыскади заброшенный дом на опушке и решили сделать из него логово, но отремонтировать его не удосужились. Мне бы было стыдно привести похищенную жертву в такую дыру, в которой и крыса откажется прятаться.

— Я не буду тут жить.

Чад смеется, а я серьезна. Лучше пусть сожрут, чем запрут в этом сарае. Крис глушит мотор, приглаживает волосы и выскакивает из машины. Затем услужливо открывает заднюю боковую дверцу и цепко вглядывается в мои глаза:

— Без глупостей.

— Например?

Закономерный вопрос вводит Криса в секундное замешательство. Чего от меня ждет? Того, что я выпрыгну из машины и побегу? И куда я побегу? В кусты? Лицо расцарапаю или укушу? Учитывая, что холеная морда Чада не посинела и не опухла от перелома носа, то этим траурным модникам надо головы рубить, а топор я дома забыла.

— Без вопросов, — Крис хмурится.

Хотя можно попытаться откусить его тонкий и прямой нос с острым кончиком. Всегда о таком мечтала, а достался монстру. Вот Чад похож на оборотня, а аристократичному красавцу стоило быть вампиром.

Выползаю из машины, игнорируя протянутую Крисом руку, и с тоской смотрю на дырявую крышу: кое-где выломаны доски. Два здоровых лба не могут привести свое логово в порядок?

— Какого невысокого ты о нас мнения, — фыркает рядом Чад и собирает свои шикарные лохмы в хвост.

— Тогда что это, если не ваша нора? — вскидываю руку в сторону уродливого дома.

Но судя по укоризненным взглядам, мне не стоит ждать ответа. К чему столько таинства и загадочности? Скажите уже, что мы тебя похитили и в это хижине расчленим и разрежем на меокие кусочки. Хобби у людей бывают разные: кто-то марки собирает и рисует, а кто-то людей убивает.

— Без вопросов, — хмуро повторяет Крис.

— А как мне тогда с вами коммуницировать? — задаю очередной логичный вопрос.

— Работать ртом только по приказу, — шипит мне в лицо.

Охаю, отшатнувшись от Криса. Воздух завибрировал его злобой и возбуждением. Лучше я буду молчать, а то я опять потеряю контроль и упаду на колени перед бледным и непростительно очаровательным хищником. Крис оправляет полы пиджака и шагает к дому, спрятав руки в карманы брюк.

— Идем, Полли, — Чад приобнимает меня за плечи.

Паника мне не поможет. Сухие иголки впиваются в нежную кожу босых ступней и ветер треплет волосы, нашептывая на ухо, что я крупно влипла. Мне не разжалобить Чада и Криса, которые считают, что имеют полное право выкрасть меня и привезти в лес.

Вскрикиваю, когда вхожу в дом. На прогнившем дощатом полу развалились волки, а из полумрака к нам выходит молодой священник в черной сутане без белого воротничка. Лицо у мужчины серое, уставшее и с синяками под блеклыми глазами. В нем нет ничего примечательного, кроме большой родинки на щеке.

По углам висит пыльная паутина, доски разъела черная плесень, а кое-где расползлись пятна зеленого мха. Через щели на крыше и окна бьют тусклые лучи солнца, в которых танцуют пылинки. Пахнет сыростью. Жуткое местечко. Сминаю в пальцах подол платье, облизываю пересохшие от волнения губы.

— Не бойся, дитя.

Волки недовольно ворчат, и Чад обнажает зубы в улыбке:

— Мое уважение Старейшинам.

Я насчитала двенадцать волков. Выглядят звери скучающими и утомленными, как старики на пенсии.

— А какого дьявола…

Священник прикладывает палец ко рту и хмурит редкие брови.

— Не упоминай лукавого.

— Давайте, мы не будем тянуть время и поскорее закончим? — Крис кривится.

Священник кивает и задает тот же вопрос, что и его коллега на похоронах. Грозила ли мне опасность? Волки, навострив уши, поднимают морды.

— Я, если что, и сейчас не в безопасности, — кошу взгляд на зверей. — Меня похитили.

— Отвечай на заданный вопрос, — Крис перекатывается пятки на носок.

— Грозила, — зябко ежусь и обнимаю себя за плечи.

— Ты звала на помощь? — священник подозрительно щурится.

— Звала.

— И никто из смертных к тебе не пришел на помощь?

— Нет, — поджимаю губы.

К чему весь этот допрос? Возможно, соседи спали, а я кричала не так громко, как могла. Или они просто не успели. Я предпочитаю думать, что они временно оглохли, а не испугались и не решили отсидеться в тепле и уюте.

— Ты подтверждаешь, что Чад Ветер Ночи и Кристиан Лунный Клык явились на твой зов о помощи?

Молчу. От моего ответа зависит, останусь ли я в лесу или вернусь домой, но соврать не смогу. Священник и его мохнатые друзья сразу учуют ложь в голосе.

— Отвечай, дитя.

— Но я звала не их, — тихо шепчу я, — и не их просила о помощи.

— А это уже не важно, — хмыкает Чад и замолкает под равнодушным взглядом Священника.

Волки фыркают, неразборчиво бурчат и недовольно переглядываются. О чем-то беседуют и спорят. Крис обводит их ленивым взором и холодно интересуется:

— Нам, что, стоило позволить ей подохнуть?

Волки, уставившись на него желтыми и недобрыми глазами, глухо и согласно рычат. Им тоже не по душе происходящее. В груди расцветает надежда, что я покину лес.

— Я хочу домой, — едва слышно и жалобно говорю я священнику.

— Ты в долгу перед ними, дитя. Если они спасли тебе жизнь, то, — он пожимает тощими плечами, — ты его должна выплатить. Таковы правила.

— У оборотней альтруизм не в чести? — я криво улыбаюсь.

— Увы, — священник клонит голову набок, всматриваясь в лицо. — Они не любят и презирают людей.

Волки фыркают и слабо скалятся, подтверждая его слова. Я не прошу любви или симпатии оборотней и других чудовищ. Мне будет достаточно того, чтобы меня отпустили домой.

Глава 9. Выбор без выбора

Пробирает дрожь липкого страха от вопроса священника, и резко разворачиваюсь к поскрипывающей двери, чтобы затем броситься наутек. Ну его. Я не участвую в этом бедламе. Какой бы мне вариант ни предложили, каждый из них меня точно не обрадует.

— Куда?! — Чад дергает меня за запястье и заключает в тиски объятий. — Что же ты такая упрямая?

Опять вместо криков из меня льются всхлипы и скулеж. Чего вы ко мне пристали? Не просила я вас о помощи, чтобы сейчас вы требовали у меня уплату долга!

— Первый вариант, — блекло говорит священник, — уйти в рабство на год…

— Чего сразу рабство? — охает Чад, прижимая меня к себе. — Меня не устраивает такая формулировка.

— А меня вполне, — Крис хмыкает. — Что рабыня, что Бесправница — одно и то же.

— Бесправницы это Бесправницы, — Чад встряхивает меня, когда я пытаюсь осесть на пол и выскользнуть из его объятий. — Мы не держим рабов. Мы же не варвары, в самом деле, а оборотни.

— Как это не называй, — кривится Священник, — все равно это рабство.

— Сексуальное… — сипло вздыхаю я.

— Есть ли тот, кто оспорит право на тебя у Чада и Кристиана? — Священник прячет руки за спиной. — Тот, кто выйдет с ними на бой?

— А поподробнее? — цежу сквозь зубы.

Несколько из зверей фыркают и встряхивает ушами. Дело дурно пахнет. Предпринимаю новую попытку вырваться, но Чад крепко удерживает меня в стальном захвате.

— Наши мохнатые друзья очень любят побузить и им дай только причину устроить кровавую бойню, — священник оглядывается на недовольных волков. — Так ведь?

— Почему бы тебе, как человеку Церкви, не спасти несчастную смертную? — шипит Крис. — Я бы с удовольствием тебя, сука, сожрал.

— У меня нет ни сил, ни желания с кем-то из вас конфликтовать, — священник равнодушно смотрит в его лицо, а затем переводит мутный взгляд на меня. — Ну, дитя?

— Только родители.

Волки ворчат. Чад усмехается мне в висок:

— С пожилыми мы не сойдемся в поединке.

— Не такие уж они и пожилые, — вскидываюсь в его руках.

Даже будь мои родители молодыми, то не было бы у них шансов против двух оборотней. У них ни когтей, ни клыков. Тут если и оспаривать меня у оборотней, то выстрелом в голову и желательно в упор.

— Кто-нибудь еще? — священник вскидывает бровь. — Может, возлюбленный?

Ах ты, мерзавец. Даже ты решил меня унизить тем, что я одинокая и некому изъявить возмущение по поводу творящегося безумия? Да, мать твою, как-то у меня не завалялось рыцаря, который бы бесстрашно рискнул своей шкурой ради любви! Будь у меня мужик, я бы в поход не пошла, а провела бы время иначе!

Почему все считают, что имеют право на то, чтобы ткнуть меня носом в мое одиночество, в котором до недавнего времени было комфортно и спокойно. Ну, было вечерами иногда тоскливо, но печаль отступала, стоило мне хорошенько поужинать и посмотреть мелодраму.

— Тогда Церковь от моего имени подтверждает, что Чад Ветер Ночи и Кристиан Лунный Клык на взыскание долга со смертной… — священник замолкает и глядит на меня рыбьими глазами. — Как твое имя, дитя?

— Пошел ты! — в ярости клокочу я.

Крис скучающе почесывает бровь и называет мое полное имя. Священник повторяет свою ахинею про уплату долга, и волки сердито подвывают его словам. Воздух сгущается, грудную клетку спирает ужасом, и меня выворачивает вязкой слизью на пыльные туфли священника.

На короткую секунду мне кажется, что дом вибрирует тонкими нитями, что пронизывают мои мышцы и кости острыми струнами. Вскрикиваю от вспышки боли под затылком, и Крис промакивает мои губы платком.

— Лишаем тебя имени…

— Если я не вернусь домой, — рвусь к священнику, но Чад вновь ловко меня перехватывает, — пап и мама заявят в полицию! И вас всех посадят, — перевожу взгляд на волков, — всех! Уроды!

Последнее слово было лишним. Хибара полнится рыком, от которого внутренности связываются в узел страха. Различаю в волчьем ворчании “мелкая дрянь”, “приструните свою сучку”, “никакого уважения к старшим” и “наказать мерзавку”. Как-то нелогично. Это я тут жертва, которую выкрали с похорон, и наказывать стоит моих похитителей.

— Приносим извинения, — Чад тащит меня к выходу, — она еще не освоилась в новой роли.

— Твоих родителей уведомят, что ты в целости и сохранности, — священник с отвращением смотрит на туфли в слизи.

— Успокойся! — рявкает на ухо Чад.

Обмякаю от его злого приказа, и жалобно всхлипываю. Чувствую себя резиновым шариком, и которого выпустили воздух. Крис величественно кивает священнику и волкам и открывает скрипучую дверь, чтобы Чаду было сподручнее выволочь меня на улицу.

— Пусть проревется, — он аккуратной отпускает меня.

— Пусть, — соглашается Крис.

Оседаю на траву и роняю голову на грудь, проконючив:

— Отпустите меня.

— Реви, кому говорят! — повышает голос Чад. — Нам твои слезы потом будут не нужны. Только если от оргазмов.

— Фу, — поднимаю взор на бородатого бесстыдника.

И меня прорывает поток слез и криков. Не хочу я близости с монстрами и не желаю получать в их объятиях удовольствие. и ублажать их я тоже отказываюсь. Меня удовлетворит лишь ненависть, презрение и отвращение к их телам.

Мимо трусцой пробегают хвостатые Старейшины, и я раскрываю рот, чтобы обласкать их проклятиями и громкими оскорблениями, но под немигающим взором Криса ругательства застревают в глотке. Набираю полной грудью воздух, и мой вопль отчаяния летит над лесом порывистым ветром.

— Ух ты, — Чад усмехается, — какой голосок прорезался.

Без сил валюсь на спину, раскинув руки. Гляжу на белые пушистые облака и судорожно дышу. Воздух чистый, свежий и полон запахов хвои и мха.

— Слушай, тебе же хорошо с нами, — Крис наклоняется ко мне и вглядывается в лицо. — Чего ты ерепенишься?

— Вы меня силой притащили в лес и лишили на год свободы!

— Ну, планы у нас как бы поменялись, — цокает Чад. — Твой тощий дружок все карты смешал. Ты бы сама к нам пришла, но жизнь вносит свои коррективы.

Глава 10. Лекция от оборотня

Чад за рулем, а Крис сидит рядом со мной и молчит. С подозрением поглядываю на него и жду, когда он попросит его порадовать, а у меня после истерики у деревянной и покосившейся хибары иссякли все силы. Одно желание — заснуть и не проснуться.

— Год и ты вернешься к обычной жизни, — говорит Крис, заметив мой беглый и загнанный взгляд. — Ты не первая и не последняя из Бесправниц. С другими просто было возни меньше.

Вот это новость. Я одна из многих. Скольких девиц эти два мерзавца похитили? И в чем прелесть лишать девушек свободы? Это какой-то особый фетиш у оборотней или у них не принято сначала ухаживать за объектом интереса, чтобы потом соблазнить на близость? Да, господи! Через приложение для знакомств можно найти партнера на одну ночь без обязательств и лишних телодвижений, а тут устроили столько возни и ради потрахушек!

— У нас есть потребность в женщинах, — продолжает Крис. — Каждому из нас суждено встретить Нареченную, а случайные связи с волчицами могут окончиться рождением волчат. А это приведет к созданию семьи, в которой никто не будет счастлив. Особенно если после принесенной клятвы судьба столкнет с истинной парой.

Ничего не хочу знать о жизни волколаках. И мне дела нет до истинных пар, Нареченных и мохнатых бастардов. Это не мои проблемы, и я хочу вернуться к обычной человеческой жизни без волчьих сложностей и сексуального рабства.

— Смертные женщины удовлетворяют желания нашего зверя. Видишь ли, если у Альфы не будет возможности сбросить напряжение, то это может привести к конфузам. Если мы изъявим волю отыметь чужую жену, дочь или сестру, то мало кто выступит против, но в перспективе это может грозить недовольством целых стай.

Очень увлекательная лекция, от которой меня мутит. Помоги себе кулаком или купи резиновую куклу, а живой человек — не игрушка. Или, вон, к другу своему обратись за помощью и люите друг друга крепкой мужской люовью. Чего вы к женщинам пристали?

— Ты покинешь лес без воспоминаний, поэтому не драматизируй ситуацию.

— Почему я? — задаю логичный вопрос.

— А почему нет? — Крис холодно смотрит на меня. — И еще, мы никого не похищаем. С тобой вышла небольшая накладка, но что случилось, то случилось.

— Как у тебя все просто.

— Ты сама хотела уйти с нами.

— Я была не в себе.

— Поцелуй меня.

С восторженной радостью обнимаю Криса за шею, прижавшись к нему всем телом, и сладко целую. Через несколько секунд, удивленно отпрянув, всматриваюсь в равнодушное лицо. В следующее мгновение он наваливается на меня, ловко запрокинув мою ногу на плечо, и шепчет в губы:

— Ты идеальна для роли Бесправницы. Ты из тех сучек, кто жаждет подчинения. Одного взгляда хватило, чтобы понять, кто ты есть.

Задирает юбку и затыкает мой рот грубым поцелуем, сминая ластовицу трусиков. С громким и томным выдохом покусываю его нижнюю губу, требуя поторопиться. Меня вновь трясет от темного желания, что ядом отравило кровь и мысли.

Вспыхивает огонек едкого возмущения, но Крис стирает его грубым и резким толчком. Упираюсь слабой и дрожащей рукой в водительское кресло, сопровождая несдержанные рывки Криса сдавленными стонами. Затылок бьется о дверцу, вторя неистовым фрикциям, но я не чувствую боли, все мои ощущения сосредоточены на горячем поршне из плоти внутри меня.

В порыве страсти Крис проводит языком от подбородка по щеке к виску, а затем покрывает шею влажными поцелуями, от которых меня пробивают заряды мягких судорог. Кусает резцами за мочку, несдержанно вдавливая в меня в сидение. Машина наезжает на кочку и от встряски по телу волнами проходит острое удовольствие, что срастается с рыком и судорогами Криса.

Отпрянув, откидывается и небрежно укладывает мои ноги на колени. С прерывистым и хриплым дыханием поправляю трусики и одергиваю юбку. мысли мечутся в голове жужжащими мухами. Неужели высокомерный подлец прав: я шлюха, которая только и мечтала о том, как по приказу раздвигать ноги? Где моя гордость?

— Прелесть, как визжит, — беззаботно хохотнув, резюмирует Чад.

— Аж в ушах закладывает.

Скидываю ноги с колен Криса и сажусь. Мало ему воспользоваться мной, так еще норовит унизить. Смотрю в окно и испуганно охаю. Происходит нечто невероятное: сосны, ели и кусты, тонущие в густом тумане, расступаются перед машиной, открывая две колеи грунтовой дороги.

Оглядываюсь. Позади — плотная стена леса. Я будто попала в мистический фильм ужасов, в котором реальность переплетена с иным миром. Миром кровожадных чудовищ. Сердце учащает бег, меня прошибает холодный пот, и из меня вот-вот вылетит очередной вопль.

— Клянусь Луной, если ты сейчас закричишь, я тебе в рот кляп засуну, — Крис утомленно прикрывает веки и приподнимает брови. — Не смей.

Мой рот открывается, и я сама глохну от своего крика. Я не властна над телом, эмоциями и ужасом, от которого вибрируют легкие. Крис вытаскивает из кармана зеленую сосновую шишку, заворачивает в платок и заталкивает мне в рот. Прижимает ладонь к губам и зло встряхивает:

— Хватит!

Бью его, со слезами отталкиваю, и он с рыком ломит мои руки за спину и ловко стягивает запястья ремнем. Чад посматривает в окно заднего вида и покачивает головой. Он очень мной разочарован.

— Любишь игры пожестче? — Крис скалит на меня ровные белые зубы. — Я могу тебе их устроить.

Всхлипываю и отрицательно мычу. Куда уж жестче-то? Кляп из сосновой шишки и шелкового платка горчит, и я отклоняю голову назад, чтобы врезать по носу Криса, но тот предугадывает мои намерение и крепкой ладонью давит на лоб, пресекая агрессию.

— Ты должна быть ласковой и покорной, — он улыбается и закусывает губу, — хотя меня и дерзость тоже заводит.

В любом случае я в проигрыше, что бы я ни делала. Машина с тихим урчанием выныривает из леса, и я медленно вдыхаю воздух, полный терпкого запах пота, чтобы унять холодную дрожь. Я попала в жуткую сказку.