Портрет госпожи К.

1.

Эта история взяла начало на излете июня 188... года, когда в родовое имение действительного статского советника Миротворского, уже добрый десяток лет пребывающего в почетной отставке, вернулся из Петербурга младший его сын, двадцатилетний Иван.

В сем прибытии, наверное, не было бы ничего необычного, если бы не повод, его вызвавший. Дело состояло в том, что годом ранее этот самый младшой Иван, отправленный в столицу изучать юриспруденцию, сдружился там (по выражению самого Георгия Константиновича) со всяким сбродом без определенного занятия и, не проучившись и курса, бросил учебу. Всегда до того, с малых лет, увлекавшийся живописью, поступил Иван учеником в рисовальную школу, чем немало огорчил и отца, возлагавшего на него большие надежды в деле продолжении славной служивой фамилии, и мать, в тайне от себя самой более остальных сыновей любившая своего мизинчика, и трех старших братьев, каждый из которых выбрав себе серьезную профессию, весьма успешно ее осваивал, и обеих замужних старших сестер, все огорчение которых, впрочем, сводилось к тому, что их сановные мужья крайне неодобрительно смотрели на выходку шурина. Только младшую сестру, двенадцатилетнюю Настеньку Иван не расстроил своим опрометчивым поступком, а, напротив, обрадовал, потому как ей всегда нравились его «картиночки», и теперь она в тайне мечтала, чтобы Ванюшка непременно нарисовал ее портрет.

Едва узнав о проступке сына (надо заметить, что Иван малодушно сообщил о своем решении бросить юриспруденцию письмом, а не лично), Георгий Константинович написал и отправил в Петербург гневную отповедь, в которой пытался усовестить нерадивца и грозился лишить содержания, если тот не возьмется за ум и «не бросит свои глупости». Другое послание было адресовано самому старшему и самому серьезному из всех сыну Андрею, недавно только получившему назначение товарищем прокурора, с требованием «вернуть Ивана на путь истины».

Переписка сыновей с отцом и отца с сыновьями летала между Петербургом и отдаленной Филатовкой, затерянной в глубине N-ской губернии, быстрокрылой птицей, едва не опережая почтовые составы, но ни к какому результату, удовлетворявшему хотя бы одну из сторон, не привела.

Андрею не удалось сколь-нибудь обстоятельно поговорить с братом, потому что тот словно заяц под обстрелом убегал от разговоров широкими и узкими зигзагами, едва только чуял опасность, а бегать за ним самому Андрею было недосуг — новая должность отнимала много времени и все душевные силы.

На письма отца Иван исправно отвечал, но был непреклонен в своем желании посвятить себя искусству. Георгий Константинович неистовствовал и пару раз даже сам порывался поехать в Петербург, но вовремя был остановлен заботливой супругой, напоминавшей об его болячках, с которыми не то что до Петербурга, а и до губернского города N доехать было бы тяжело. Старик злился, но поделать ничего не мог и только все писал, писал свои гневливые отповеди и отсылал их в столицу целыми пачками, немало тем самым напрягая почтовое ведомство лишней работой.

Пока суд да дело, Иван отучился целый год в рисовальной школе, попутно работая то тут, то там, самостоятельно зарабатывая себе на хлеб и жилье, поскольку отец хоть и не лишил его содержания, как грозил, но урезал в деньгах значительно; просить у брата помощи Иван почитал ниже своео достоинства, да тот бы и отказал ему, памятуя о наказе отца, а петербургское житье свое необходимо было как-то обеспечивать. Даже несмотря на то, что Иван по существу был неприхотлив и с легкостью сумел отказаться от многого из того, к чему привык с детства, но самый минимум, как то рисовальные принадлежности и расходные материалы, приличный костюм для посещения занятий, простое пропитание, чтоб не помереть с голоду, и теплая комната все-таки требовали денежных ассигнований.

Обыкновенно весьма скромный в сношениях с людьми, Иван, когда дело касалось возможности осуществлять любимое занятие, коим он почитал рисование, совершенно преображался. Откуда ни возьмись, обнаружился в юноше небольшой, но достаточный для написания статеек в газеты литературный талант, усидчивость и терпеливость, позволяющие вбивать в мальчишеские головы азы арифметики и языка, способность проскользнуть в те места редакций и учреждений, где сидят лица, заведующие раздачей денег за всякие работы, а главное - дар убеждения в своей способности принести данным лицам пользу. Весьма скоро Иван сделался слегка журналистом, немного чертежником, самую малость секретарем с навыками каллиграфа, чуть-чуть репетитором для отстающих в учении гимназистов и даже с крайнего краешка приказчиком в писчебумажной лавке (приятель просил подменить его на полчасика за прилавком, пока сам бегает на свидание к зазнобе из купеческих девиц, а Иван так удачно его подменил, что познакомился с одним Очень Известным Писателем, по случайности забредшим в лавку, и, мало того, что продал ему шесть дестей лучшей бумаги, еще и настолько тому приглянулся своей доброжелательностью и душевной открытостью, что был приглашен в гости и впоследствии очень подружился с пожилым литератором; приятель как узнал об этой истории, так локти себе обкусал, а его страсть к купеческой дочке с той поры удивительным образом поостыла). Все таким образом заработанные деньги Иван исключительно бережливо тратил на необходимые вещи и потребности, способные обеспечить и облегчить достижение его главной, к тому моменту окончательно сформировавшейся цели — стать художником, настоящим художником, большим художником, если получится — Великим художником, и оставить после себя что-то очень большое и важное, какой-то значительный вклад в икусство, в художественную идею, пусть даже он будет выражаться в создании одной-единственной, пусть даже самой малой, но по-настоящему великолепной картины, которой будут восхищаться и спустя сто лет, и поминать его добрым словом, бодрым словом, вот де был такой Иван, вот рука его, вот кисть, вот жизнь, а вот картина на холсте — что вся жизнь...

2.

Впрочем, указав началом всего нижепоследующего возвращение блудного Ивана из Петербурга в отчий дом, мы немного покривили душой. Если смотреть в совершеннейший корень истории, то станет понятно, что зачин ее был заложен задолго даже и до самого отъезда нашего героя на учебу в столицу, совсем в ином месте, весьма удаленном от N-ской губернии, и людьми, которые с семейством Миротворских никоим образом не были связаны.

Лет за семь до описываемых событий на другом краю большой нашей страны, за сотни верст к западу от великоросских земель, в городе S. наследник знатной фамилии столбовой дворянин князь Павел Курбатов посватался к некоей барышне по имени Анна Каминьская, происходящей из обедневшей семьи безземельных дворян с польскими корнями. Конечно, вы, наш дорогой читатель, наверняка догадываетесь, глядя на заглавие открытого пред вашими глазами романа, что этой самой барышне далее будет отведена очень важная, если не сказать, ключевая роль в повествовании. Вы безусловно правы в ваших догадках, а посему позвольте коротко обрисовать личность Анны и те обстоятельства, которые привели ее в конечном итоге к участию в рассказываемом деле.

Давно обрусевшие, никогда не имевшие никакого особого состояния, Каминьские к началу царствования Александра Николаевича, стараниями прадеда и деда Анны, не знавших меры в ублажении своих прихотей и не умевших вести экономный образ жизни, умудрились растерять последнее и совсем впасть в нужду.

Вечный титулярный советник Лев Александрович Каминьский, отец Анны, человек во всех отношениях довольно-таки заурядный, не отличался какими-то выдающимися способностями, а соответственно не имел и особенных успехов в службе, хотя, надо отдать должное этому старому поляку, служил Отечеству на вверенном ему поприще бумагомарательства исправно, относительно честно, никому не вредил (право, за одно это уже можно воздать ему похвалу!), за что в установленный срок вполне заслуженно, в знак особого расположения к нему начальства, был жалован орденом Станислава 3 степени. Правда, сразу после этого, месяца эдак полтора спустя, его аккуратно, со всеми почестями выпроводили вон и посадили на его место более молодого и подающего надежды крючкотворца из прибалтов. И хотелось бы сказать, что Каминьского поминали добрым словом сослуживцы и просители, да нельзя, потому как не поминали его даже и дурным словом (снова нельзя не заметить, что для российского чиновника отсутствие дурной памяти - это уже великое достижение), более того, и не вспоминали про Каминьского вовсе, потому как, повторимся, был он человеком в высшей степени заурядным, даже весьма талантливым в своей заурядности, а потому не оставившим о себе ровным счетом никакой славы.

Елена Дмитриевна Каминьская не отличалась от дам своего круга ни умом, ни душевными качествами, однако выделялась на их фоне внешностью. В молодости она была чудо как хороша, к тому же имела шведские и немецкие корни, подарившие ей благородно бледную кожу, светлые волосы и утонченные черты лица. Благодаря той счастливой особенности, что скандинавская порода старится иначе, чем славянская, не оплывает щеками и подбородком книзу, а как бы сохнет, втягивается внутрь, мать Анны к сорока пяти годам выглядела куда моложе сверстниц и еще могла пленять остатками былого очарования немолодых, но понимающих толк в женщинах мужчин, чем успешно пользовалась при взятии в бакалейных и мясных лавках товаров под запись и честное слово.

Лев Александрович безмерно любил жену, Елена Дмитриевна мужа никогда не любила, но за годы, прожитые с ним под одной крышей, научилась уважать, и в знак уважения родила ему шестерых дочерей, из которых до брачного возраста дожили только четверо. Мальчики у Каминьских приживались еще хуже девочек, ибо не доживали даже до рождения и выкидывались из чрева матери задолго до созревания. Впрочем, о том, что были это именно мальчики, долгожданные сыновья, супруги не знали, известно сие было только Богу, который почему-то решал, что у его престола им будет лучше, чем на грешной Земле. Девочек он забрал не всех, справедливо, вероятно, полагая, что женщины куда терпеливее и выносливее мужчин, и им проще сносить земные муки.

О несправедливости положений, существующих в обществе у мужчин и у женщин немало думала маленькая Анна, наблюдая за уныло бредущими на занятия соседскими мальчишками-гимназистами. Ее родители полагали, что девочке хорошее образование вовсе не обязательно, для девочки главное — удачно выйти замуж, а потому не уделяли сколь-нибудь большого и серьезного внимания объему и уровню знаний, которые получали Анна и ее сестры от нанятых домашних учителей. Ввиду безденежья и наплевательского отношения Каминьских к просвещению потомства, занятия с девочками не имели систематического характера, а потому и не несли особой пользы для их развивающихся юных умов. Елена Дмитриевна сосредотачивалась лишь на преподавании языков, музыки и танцев, как необходимых атрибутов светской женщины и будущей жены и матери, и даже собственнолично усердно экзаменовала дочерей в французском, но к остальным наукам оставалась равнодушна, а к некоторым, как, например, физике и химие, испытывала практически отвращение, полагая их забавами, чуждыми девичьим интересам и устремлениям.

Почему, грустно размышляла маленькая Аня, провожая взглядом двоих второклассников-близнецов, тащивших за спинами перевязанными ремнем книги, они, которые не желают учиться, ленятся и делают из страниц учебников кораблики и пускают их в ручьи, могут учиться, а она — нет, почему они, кто пренебрегают данным им правом узнать все на свете, должны из-под палки хлодить в ненавистную гимназию, а она, которая желает и любит всякое новое знание, придавленная гнетом родительской воли, должна сидеть дома, в четырех стенах и мучить гаммами себя и всех домашних, не получая от музыки ни пользы, ни удовольствия? Ответ находился только один: потому что она девочка. Девочкам вообще позволено гораздо меньше, чем мальчикам, что особенно обидно, если учесть, что не все мальчики в полной мере пользовались открывающимися перед ними перспективами, довольствуясь лишь возможностями свобод и наслаждений, подчас манкируя возможностями познания и созидания.