Порядок. Нулевая отметка

Глава I. Sordes et Purpura

Планета Секунда, одна из первых колоний, чьи рудники кормили Стальную Сферу республиканской столицы на заре Великой Экспансии. Теперь же она была дряхлой старухой, чьи богатства утекали наверх, оставляя низам лишь ржавчину, яд и отчаяние. Столичный мир, чье сияние видели лишь из окон пролетающих авизо обитатели его нижних уровней. Здесь, в утробе мегаполиса, где небо было ржавым потолком, а солнце — тусклой люминесцентной полосой, царил свой закон. Закон когтя и ножа.

Кай не видел солнца три года. С тех пор, как его забрали из Верхнего акведука, где его мать стирала пурпурные тоги патрициев. Забрали за долги. Теперь его солнцем был мерцающий голографический рекламный щит, рекламирующий новые легионерские лорики, а небом — бесконечные переплетения кабелей, вентиля ционных труб и мостков, по которым сновали, как тараканы, обитатели субурбы.

Воздух был густым и ядовитым, пахнущим озоном, жженым маслом и миллионами немытых тел. Сточные каналы, некогда бывшие величественными акведуками Республики, несли не воду, а технические отходы и нечистоты, сливаемые с верхних, сияющих уровней. Их называли «Клоаки Максима», в насмешку над древним названием, которое кто-то когда-то вычитал в исторической хронике. На ржавых стенах кое-где еще виднелись выцветшие фрески, изображавшие триремы и легионеров в сияющих лориках — наследие эпохи, когда Секунда была новым миром надежды, а не гниющей грудой металла.

Кай двигался бесшумно, прижимаясь к теплым от работы генераторов стенам. Его тело, худое и жилистое, было идеальным инструментом для выживания. Иногда, в редкие секунды покоя, Кай ловил себя на том, что уже не помнил, каким оно было раньше — до Акведука, до запаха пурпура и мыла, который он тогда ненавидел, а теперь вспоминал как самую чистую вещь в своей жизни. Память о матери сводилась к двум вещам: к теплу ее рук, отстирывающих на вечной сырости тоги до кровавых мозолей, и к ее последнему, сорванному шепоту, когда их забирали: «Не смотри им в глаза. И живи. Просто живи, Кай».

С тех пор он и жил. Не существовал — а именно жил, цепляясь за эту заповедь когтями и зубами. Он научился различать по гулу в вентиляции, когда будет сброс. По запаху озона предсказывать скорую очистку воздушных фильтров наверху — а значит, временный приток более глоткого воздуха вниз. Его глаза, привыкшие к полумраку, выхватывали малейшее движение в вечных сумерках Нижнего города, но также замечали и едва видимые трещины в бетоне, ведущие в забытые коллекторы, и слабый, почти невидимый свет от биолюминесцентного грибка, который можно было есть, если совсем припрет.

Сегодня был день «улова». День, когда с Верхнего уровня спускали отработанные энергосферы. Не просто день выживания, а день маленькой, почти несбыточной надежды. Еще теплые, еще хранящие в себе крохи драгоценной энергии, которую можно было продать скупщикам или обменять на черствый протеиновый сис.

Его цель была в секторе «Вулканус» — гигантская свалка, куда сбрасывали промышленный шлак. Туда же, по гипокаустам, сбрасывали и сферы. Сброс должен был произойти с минуты на минуту.

Внезапно по металлическим перекрытиям пронесся знакомый гул, и сверху посыпался град из мелкого мусора. За ним, с оглушительным лязгом, обрушился основной поток — куски пластика, обрывки кабелей, пустые баллоны и, словно драгоценные самородки в реке грязи, синеватые цилиндры энергосфер.

Толпа ждавших у подножия свалки обитателей трущоб ринулась вперед. Началась давка, крики, звон разбиваемого стекла. Кай не полез в эту мясорубку. Он был мельче и слабее многих. Его сила была в скорости и умелых руках.

Пока остальные дрались у основания, он, словно ящерица, взобрался по выступающим балкам выше, туда, где горячий воздух вырывался из вентиляционных решеток. Его расчет был прост: самые целые сферы часто застревали в решетках, не долетая до низа.

И он оказался прав. Заглянув в клубящийся паром раструб, он увидел три почти нетронутых цилиндра, зацепившихся за арматуру. Сердце его учащенно забилось. Три сферы! Это не просто еда. Это целое состояние. Возможно, даже кусок настоящего фрукта из гидропонных садов Верхнего уровня. Его свобода. Его шанс.

Он уже протянул руку, чтобы подцепить свою добычу самодельным крюком, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Кай резко обернулся.

На противоположной балке, всего в нескольких метрах, стоял Брут. Глава местной банды «Праторианцы». Двухметровый ублюдок с гидравлическим усилителем на правой руке и шрамом через оба глаза — подарок от энергетической плети надсмотрщика. За его спиной копошились двое его прихвостней.

— Ну что, крысёнок, — просипел Брут, его голос скрипел, как несмазанная шестерня. — Нашёл себе сыр? Думаешь, твой? Запомни, всё в этом секторе — моё. Даже твоя жалкая жизнь. А теперь отдай сферы и проваливай, пока я не решил сделать из тебя фарш.

Кай замер. Разум кричал ему отступить. Отдать и бежать. Выживание было единственной молитвой, которую он знал. Но что-то внутри, какая-то древняя, дикая ярость, копившаяся годами унижений и голода, вдруг закипела в нем. Три сферы. Это был его шанс. Не просто выжить, а выбраться отсюда. Купить пропуск на грузовом лифте на уровень выше. Увидеть хоть кусочек настоящего неба.

Его пальцы сжали холодный металл крюка. Глаза, полные ненависти, встретились с мутными очами Брута.

— Нет, — тихо, но четко сказал Кай. Это было первое слово, которое он произнес за три дня. И, возможно, последнее в его жизни.

Брут удивленно поднял единственную бровь, а затем медленно, словно разминаясь, поднял свою гидравлическую руку. Сталь зашипела, сжимаясь в кулак размером с голову Кая.

— Жаль, крысёнок. Очень жаль.

Где-то глубоко в структурах города, в святая святых Секунды, трибуны в багряных плащах склонились над голопланшетом, их лица были освещены холодным синим светом данных. Это не были злые люди. Они были эффективными. Секунда для них — не мир людей, а сложный организм, требующий регулировки. Рудники иссякали, но нужны были новые — на еще не освоенных, враждебных мирах. Легиону нужна была плоть. Дешевая, расходная, отчаянная.