После измены. Верни мне сына!

Пролог

– Второй женой я не буду, Клим, – слышу я голос ассистентки своего мужа, когда захожу ее проведать в предродовой палате. – Когда ты подашь на развод?

Ева, как и я, на девятом месяце беременности. Не замужем, без парня, и я не раз задавалась вопросом, кто отец ее ребенка. А теперь замираю на пороге палаты и с отчаянием подмечаю, что больше гадать мне не придется.

– Прекрати на меня наседать. Ангелине со дня на день тоже рожать, – с раздражением отвечает ей Клим. – Как родишь, мы сначала сделаем тест ДНК, а потом у меня будет с твоим дядей отдельный разговор.

Ева – племянница главврача, и я сглатываю, чувствуя, как на меня накатывает волнами истерика.

Они оба меня не замечают, а я застываю, не в силах двинуться с места. Обхватываю руками свой внушительный живот и с болью наблюдаю, как мой муж, мой любимый Клим, приподнимает кофту Евы и целует ее в живот.

Меня как молнией прошивает, ведь мне казалось, что так он общается только с нашим ребенком. Что он особенный для него. Первенец.

– Клим? – выдыхаю я и вижу, как он цепенеет. Резко поворачивает ко мне голову и подскакивает, загораживая мне обзор на Еву. Вот только поздно. Я уже всё видела.

– Геля… – выдыхает он, скалится в каком-то отчаянии. – Ты же должна быть в деревне у родителей…

Я едва не смеюсь нервно, но почти сразу замолкаю, опуская голову вниз. На полу прямо подо мной расплывается алое пятно.

Добро пожаловать в мою новую историю про врачебную измену и служебный роман мужа-предателя. Добавляйте книгу в библиотеку и ставьте лайки. Погнали!

Глава 1

– Почему он отправил тебя наблюдаться в районную поликлинику, Геля? – вздергивает бровь тетя, которая сопровождает меня на все плановые УЗИ и осмотры. – Я уж не говорю о том, что как муж, он мог бы и с тобой ходить. Хоть бы на одно УЗИ пришел.

Она постоянно ворчит, недовольная моим мужем Климом, а я каждый раз ведусь и кидаюсь на его защиту.

Только спустя пару месяцев, как она приехала, чтобы помогать мне, до меня доходит, что мнения своего она не изменит. И что все мои слова проходят мимо ее ушей.

Но я всё равно не могу слышать, как она незаслуженно ругает моего мужа. Он ведь у меня кардиолог, проводит серьезные операции на сердце, поэтому часто пропадает на работе, задерживается допоздна.

Тетя, человек старой закалки, чей муж всю жизнь проработал заводчанином и дома появлялся, как штык, аккурат сразу после окончания рабочего дня, не понимает, что если муж не приходит вовремя, это не значит, что ему не важна семья.

– Тетя Аглая, зачем вы так? Клим меня любит, не представляете, как сильно ждет рождения нашего малыша.

Я с любовью поглаживаю свой тугой животик и чувствую ответный толчок пяточки своего сыночка.

Мы с мужем женаты уже пять лет, но забеременеть у меня получилось только девять месяцев назад. Так что наш малыш для нас обоих желанный первенец, и я, в отличие от тети, совсем не сомневаюсь в том, что Клим воодушевлен моей беременностью так же, как и я.

– Если бы заботился, как ты говоришь, то в своей больнице тебя пристроил. Договорился бы с акушер-гинекологом, палатой, анестезиологом, платную палату тебе обеспечил, – фыркает тетя. – А так мы вынуждены ездить в районную поликлинику, в то время, как твой муж работает в областной больнице.

После отповеди тети я прикусываю губу и отвожу взгляд. Неприятно, ведь в чем-то она права, но я стараюсь не думать об этом лишний раз, чтобы не расстраиваться. Эта тема обмусолена не раз.

– В его больнице у него конфликт с руководством, теть Глаш, – вздыхаю я, повторяя слова мужа. – Да и акушер-гинеколог, которого он подобрал мне, уволился, а другим он не доверяет, сказал.

– А здесь, где его никто не знает, всем доверяет, получается? – фыркает тетя, находя контраргумент на любой мой аргумент.

– Здесь его бывшая однокурсница работает заведующей акушерско-гинекологическим отделением, теть, так что муж обо мне заботится, – чуть с нажимом говорю я, хочу закончить этот бессмысленный спор.

Она поджимает в недовольстве губы, отчего выглядит старше своих лет, но молчит. И я выдыхаю с облегчением, что в очередь на УЗИ мы становимся в полном молчании. Мне неловко, когда она говорит подобные вещи при посторонних.

Я в такие моменты ловлю на себе любопытные взгляды других рожениц и вижу в них жалость, от которой мне физически плохо. Испытываю стыд и опускаю голову, а вот тете хоть бы хны. Она совершенно никого не стесняется.

– Всё плохо? – спрашиваю я спустя время своего лечащего врача, пока она смотрит на снимки.

У малыша было тазовое предлежание, и возник риск, что мне назначат кесарево, так что всё это время я нахожусь в подвешенном состоянии. Переживаю и за себя, и за ребенка.

Клим, как назло, в последнее время постоянно пропадает в своей больнице, и мне не хватает его поддержки.

– Всё хорошо, – улыбается мне моя акушер-гинеколог. – Предлежание головное, так что готовимся к естественному родоразрешению.

Я вздыхаю с облегчением, ведь срок родов у меня стоит на ближайшую неделю, и я сильно переживала насчет того, что мне будут делать кесарево. Это вызывает страх. И не только из-за того, что будет рубец, но и потому, что каждые последующие роды для меня будут высоким риском. А я всегда мечтала о трех или четырех детях.

– Теть Глаш, ты иди домой, мне кое-куда съездить еще надо, – говорю я тете, когда мы выходим из больницы.

– Куда собралась, глупая? – вздыхает она, и я вижу, что она всё еще думает о моем муже. Ну вот не нравится он ей, и я ничего не могу с этим поделать.

Тетя Аглая – родная младшая сестра моей мамы. Родительница, как и муж тети, умерли, когда мне было десять лет, и с тех пор меня воспитывает тетя.

Она заменила мне мать, своих детей у нее нет, так что мы сейчас во всем мире единственные, кто есть друг у друга. Так что я стараюсь ее не обижать и не грубить.

– В больницу к мужу, – признаюсь я. – Хочу навестить Еву, ассистентку Клима. Ей тоже рожать вот-вот, но Клим говорит, что у нее какие-то проблемы с тазом. Проведаю ее, не первый день ведь знакомы.

– То есть свою ассистенточку он положил к себе в больницу, а тебя отправил подальше? Тебе не кажется, что он странно себя ведет? У него ничего с этой Евой нет?

Тетя прищуривается, скривив губы, а вот я чувствую, как внутри всё дрожит. Хочется плакать, но я прикусываю щеку изнутри и сдерживаюсь.

– Теть. Ева – племянница главврача больницы, – говорю я то, что ответил мне Клим, когда я задала ему тот же вопрос. – И нет. Клим с ней не спит, почему ты всегда подозреваешь его в плохом?

В чем, в чем, а вот в верности мужа я уверена. Он никогда и повода мне даже подозревать его не дает. Телефон его всегда на виду, пароля там нет, в душ его он с собой не берет. Задерживается только на работе, по барам с друзьями не ходит.

– Ну-ну, – протягивает недовольно тетя. – Незамужняя ассистентка твоего мужа беременна, а ты даже не задаешься вопросом, от кого.

Я отворачиваюсь, чтобы тетя не заметила, что ее предположение задевает меня куда сильнее, чем что бы то ни было еще, сказанное ею ранее.

Тетя неправа.

Я не раз задавалась вопросом, от кого же беременна Ева.

Но всякий раз гоню дурные мысли от себя куда подальше.

1.1

– Что на ужин приготовить? – вздыхает тетя Глаша, когда видит, что я настроена решительно и отговорить меня ехать она не сможет.

– Что-нибудь легкое, – пожимаю я плечами и улыбаюсь ей благодарно.

Ее помощь неоценима, и я не представляю, что бы делала без нее. С моим большим животом мне всё сложнее управляться с домом. Ни пропылесосить нормально, ни еду приготовить. А муж привык к чистоте и порядку. И если в больнице ее обеспечивают санитарки, его подчиненные, то дома этим занимаюсь я. А теперь мне по большей части помогает тетя, которая ворчит постоянно, что мой муж палец о палец ударить не может, даже мусор выкинуть.

– Дядь Ваня тоже себе чай не заваривал, – парирую я каждый раз, напоминая, что и у тети муж ее покойный был не хозяйственный.

– Зато он со скотиной управлялся, сам гараж и сарай нам построил, огород поливал, тяжелые ведра таскал, – парирует она постоянно, а мне приходится защищать мужа.

Она вообще всех городских мужей считает рафинированными созданиями, которые ничего тяжелее телефона или в нашем случае скальпеля не держали.

– Скудеет род мужской, скудеет, – качает она порой головой и смотрит на моего мужа, поджав губы.

Я же радуюсь тому, что Клим не вспыльчивый и уважает возраст, да и помощь тети мне неоценима, так что он, сцепив зубы, молча терпит ее нападки. Вот только я боюсь, что рано или поздно его терпение лопнет, и тогда всем худо будет.

– На чем поедешь до больницы? – спрашивает меня тетя, когда мы выходим из больницы и идем пешком к дороге.

– На автобусе.

– Клим сам на иномарке разъезжает, деньги такие заколачивает, а ты до сих пор, как сирота казанская, на автобусе ездишь, – ворчит она, злится сильно.

– Клим – всего лишь заведующий отделением кардиологии, а не бизнесмен. Мы пока не хотим тратить деньги на что-то не особо нужное. Зачем нам в семью второй автомобиль, у нас скоро ребеночек родится, деньги нам на него понадобятся.

Я с любовью поглаживаю свой животик и предвкушающе улыбаюсь. Не терпится уже увидеть свою крошку. Аж зажмуриваюсь от удовольствия. Хоть и наслаждаюсь своей первой беременностью, а немного уже устала ходить как утка, переваливаясь с ноги на ногу. Хочется уже и на животе полежать, не переживая, что там с малышом моим. Да и к груди сыночка прижать, чего уж там.

Интересно, какой он будет. На Клима похож, такой же серьезный и насупленный, с хмурыми бровками? Или на меня, с детским наивным взглядом?

– Смотри, осторожнее. Назад пусть Клим тебя сам отвезет, – говорит в это время напутствие тетя. – Ты со дня на день родишь, неровен час воды отойдут. Благо, если в больнице, где кругом врачи, а если на улице, где вокруг никого, кто мог бы скорую вызвать?

Тетя хмурится и качает головой.

– Может, все-таки я с тобой поеду? Подстрахую.

– Теть, езжай домой, я сама. Всё будет хорошо, со мной же Клим будет. Да и от остановки до больницы рукой подать, там места людные.

Я стараюсь уговорить ее поехать самой прямиком домой. Хочу после того, как навещу Еву, побыть наедине с Климом. А если тетя будет рядом, то снова начнет ворчать. А я с мужем вдвоем давно не была. Хоть поговорим спокойно, может, имя согласуем для сыночка, мы ведь так до сих пор его и не придумали, а срок родов приближается.

– Номер мой наизусть ты знаешь, Ангелина, – кивает она, нехотя соглашаясь меня отпустить. – Сразу же звони, я примчусь с первым же автобусом.

Тетя провожает меня скептическим взглядом до самой остановки, и я чувствую, как от ее прищура жаром горит спина. Пытаюсь сбросить с себя плохое предчувствие, которое она мне внушила, но получается плохо.

Пока еду в больницу, вся нервничаю и не могу найти себе места. То хрущу пальцами, то разглаживаю ткань платья на коленях, то тереблю крестик на шее.

Ладони потеют, пока я кручу в голове слова тети, которые будто выжжены теперь у меня в мозгу, и я чуть не пропускаю остановку у больницы, так сильно ухожу в себя.

– Ангелина? – удивляется при виде меня старшая медсестра кардиологического отделения, когда я с трудом прохожу квест с охранником. Он новенький, на лицо меня не знает, как и я его, так что мне пришлось сымитировать, что у меня воды отошли. Только тогда он пропустил меня, и то потому, что молодой и растерялся.

– Здравствуйте, Тамара Павловна, – улыбаюсь я старшей медсестре. Волосы у нее снова под каре, но цвет на этот раз блонд, что ей очень идет. Ей лет пятьдесят, так что она даже старше Клима, и по-моему, она единственная, кто может позволить себе общаться с ним свысока, как старшая. Остальные его боятся, характер ведь у него жесткий.

– Здравствуй, Ангелина.

Смотрит она меня как-то напряженно, мне даже кажется, что в ее взгляде на меня и мой живот мелькает жалость, но вскоре я моргаю и видение пропадает. Показалось? Наверное, слова тети меня настропалили и теперь я вижу того, чего и в помине нет. А всё плохое предчувствие, которое навязала мне родственница.

– Скажите, а у Клима сейчас нет операции?

– Н-нет, – отвечает она с заминкой и даже как будто заикается, чего раньше за ней отродясь не водилось.

– Он у себя?

– Н-нет.

– А где?

– Н-не знаю, – повторяет она рвано, а затем быстро приходит в себя. – Ты не предупреждала мужа о своем приходе? Может, позвонишь ему?

– Не стоит. Я сначала хотела навестить Еву, она ведь в одиночной палате лежит? Вот, гостинцев ей привезла, ей ведь, как и мне, рожать на днях. Переживаю за нее, такая хорошая девочка.

Сама себе усмехаюсь в этот момент. Ева ведь всего на два года младше меня, но просто порой ведет себя, как неразумное дитя, вот я и воспринимаю себя гораздо старше.

– Может, не стоит? – переглянувшись с подошедшей второй медсестрой, пытается отговорить меня Тамара Пална.

– Ей совсем плохо? – нахмурившись, интересуюсь я.

– Ей-то? Пф, ей-то хорошо, – хмыкает себе тихо под нос вторая медсестра, чья имя я не помню, а Тамара Пална пихает ее в бок и шикает, чтобы та заткнулась.

Глава 2

– Второй женой я не буду, Клим. Когда ты подашь на развод?

Вопрос Евы, ассистентки моего мужа, звучит у меня в голове на бесконечном повторе, и я сглатываю, глядя на порог. А затем до конца распахиваю дверь, чтобы мне с моим животом было легче войти внутрь.

Дверь не скрипит, и никто находящийся внутри меня не слышит. Я же пока не вижу тех, кто находится внутри палаты, так как иду медленно и опустив голову.

Боюсь. Сама себе честно признаюсь, что боюсь увидеть то, что совсем не предназначено для моих глаз.

Сердце мое беспокойно частит, и я зависаю, казалось, на целую вечность, прежде чем слышу мужской голос, который кажется мне не просто смутно знакомым. Нет. Он принадлежит моему мужу.

– Прекрати на меня наседать. Ангелине со дня на день тоже рожать, – с раздражением отвечает ей Клим. – Как родишь, мы сначала сделаем тест ДНК, а потом у меня будет с твоим дядей отдельный разговор.

Ева – племянница главврача, в который раз вспоминаю я за сегодняшний день и сглатываю, чувствуя, как на меня накатывает волнами истерика.

Руки трясутся, позвоночник словно скручивается, пригибая меня к земле, и я медленно поднимаю взгляд.

Сначала замечаю лежащую на кровати Еву. Живот ее едва ли не больше, чем мой. Выглядит пугающе, плод у нее явно крупнее моего. А около нее спиной ко мне и лицом к ней крупной глыбой нависает Клим.

Пусть я вижу лишь его затылок, но собственного мужа узнаю с любого ракурса.

На глаза наворачиваются слезы, и вся та плотина напряжения из-за плохого предчувствия прорывается, выпуская наружу всю ту затаенную боль, к которой я оказываюсь не готова.

– Какой еще тест ДНК? – с раздражением выплевывает Ева, глядя снизу вверх на Клима и гневно поджимает губы, всем видом показывая, что она им недовольна. – Ты что, сомневаешься, что ты отец?

Ее голос едва не срывается на визг, а вот я молчу, с силой зажав губу между зубами, и с рваным дыханием вслушиваюсь в их разговор. Сама при этом скольжу по ним обоим взглядом, не зная, что хочу увидеть.

Они не похожи на влюбленную парочку, да и Клим выглядит агрессивным и злым, но легче мне от этого не становится.

– А с чего я должен верить тебе на слово, Ева? – хмыкает презрительно Клим и складывает на груди руки. – От инвазивного пренатального теста ты отказалась, чуть ли не с боем на меня кидалась, что кровь ради этой чепухи сдавать не будешь. С чего мне вообще после этого тебе верить?

– Ты с ума сошел? Это больница моего дяди, я не собираюсь позориться, что обо мне подумают? – шипит Ева, вскидывая голову. С прищуром прожигает Клима взглядом, а вот он вдруг садится на стул и полностью закрывает мне на нее обзор своей широкой спиной.

– То есть это тебя волнует, а то, что вся больница в курсе, что я тебя обрюхатил, это побоку?

Клим говорит так цинично и равнодушно, рассуждает о том, что Ева беременна от него, что я пошатываясь опираюсь на стену от накатившей слабости.

– Фу, Клим, выражайся культурнее. Что значит обрюхатил? Сделал беременной, стал автором моего животика, – протягивает Ева, и ее голос мне вдруг становится противным.

У меня кружится голова, перед глазами возникает мутная пелена, а силуэт мужа расплывается, отчего я зажмуриваюсь, не понимая, как это всё может быть правдой.

Мне в грудь будто воткнули острие копья и всё проворачивают его внутри, словно вознамерившись превратить мои внутренности в кровавое месиво.

Я едва сдерживаю всхлип, прикрываю обеими ладонями себе рот, чтобы ни единого звука не издать. Не предстать перед мужем заплаканной униженной девчонкой, которая потеряла ориентир.

– Как малыш родится, отметим это в узком кругу, дядя тоже будет, он поспособствует твоей карьере, свое кресло после перевода хочет тебе оставить, разве плохо? – продолжает мечтать Ева, не обращая внимания на грозную физиономию Клима. Ей как будто всё равно, что он зол, она не сомневается, что он будет рядом при любом раскладе.

– Ты неисправима, – вздыхает он тяжко и как-то обреченно, проводит пятерней по волосам ото лба к затылку, зачесывая их назад, а затем подсаживается ближе и откидывает одеяло с ее живота.

– Не бузи, Клим. Ты вечно после операций не в настроении, но мы же оба знаем, что ты мой первый и единственный мужчина, так что ребеночек точно твой, – мурлычет Ева и проводит рукой по его волосам.

Мне будто пощечину залепляют, и я с влажными глазами смотрю, как она ластится к моему мужу. Так обыденно и спокойно, словно делает это абсолютно каждый день. Словно имеет на это право.

– А с женой ты реши что-нибудь, – добавляет уже недовольно Ева. – Дяде вся эта двоякая ситуация не нравится. Я как могу убеждаю его, что тебе время нужно. Твоя-то ведь тоже на сносях, но ничего. Он меня любит и не станет тебе ничего выговаривать. Так что как она родит, отправь ее в деревню к тетке, из какой она там дыры вылезла. Алиментами мы ее не обидим, родная кровь все-таки, но пусть ее сын у нас дома не появляется. Я такого не потерплю.

– Ева! – рявкает Клим, и она наконец затыкается.

Я всё жду, что муж опровергнет ее ожидания. Скажет, что разводиться не намерен. Что любит меня и нашего будущего малыша. Что все ее мечты – это всего лишь фантазии…

Но время идет, а этого не происходит.

Он молчит.

Всё это время я стою позади них, не издаю ни звука и хватаю ртом воздух. Легкие горят, а я беззвучно плачу, с удивлением касаясь абсолютно мокрых щек.

Они оба меня не замечают, а я застываю, не в силах двинуться с места. Обхватываю руками свой внушительный живот и с болью наблюдаю, как мой муж, мой любимый Клим, приподнимает кофту Евы и целует ее в живот.

Меня как молнией прошивает, ведь мне казалось, что так он общается только с нашим ребенком. Что он особенный для него. Первенец.

– Клим? – выдыхаю я, наконец, решив дать о себе знать, и вижу, как он моментально цепенеет. Резко поворачивает ко мне голову и подскакивает, снова загораживая мне обзор на Еву. На этот раз специально, словно защищает ее. Боится, что я накинусь на нее и причиню вред. Теплится надежда, что надеется, что я ничего не увижу. Не узнаю…

2.1

– Геля… – выдыхает он, скалится в каком-то отчаянии. – Ты же должна быть в деревне у тети…

Я едва не смеюсь нервно, ведь так и должно было быть. Мы с тетей планировали съездить сегодня к ней домой и привезти в город соленья, но планы поменялись, освободилось окошко на УЗИ.

Мужу я об этом не сказала, как-то замоталась и забыла, а потом хотела сделать сюрприз.

– Вот так сюрприз, ты рад, любимый? – усмехаюсь я и потерянно смотрю на Клима.

Он уже по моему взгляду всё понимает и мрачнеет, кидает взгляд себе за спину, а когда снова смотрит на меня, с сипением выдыхает.

– Как давно ты тут стоишь, Геля?

– Достаточно, чтобы узнать, что мой муж водит меня за нос и обрюхатил свою ассистентку! – резко выплевываю я и кладу ладони на грудь, слишком сильный возникает там болезненный спазм.

– Геля, я всё могу тебе объяснить. Не делай поспешных выводов, прошу тебя. Нужно поберечься тебе перед родами, ты же сама говорила, что у плода тазовое предлежание.

Клим делает шаг ко мне, протягивая руки, но этот жест впервые не вызывает у меня тепла. Я отшатываюсь, ударяясь спиной о стену, и в ужасе смотрю на его приближение.

– У плода? – сипло выплевываю, чувствуя себя преданной вдвойне. – Ребенка от Евы ты тоже называешь плодом? Или только на нашего тебе плевать? Ну да, он ведь не внук главврача. Он внук… Да нет, ничей он не внук. Влиятельного дедушки у него нет…

– Прекрати себя накручивать, Геля, ты сейчас чепуху несешь. Давай выйдем, не будем беспокоить Еву, поговорим в моем кабинете, хорошо?

Голос его звучит напряженно, но он, к счастью, замечает, что его приближение вызывает у меня приступ паники, и замирает, не приближаясь.

– Не будем беспокоить Еву… – бормочу я нервно, повторяя за ним его же слова, и едва не смеюсь истерично, чувствуя грязную иронию. – Даже в такой ситуации о ней ты думаешь больше, чем обо мне, своей законной жене, Клим. Неужели ты считаешь, что нам есть о чем говорить?

Из меня льется горечь, которой комом встает в горле и мешает мне дышать полной грудью. Тяжело сиплю, пытаясь протолкнуть воздух в легкие, и удается мне это с трудом.

Я продолжаю смотреть на мужа, который кривится, чертыхается и постоянно оглядывается на свою ассистентку, словно боится за нее куда больше, чем за меня.

– Нам всегда есть о чем говорить, Геля, – чуть жестче выпаливает Клим и сжимает ладони в кулаки. Хмурится и всё сильнее мрачнеет, до конца осознавая, в какую засаду попал. – Ты ждешь от меня ребенка. Ты моя жена!

В конце он говорит с нажимом, словно пытается убедить в этом не только меня, но и себя. Выглядит жалко, ведь я только что слышала, что ему пыталась втолковать Ева.

Прикрываю ненадолго глаза, так как кружится голова, и я опираюсь спиной о дверную раму, чтобы удержаться на ногах.

– Я твоя жена, говоришь? – усмехаюсь я, когда прихожу в себя. Кажется, проходит не больше половины минуты. – А ты мой муж, Клим? Или вернее сказать, не только мой? Ты у нас, выходит, двоеженец.

– Прекрати выдумывать, Геля, – качает муж головой и сжимает челюсти до скрипа. – Я всё тебе объясню.

Меня лихорадочно трясет, к глазам подкатывают слезы, за грудиной жжет, а низ живота слегка тянет, и я обхватываю его руками, словно это как-то может мне помочь.

Клим опускает взгляд, хмурится сильнее, будто чувствует, что мне дискомфортно, но когда делает шаг ко мне, его останавливает рука Евы.

И я болезненным взглядом наблюдаю, как его кисть обхватывают ее тонкие пальчики. Жест настолько собственнический, что меня едва не выворачивает наизнанку, а по венам течет кислота, которая разъедает одну за одной мои внутренности.

– Не нужно ничего объяснять, Клим, – звучит следом ее мелодичный и совсем не стервозный голос. Это меня особенно неприятно цепляет.

Будь она хладнокровной дрянью, которая смотрит на людей свысока, мне было бы куда легче принять ее немалую роль во всей этой ситуации. Но она всегда вела и ведет себя, как ангелочек, даже на моем фоне куда сильнее оправдывает мое имя Ангелина. Ангел.

Возле нее я всегда ощущала себя испорченной, взрослой, грубоватой и неотесанной деревенщиной, какой я и являюсь. Неполноценной. Не дотягивающей до идеала, который часто маячил перед глазами.

– Раз она всё узнала, давай расскажем правду. Прошу тебя. Не нужно ее мучать, ведь правда рано или поздно всё равно выйдет наружу, – тихо шепчет она моему мужу, который слушает ее внимательно, а сам скользит взглядом по полу передо мной.

Казалось, не хочет поднимать взгляд и смотреть в этот момент мне в лицо.

Он весь краснеет, но не от смущения, а от адской злости. Всегд так ведет себя, когда его загоняют в угол и уличают в косяке. Вот только измена – это не косяк. Это предательство. Настолько сильное, что подкашивает меня и ставит на колени, и я уже не уверена, что смогу подняться и с такой же легкостью пойти дальше.

– Прекрати, Ева, я сам разберусь со своей женой! – цедит сквозь зубы Клим и вырывает свою руку из ее захвата. – Не лезь!

Мне не становится легче, что он хотя бы при мне не нежничает с ней. Я и так видела, что отношения между ними не гладкие, есть свои шероховатости. И если бы не ее беременность от моего мужа и подслушанный разговор, я бы решила, что всё не так поняла. Ведь ни за что не поверила бы, что Ева может увести Клима из семьи.

Она ведь правильная хорошая девочка. Из тех, кто в школе учится на одни пятерки, заканчивает на золотую медаль. Поступает на бюджет и выпускается с красным дипломом без единой четверки.

Гордость родителей. Объект зависти всех друзей и коллег. Та самая дочка маминой подруги, которую ставят тебе всю жизнь в пример.

Вот только образ этот разбивается вдребезги о скалы, когда я отчетливо вспоминаю, каким жестоким может быть этот псевдоангел.

– …как она родит, отправь ее в деревню к тетке, из какой она там дыры вылезла. Алиментами мы ее не обидим, родная кровь все-таки, но пусть ее сын у нас дома не появляется. Я такого не потерплю.

Глава 3

– Она меня дрянью назвала, – всхлипывает Ева, кидая на меня взгляд, полный обиды, а меня испариной обдает, когда муж хмурится.

На секунду мне даже кажется, что хочет одернуть меня, заставить заткнуться, но его снова отвлекает Ева.

Хнычет, жалуется на боли в животе, и Клим сразу суетится, вызывает мед.персонал, поправляет ей подушку, кладет ладонь на живот и задает какие-то вопросы о характере ее недомогания.

– Так ты ее выбираешь, я правильно тебя понимаю? – выдыхаю я, чувствуя горечь и болезненный ком в груди.

Мои руки-ноги дрожат, коленки едва держат, а я наконец отступаю, спиной продвигаясь к выходу из палаты.

– Черт, – выругивается Клим, снова вспомнив обо мне. – Я никого не выбираю, Ангелина.

– Он просто расставляет приоритеты, – перебивает его Ева и выдавливает из себя слезы. – Почему ты так жестока, Ангелина? Я думала, мы подруги. Я могу ребенка потерять, моего первенца, а ты только и думаешь о себе. Пожалуйста, прошу тебя, выйди, пусть Клим мне поможет. Не будь эгоисткой.

Она несет какую-то чепуху. Меня аж передергивает, а к щекам приливает кровь. Она выставляет меня монстром. Словно это не она увела у меня мужа, забеременела от женатика, а я разрушила ее жизнь вот так погодя. Еще и смеет меня подругой называть.

– Какие мы с тобой подруги? Ты залетела от моего мужа, – хмыкаю я, но ответить она ничего не успевает.

Внутрь залетают врачи с медсестрами, и я пользуюсь моментом и сбегаю.

А Клим остается с ней. Выбирает ее. Другую женщину, которая родит ему со дня на день второго ребенка. А может… Может, это она родит ему первенца…

От этих мыслей мне так плохо, что я реву не переставая. Громко. Навзрыд. На ходу.

Несусь прочь что есть сил, если мою попытку бега вообще можно назвать бегом. Из-за большого живота я передвигаюсь, как гусыня на лапках. Или корова на льду, у которой разъезжаются ноги в стороны.

Перед глазами пелена тумана, воздух плывет, и я даже будто не разбираю дороги, настолько всё вокруг заблюривается. Я даже моргаю насилу и зажмуриваюсь, чтобы прогнать эту пленку. Возникает вдруг страх, что это я начинаю слепнуть, но в конце концов зрение немного проясняется.

Легкие адски горят от частоты моих вдохов, сердце работает моторчиком, разгоняя кровь по венам, а воздух кажется таким густым и вязким, словно это кисель. Такой плотным, что с каждым движением мне становится всё труднее дышать.

Кто-то из коллег мужа бросает на меня удивленный взгляд, когда видит мой «забег» по длинному больничному коридору. А я уже так сильно задыхаюсь, что приходится остановиться и согнуться пополам, пытаясь привести дыхание в норму.

В ушах шумит, и я не слышу, что мне говорят медсестры, которые пытаются не то мне помочь, не то недовольны, что я тут бегаю.

А мне на всё плевать. Как и на то, что они все обо мне подумают. Только бы выйти отсюда на свежий воздух, не упасть в обморок прямо тут. Не хочу опозориться, особенно когда неподалеку всё еще маячит муж.

Стоит только снова о нем подумать, как он вдруг резко появляется со спины, нагнав так резво и незаметно, что я от страха и неожиданности едва не падаю на пол.

– Геля, осторожнее, куда ты так несешься? А если упадешь и повредишь себе что-нибудь? – голос Клима одновременно уставший, осуждающий и вместе с тем заботливый.

Последнее меня особенно коробит, ведь я теперь считаю это фальшью.

Весь он для меня становится картонкой. Персонажем, который всё это время играл роль моего мужа, а теперь спалился, показав мне истинное лицо.

– Отойди! – кричу я, пытаюсь отпихнуть его со своего пути. Злые слезы обжигают щеки, а я толкаю его и толкаю, но без толку. – Возвращайся к ней! Она для тебя важнее!

– Глупости, Геля, – хмурится он, цедит грубовато. – Ты моя жена, а она всего лишь…

Он мнется, оглядывается по сторонам и видит, что нас слушают.

– Идем ко мне в кабинет, нам надо серьезно поговорить, – произносит он и пытается схватить меня.

Я отталкиваю его и продолжаю двигаться вперед. Надеюсь, что он поймет, что я не желаю его видеть, и наконец отстанет. Вернется туда, где его ждут. Ведь я ни на грош ему не верю. Он продемонстрировал мне всё еще там, в палате.

А сейчас спохватился и нагнал меня, когда понял, что Ева его обманула. Я ведь видела, что ей не больно. Она просто манипуляциями пыталась оставить Клима подле себя. Дать мне понять, кто главная женщина в его жизни.

Обхватываю руками живот, словно пытаясь поднять его ближе к груди, будто мне так будет легче бежать, но ничего подобного. Перебираю ногами всё медленнее с каждой секундой.

Клим не обращает внимание на мое сопротивление и подхватывает меня за талию. Хотя нет. Вру. Какую еще талию? Я ведь теперь бочка, талии у меня давно нет.

– Пусти, – выдыхаю я, чувствуя, как дрожит всё тело.

– Пойдем в мой кабинет, Гель, – он говорит тихо, почти шепотом. – Поговорим спокойно. Ты же знаешь, я тебя никогда не обижу. Дай мне всё объяснить. Только не плачь. Я не переношу твои слезы.

Я мотаю головой и пытаюсь пятиться назад, но ничего не выходит. Перед глазами темнеет, и я активно пытаюсь проморгаться. Снова кружится голова. Кровь бьет в виски. Где-то под ребрами тянет, будто кто-то зацепил их крючком, а низ живота колет, и я машинально хватаюсь за плечи склонившегося ко мне мужа и кривлю лицо от боли.

Страх накатывает за секунду. Липкий, холодный. Не могу удержать равновесие и опираюсь о мужа.

– Геля, тебе плохо? Что болит?

Клим не теряется, реагирует сразу и подхватывает меня на руки, словно я пушинка и ничего не вешу. Он даже не кряхтит, но что ему мой вес. Он ведь сам по себе крупный и мускулистый, не такие тяжести может тягать.

– Хватит. Прекрати, Клим, прекрати… – едва ли не плачу я, но уже не в силах сопротивляться.

От страха, отчаяния и боли, смеси всех этих горючих тяжелых эмоций, что сейчас смешиваются в бурлящий коктейль в моей крови, я просто перестаю контролировать себя. Вон, даже ноги больше меня не держат, приходится позволить мужу нести меня в свой кабинет.

Глава 4

– Ты меня стыдишься, Клим?

Муж от моего вопроса напрягается и, что особенно меня расстраивает, отводит взгляд. И молчит. Делает вид, что не услышал, а затем задает вопросы о моем самочувствии. Болит ли у меня что-нибудь, тянет ли живот, двигается ли малыш.

От него следуют десятки вопросов, которыми он словно пытается заполнить тишину вокруг и пустоту в моем сердце.

А я молчу. Ничего не говорю и внутри перевариваю его ответ. Он всё же был, хоть и не озвучен вслух.

– Стыдишься, – грустно шепчу я, когда он кладет меня на свой диван.

Он замирает, смотрит на меня. Я чувствую его взгляд, но глянуть в ответ снизу вверх не решаюсь. Страшно становится вдруг.

– Что ты такое говоришь, Геля, – вздыхает Клим и нервным движением взъерошивает волосы. – Ты моя жена. Если бы ты меня не устраивала, разве я бы женился на тебе?

Вопрос повисает в воздухе, а я качаю головой, наконец, вскидывая голову. Надеюсь, что выражение моего лица не выглядит жалко. Что я держу себя в руках и не кажусь ему побитой псиной, которая выпрашивает любовь хозяина. Или хотя бы подтверждение тому, что он ее любил и ценил, а не держал рядом из жалости.

– Если бы я тебя устраивала, Клим, твоя ассистентка сейчас не была бы от тебя беременна, – с горечью выдыхаю я и прикрываю глаза, пытаясь справиться с головокружением.

В кабинете пахнет кофе и антисептиком, и оба запаха раздражают мои обонятельные рецепторы. Слегка даже подташнивает, и я открываю глаза, чтобы меня не замутило. Стараюсь отвлечься, но вокруг всё тот же знакомый кабинет. На столе хаотично разбросаны документы, бумаги, на углу кружка, в центре ноутбук.

Я знаю в этом кабинете каждую деталь, и в конце концов мне приходится снова посмотреть на мужа. Больше не на что.

Он стоит напротив, возвышаясь и напряженно оглядывая меня сверху вниз и обратно, словно ищет что-то, и я нервно скрещиваю руки на животе. Становится неуютно, но дыхание наконец приходит в норму. Все-таки бег в моем положении – это не лучшая затея, я сглупила, не подумав о ребенке.

В этот момент малыш пинается, и я болезненно морщусь от неожиданности, так как он попадает по ребру.

Клим сразу реагирует на мою гримасу и опускается на колени, хватая меня за руки. Бесцеремонно отрывает их от моего живота и прижимает к своим губам. Он целует мои кисти, тыльные стороны ладоней, как это делает иногда в порыве нежности, а меня впервые этот жест не трогает.

Наоборот. Становится противно, ведь это всё не эксклюзив. Не для меня одной. Всё это он проделывает и с Евой.

– Отпусти, Клим. Прекрати меня трогать, ты мне противен, – шепчу я с надрывом и отдергиваю руки. Вот только он крепко держит, не дает мне отстраниться.

– Не дуйся, малыш. Давай я тебя осмотрю, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке, и стресс никак не повлиял на нашего ребенка. Дай посмотрю зрачки, только не убегай никуда.

Он не отходит от меня и достает из верхнего кармана халата фонарик. Светит под углом в мои глаза, и я дергаюсь, так как яркий свет неприятно режет глаза.

– Со мной всё в порядке, Клим. А если ты и правда хочешь проверить мое здоровье и состояние ребенка, то отведи меня к акушер-гинекологу. Пусть мне сделают УЗИ.

Я добавляю в голос настойчивости и внимательно смотрю на него, затаив дыхание.

Мне с трудом удается говорить спокойно, но ко мне просто возвращается разум и здравый смысл. Мне и правда нельзя нервничать, да и толку, если я сейчас устрою ему истерику? Это абсолютно ничего не изменит, я сделаю хуже лишь себе и своему малышу. А никакая измена не стоит здоровья и благополучия моего продолжения.

– Я такой же врач, Геля, как и любой другой в этой больнице. Ты что, не доверяешь мне?

Едва не закатываю глаза, когда от Клима начинаются эти игры с манипулированием. Он не хочет делать так, как я прошу его, и пытается пристыдить меня, чтобы я забыла об изначальной просьбе.

– Я не хочу, чтобы ты меня осматривал. Этого тебе недостаточно? – вздергиваю я бровь и стараюсь говорить не так эмоционально, как того хотелось бы. Внешне я холодна и равнодушна, а внутри меня бушует адская буря и агония, которая выкручивает мне в разные стороны беспомощные мышцы.

– Геля…

– Ты не гинеколог и ничего не смыслишь в беременности, Клим. Так что не нужно прикрываться заботой обо мне, чтобы скрыть, что ты прячешь меня от персонала больницы. Я всё вижу, я не слепая.

– Я тебя не скрываю, все и так знают, что ты моя жена, – зло цедит он, будто оскорбляется моему предположению. Но я знаю его как облупленного в некоторых вопросах, так что не ведусь на его провокацию.

– Может, и знают, я ведь часто к тебе приходила. Но тебе ведь ничто не мешало распустить слух, что мы на грани развода, или что я беременна не от тебя. Тебе ведь невыгодно, чтобы главврач, дядя Евы, узнал о том, что ты живешь на две семьи?

Я не знаю, что несу. Ничего не укладывается у меня в голове, я не вижу во всем этом логики, но когда смотрю на мужа и вижу в его глазах потрясение и страх, с горечью осознаю, что оказываюсь права, ткнув просто пальцем в небо.

Хохочу нервно, не удержавшись, и не отрываюсь своего взгляда от Клима. В этот момент мне становится еще более противно, чем до этого, хотя казалось, что хуже уже просто некуда.

– Серьезно, Клим? Ты поэтому заставил меня обследоваться и встать на учет в районной поликлинике? – выдыхаю пораженно, сжимаю ладони в кулаки на коленях, не в силах встать, хотя так и хочется вскочить и кинуться прочь.

Я уже успокоилась, сердце не колотится, ничего не болит, и мне бы уйти, но неприятное открытие не дает мне этого сделать. Держит в напряжении и желании узнать, за что. Почему…

– Нет, не поэтому, – напряженным голосом отвечает Клим и присаживается рядом. Я отодвигаюсь, чтобы он не касался меня даже своим бедром, и он хмурится, явно злится, но не пытается подсесть ближе. Соблюдает дистанцию.

– Ну и? Я жду пояснений, Клим, – слегка ехидно протягиваю я.

Глава 5

– А Ева и ее ребенок тебе кто, Клим? Какую роль ты отводишь им?

Он молчит. Отводит взгляд, чтобы я не видела выражение его лица, и ни слова не выдавливает из себя. Словно не хочет говорить правду, но и соврать мне глаза в глаза не получается.

Мне в грудь словно кол вбивают, мне даже дышать тяжело становится, и я прикладываю ладонь в район солнечного сплетения. Вдох-выдох, чтобы успокоиться. Мне нельзя так сильно нервничать, и стоит об этом помнить.

Я не могу рисковать ребенком только из-за предательства мужа, как бы плохо и больно мне ни было.

– Можешь не отвечать, – выплевываю я, отворачиваясь и пытаясь привести в норму собственное дыхание.

– Это было случайностью, Геля, – надрывно выдыхает Клим и вдруг садится передо мной коленями на пол.

Я цепенею, пытаюсь вырвать из его рук свои ладони, которые он хватает так плотно, что мне не совладать с ним. Словно пытается удержать меня, чтобы я хотя бы физически соприкасалась с ним, даже когда мои мысли далеки от него.

– Случайностью? – смеюсь я рвано и иронично. – Какая выгодная случайность, Клим, тебе так не кажется? Ева ведь не просто какая-нибудь сиротка, она племянница главврача. Неужто и правда кресло себе новое захотел?

Я вспоминаю слова Евы, когда она намекнула ему, что ее дядя готов после себя отдать ему свою должность, и меня это неожиданно неприятно цепляет. Словно удар кулаком под дых. Насмешка судьбы и плевок в лицо. Мне ведь нечего противопоставить. Мои родители умерли, а даже если бы и были живы, то были бы обычными деревенскими работягами, от которых толку для карьеры Клима не было бы.

– Не говори ерунды, – вздыхает Клим и проводит свободной рукой по лицу. Пытается сбросить усталость, которая так явно проступает на его лице, что на секунду мне становится его жаль. Но я быстро купирую это неуместное чувство, на которое с моей стороны он не имеет права рассчитывать.

– Ерунды? – я вскидываю взгляд и наконец смотрю ему в глаза. – А то, что твоя ассистентка ходит с животом по всей больнице и всем рассказывает, что ты женишься на ней, это тоже по-твоему ерунда?!

Меня триггерит эта ее фраза. Она даже за конкурентку меня не воспринимает. У нее нет сомнений, что Клим разведется, сплавит меня с ребенком в деревню и будет высылать мизерные алименты. А она в это время займет мое место и будет наслаждаться всеми благами.

Такая злость меня берет, что в горле встает неприятный болезненный ком, который только сильнее ноет при каждом глотке.

– Потерпи немного, Геля, прошу тебя. Ее фантазии – это не мои проблемы. Но как только она родит, я всё решу, обещаю.

– Ты собираешься жениться на ней? – холодно спрашиваю я мужа.

– Нет! – рявкает он, словно злится от одной только мысли об этом. – Но я не могу рисковать ребенком, мне приходится не разубеждать эту ненормальную, давать ей надежду, что мы…

Он осекается, когда ловит себя на том, что сказал лишнее.

А вот я навостряю уши, чувствуя, что вот-вот приблизилась к правде.

– Что ты имеешь в виду, Клим? – охрипшим голосом спрашиваю я, ощущая, как грудную клетку сжимает невидимый кулак. Сердце гулко стучит, кровоточит, не переставая, но вынужденно работает дальше.

Муж опускает голову на мои колени и продолжает сидеть в этой позе. Я же смотрю на него сверху вниз и с затаенным дыхание жду его пояснений. Он долго молчит, но в конце концов заговаривает.

– Помнишь, девять месяцев назад у меня пациент умер? – глухо шепчет он, но в кабинете такая тишина, что я всё прекрасно слышу.

Так громко, будто он говорит мне в самое ухо, аж барабанные перепонки щекочет звук его голоса.

– Помню, – отрывисто выдыхаю я и прикрываю глаза.

Мне уже не нравится начало этого разговора, и мышцы скручивает неприятным предчувствием, от которого я никак не в силах избавиться.

– Я в ту ночь ночевать не пришел. Сказал, что у меня была операция и внеплановое дежурство.

Зажмуриваюсь на этот раз крепко, чтобы сдержать хлынувшие слезы. Я прекрасно помню ту ночь. Тест в очередной раз показал одну полоску, и я лежала расстроенная в холодной постели и смотрела на соседнюю подушку. Внутри тогда была какая-то сосущая пустота, я всю ночь почему-то не находила себе места и никак не могла понять, почему.

Клим тогда не отвечал, и я едва сдержалась, чтобы не сорваться с места и не поехать к нему в больницу. Мне было так тревожно, что я вставала с постели раз десять. То попить воды, то в уборную, то постоять у окна, наблюдая за парковкой в надежде, что во двор вот-вот зарулит машина мужа.

О том, что на самом деле операция была вечером, а не ночью, и что пациент умер, он рассказал мне только спустя месяц. Причем как-то странно отвернулся и не смотрел мне в глаза. Я еще тогда ощутила неладное, но списала его поведение на чувство вины.

– Ту ночь я провел у себя в кабинете, Геля, – шепчет Клим, обхватывает ладонями мои колени и целует их по очереди, словно хочет загладить вину. – Я был не в себе и… Ева осталась меня поддержать, мы говорили… Всю ночь говорили… И в какой-то момент я сам не заметил, как мы оказались голыми на диване. Всё произошло так быстро, что на утро я даже не сразу вспомнил, что было.

Всхлипываю, а затем резко прикрываю рот рукой.

Дышать так тяжело, что режет легкие, но я не перебиваю мужа. Упиваюсь правдой до самого дна, как бы мне не было от его слов плохо и горько.

– Мы договорились, что это ошибка. Мы оба были не в себе, не ведали, что творили. Ты не представляешь, как мне было стыдно за свой поступок. Как я ненавидел себя за то, что предал тебя. Как тяжело мне было смотреть тебе в глаза.

Хмыкаю, вспомнив, что он и правда вел себя странно. А вот я, дура наивная, списывала это на потерю пациента, которого он хорошо знал. Не чужого ему человека. А выходит, что вел он себя так потерянно вовсе не из-за потери. Нет. А потому что переспал с ассистенткой, пока я ждала его дома, расстроенная очередной неудачей.

– А дальше? Ты спал с ней? – спрашиваю я и задерживаю дыхание.

Глава 6

– Что ты собирался сообщить мне в тот вечер? Что за серьезный разговор затеял тогда?

Клим молчит. Буравит меня взглядом, но меня не пронять, я вздергиваю подбородок, не отводя собственный взгляд.

– Долго собираешься молчать? На что надеешься? Что вопрос решится сам собой, Клим? – выплевываю я с горечью, а сама всё смотрю на мужа и смотрю неверяще, ведь он мне не отвечает.

Внутри разливается неприятный холод, от которого немеют конечности, и я усмехаюсь от мысли, что он даже соврать грамотно не может.

– Я не отвечаю, потому что ты спрашиваешь ерунду. Неужели ты думаешь, что я бы тебя бросил? – нападает вместо ответа на меня Клим, и я отшатываюсь.

На этот раз наступает моя очередь молчать. Лицо мужа искажено напряжением, уголки губ поджаты, брови сдвинуты к переносице, глаза мечут молнии. И с каждой секундой молчания он становится всё более мрачным, как и я – опустошенной.

– Неужели ты настолько плохого мнения обо мне, Геля?

Голос его охрип, немного срывается и даже дрожит. Он прикрывает глаза, сжимает ладони в кулаки, но мне становится вдруг всё равно, обидела ли я его, сказала ли что-то не то.

Смеюсь от этих мыслей, пугает, что вообще подумала об этом в такой дурной ситуации. Когда муж предал, неужели я могу еще думать о том, сказала ли что-то не то?

– Отойди, Клим, я хочу уйти, – решительно говорю я и хочу пройти мимо него, но он снова загораживает мне проход.

Хватает за плечи, сжимает слегка, но я дергаюсь. Вот только вырваться из хватки не удается. Он не причиняет мне боли, но держит крепко.

– Что еще? – с раздражением спрашиваю я.

Мне уже стало лучше, страх пропал, что с малышом что-то случилось, и всё, чего я сейчас хочу – это уйти. Не видеть предателя-мужа, а ретироваться и зализать кровоточащие раны.

– Ты не в том состоянии, чтобы… – начинает он, но я злюсь от его слов только сильнее. Не понимаю, зачем он меня удерживает, неужели думает, что сумеет меня загипнотизировать и заставить забыть о том, что я увидела?

– В каком, по-твоему, я состоянии? – усмехаюсь, ощущая, как начинает подрагивать подбородок. – В состоянии беременной дурочки, которой можно продолжать врать? Или удобной жены, которая должна терпеть, пока ты играешься в семью на два фронта?

– Перестань, – шепчет он, сжимая сильнее мои плечи. – Я не играюсь. Я пытаюсь разрулить… всё это.

– Разрулить? – переспрашиваю я. – Ты залез в постель к своей подчиненной, сделал ей ребенка, теперь молчишь и делаешь вид, что это… не знаю даже, как назвать… несчастный случай? А меня просишь подождать, пока ты там всё разрулишь? Ты сам слышишь себя, Клим?

Он морщится, будто я его ударила. Но я этого не делала, хотя видят небеса, мне хочется этого больше всего на свете.

– Что мне было делать? – выдыхает глухо. – Она грозилась пожаловаться дяде, поднять скандал, написать жалобу. У меня куча висящих пациентов, операции, очередь на плановые… Если бы сейчас начался шум… меня бы просто сняли с должности, уволили. Тебе что, нужен муж-бездельник без работы и перспектив? С беременной женой на руках?

– А мне, по-твоему, нужен муж-псевдогерой, который жертвует женой ради собственного кресла? – отрезаю я. – Точнее, женами. Официальной и запасной.

– Это не так, – он чуть встряхивает меня, будто хочет, чтобы я перестала артачиться и прониклась его объяснениями. – Я не собирался бросать тебя. Никогда. Я… запутался, да. Я виноват. Но я не собираюсь делать из Евы жену. И никогда не собирался.

– Но ребенка ты от нее признавать собирался, – поднимаю брови. – Потому что боишься судов, жалоб, дяди-главврача, да? Боишься, что твое светлое будущее накроется медным тазом?

Он сжимает челюсти так, что по скулам ходят желваки.

– Это мой ребенок, – выдавливает он. – Нравится тебе или нет, но он тоже ни в чем не виноват.

– В отличие от меня, да? – у меня вырывается невеселый смешок. – Ну хоть кто-то у тебя не виноват в этой истории.

Мы какое-то время просто смотрим друг на друга. В воздухе повисает тяжелая, вязкая тишина. Я вдруг очень ясно понимаю: если сейчас останусь, если сейчас проглочу всё это, дальше будет только хуже. Завтра он опять скажет “подожди, я всё решу”, послезавтра – “не время, Еве нельзя нервничать”, а через год я так же буду сидеть где-нибудь на кухне и слушать, как он “не хотел, всё случайно”.

– Я тебе больше не верю, – спокойно говорю я, сама удивляясь, насколько ровно звучит мой голос. – Ни одному слову.

Он дергается.

– Геля…

– Слышишь? – перебиваю его. – Не верю. И знаешь, что самое мерзкое? Ты даже сейчас не можешь честно сказать, что тогда хотел мне сообщить. В тот вечер. Ты до последнего оставляешь себе запасной выход.

– Да что ты от меня хочешь услышать?! – срывается он. – Что я собирался уйти? Этого ты так добиваешься? Да, черт возьми, да! Я думал, что, возможно… – он запрокидывает голову, выдыхает, словно вытаскивает из себя слова раскаленным крючком. – Что, возможно, мы с Евой… Если бы ты тогда не сказала…

Кажется, мир на секунду перестает существовать. Звук его голоса уплывает куда-то вдаль, стены кабинета размазываются, как в плохой компьютерной игре с глючной графикой.

Вот он – тот ответ, которого я вроде как добивалась. И который на самом деле не хотела слышать.

– То есть ты действительно собирался… – губы сами складываются в кривую усмешку. – Сесть вечером за стол, съесть мой ужин, выслушать мою новость, а потом сообщить, что мы… не сошлись характерами? Или что?

Он молчит. И это молчание говорит всё за него.

Мне хочется ударить его. Или себя – за то, что когда-то верила ему безоглядно. Но вместо этого я просто выдыхаю и ощущаю, как внутри что-то окончательно ломается, но при этом становится странно пусто и тихо. Как в квартире после переезда, когда вы уже вывезли мебель.

– Всё, – говорю я. – С нас двоих хватит.

– Что ты имеешь в виду? – напрягается он.

– Я ухожу, – повторяю уже в третий раз, выдергивая плечи из его захвата. – Из твоего кабинета, из этой больницы, из твоей жизни – в каком угодно порядке. Я не буду сидеть и ждать, пока ты соизволишь “разрулить” свой бардак.

Глава 7

Я вываливаюсь из такси, ноги подкашиваются, как у новорожденного теленка, и мир вокруг плывет. Ключ в замке дрожит, пальцы не слушаются, и я едва не роняю сумочку. Дверь наконец поддается, и меня обдает знакомым запахом дома – чаем с мятой и чем-то теплым, что тетя всегда печет по выходным.

В голове крутится только одно: как я сюда доехала? Такси. Больница. Клим с его признаниями – всё смешалось в кашу, и я даже не помню, как назвала адрес водителю. Руки трясутся, живот тяжелый, как камень, и малыш внутри толкается, будто чувствует, что мама на грани.

– Геля, ты вернулась? – слышу голос тети из кухни. На плите что-то шипит, в воздухе витает запах жареного лука и мяса. – Я тут нажарила котлет, наварила борща, еще пирожки с капустой в духовке допекаются. Садись, поешь.

Голод? Его нет. Внутри только пустота и ком, который давит на горло так, что глотать больно. Я швыряю сумку в угол прихожей, она падает с глухим стуком, и я опускаюсь на табуретку. Ноги не держат, колени дрожат, и что-то внутри лопается с шумом.

Я сама не замечаю, как начинаю рыдать. Громко, навзрыд, как в детстве, когда мама умерла и я пряталась под одеялом, чтобы никто не слышал. Слезы капают на пол, на руки, на живот, который выпирает под футболкой, и я даже не пытаюсь их стереть. Пусть текут. Может, с ними уйдет хоть часть этой боли.

– Что случилось, деточка? – тетя, услышав мои вопли, выбегает из кухни. Обнимает меня за плечи. Ее ладони теплые, пахнут тестом и укропом. – Ну-ну, не плачь. Что-то с ребеночком? Где болит?

Горло сжимается, слова застревают, и я просто всхлипываю, уткнувшись в ее плечо. Ткань фартука намокает от моих слез, но тетя не отстраняется. Гладит меня по спине, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленки.

– Ассистентка... Ева... она от Клима беременна, – наконец выдавливаю я сквозь всхлипы, и слова жгут язык, как кислота. Каждое, как нож в сердце. – Уже на последней неделе, вот-вот родит. Всем рассказывает, что он на ней женится. А я... я дура слепая... Все знали, кроме меня. Он скрывал. А еще прятал меня, как будто стыдился…

Тетя замирает. Ее руки на моей спине каменеют, и я чувствую, как она напрягается. Глаза ее сужаются, губы сжимаются в тонкую линию, и я даже в слезах удивляюсь, как зло звучит ее голос, когда она цедит слова сквозь зубы:

– Козел какой. Предатель паршивый. Я так и думала! Не зря мое сердце чуяло неладное и трезвонило! – она почти рычит. – Не плачь, родная. Мы уезжаем. Прямо сейчас. Я соберу твои вещи, поедем ко мне в деревню. Там тихо, воздух чистый, родишь спокойно, без этого стресса. Уж я-то о тебе позабочусь получше неверного мужа.

Она отстраняется, вытирает мои щеки краем фартука и решительно идет в комнату. Я сижу, уставившись в стол, где стоит ваза с искусственными цветами – подарок Клима на прошлую годовщину. Как же я была счастлива тогда. Думала, это навсегда. А теперь...

– Теть... – шепчу я, но она уже шуршит в шкафу, вытаскивая мой старый чемодан на колесиках. – Куда я поеду? Беременная, на таком сроке...

– В деревню, к себе! – отрезает она, не поворачиваясь. Кидает в чемодан мои вещи: кофты, штаны для беременных, белье. – Там свой дом, огород, куры. И областная больница не так уж и далеко. А Клим пусть со своей потаскухой разбирается, – последнюю фразу она выплевывает со всей злостью, что у нее есть.

Я встаю, подхожу к двери комнаты, опираясь о косяк. Живот тянет, и я машинально глажу его, чтобы успокоить малыша. Он снова толкается, сильно, будто протестует против всей этой суматохи.

– Как же я рожать буду, тетя Аглая? – всхлипываю я, голос дрожит. – Там фельдшер один на весь район, а роддом бог знает где. Сто километров до больницы.

Тетя поворачивается, в руках у нее пачка моих документов из ящика. Паспорт, полис, обменная карта из поликлиники. Она подходит, берет меня за руку.

– Тридцать два километра, девочка моя. Встанешь на учет в райцентре, говорю же, – говорит она твердо, глядя мне в глаза. – Моя подруга там врач, акушерка с тридцатилетним стажем. Она всё устроит. УЗИ сделает, анализы возьмет. Лучше, чем в этой городской больнице. Не переживай, родная. Мы справимся.

Я киваю, хотя внутри притаился страх. Хоть родом я из деревни, но со школьного возраста ездила в город на учебу. Считай, что полжизни в городе провела, а затем и вовсе перебралась на совсем.

Городская я, привыкла к клиникам, к специалистам. А деревня... Но выбора нет. Клим предал, наш дом – больше не мой. И я не готова оставаться здесь. Не могу. Не могу…

Не после того, как Клим выбрал Еву. Как побежал к ней, оставив меня одну.

Решительность тети придает и мне сил.

Через час чемодан набит, тетя хватает свою сумку, и мы выходим.

Едем молча. Я смотрю в окно: огни города, пробки, люди с пакетами. Все живут своей жизнью, а моя рушится.

Дорога на такси занимает два часа, я дремлю урывками, просыпаюсь от толчков на ухабах. Деревня встречает нас тишиной, никакой городской суеты. Лишь один человек, загоняющий овец в сарай виден с дороги. Улица пустая, только собака где-то лает. Поворачиваем к тетиному дому, тому, где я прожила всё детство.

А когда видим его и встаем у забора, замираем от шока.

Сердце ухает в пятки. Дом как после бомбежки. Окна выбиты, стекла валяются на земле осколками, дверь нараспашку.

Заходим внутрь и видим полный разгром. Мебель перевернута.

– Господи Иисусе... – шепчет тетя. Ноги ее подкашиваются, она хватается за косяк двери. – Кто это сделал? Зачем? Ну как так?!

Я стою, как вкопанная. Знаю одно, ночевать здесь нельзя. Крыша-то цела, но внутри хаос. Диван разодран, посуда разбита, даже иконы на стене сорваны.

– Всё перерыли, – бормочет она, поднимая упавшую фотографию в рамке. Это мы с ней пару лет назад, у реки. – Деньги искали? Но у меня ж ничего нет! Что за идиоты?!

Я обхватываю живот, страх накатывает волной. Куда теперь? Малыш снова пинается, и я шепчу: "Тсс, все будет хорошо". Но не верю. Тетя выходит, идет по соседям, чтобы выяснить, видел ли кто чего. Как назло, никто ничего не знает.

Глава 8

– В ваших же интересах поговорить со мной о будущем. Моей дочери и… пока что вашего мужа.

Женщина вздергивает бровь и смотрит на нас надменно. Имени своего не называет, но оно и не нужно.

– На лестничной площадке говорить будем? – протягивает она, но ни я, ни тетя не двигаемся с места.

– В дом вас никто звать не собирается, – сухо отвечает за нас двоих тетя. – Говорите, что надо, и проваливайте.

– Как грубо, – фыркает женщина, но по глазам видно, как ее задело это пренебрежение. – Хотите, чтобы все соседи видели? Дело ваше.

Она пожимает плечами, подтягивает к груди сумку и открывает ее, что-то аккуратно перебирает, а затем достает оттуда пухлую пачку денег. Новенькие, хрустящие, перетянутые резинкой купюры, рыжеватые пятитысячные, судя по цвету. В другой руке же она держит сложенный пополам листок.

– Думаю, этой суммы вполне хватит, – говорит она и протягивает купюры мне.

Я сглатываю, ощущая, как в воздухе витает напряжение. Воздух густеет, становится тяжелым и вязким, аж дышать становится сложнее.

– Что это? – охрипшим голосом спрашиваю я и смотрю на пачку, как на ядовитого паука. Со страхом и в то же время брезгливо.

– Ты еще и туговата? – усмехается она, в голосе при этом сталь. – Это деньги, которые ты возьмешь и исчезнешь из жизни моей дочери навсегда.

– Что? – выдыхаю я и дергаюсь нервно. – Мне ваша дочь не нужна. Будь моя воля, век ее и без этих денег не увидела бы. Так что…

– Ты тупая? – цедит женщина сквозь зубы и подается вперед. – Ты должна уехать и оставить Клима в покое, что непонятного?! Подаешь на развод и уезжаешь обратно в свою дыру, откуда ты там родом.

Я стою, прижавшись плечом к дверному косяку, ладонью машинально прикрываю живот. Малыш дергается под ладонью, будто чувствует угрозу, и от этого мне становится еще хуже.

Тетя рядом, я краем глаза вижу, как у нее дергается мышца на щеке, глаза сверкают такой яростью, что я сама отхожу чуть в сторону – ей бы сейчас только спичку, и весь подъезд вспыхнет.

– Вы предлагаете мне деньги, чтобы я развелась с Климом? – уточняю я, хотя и дураку ясно, что не просто так мать Евы предлагает мне такую стопку денег.

Она раздраженно пыхтит и поджимает губы. Ненадолго прикрывает глаза, справляясь с яростью, а затем выдыхает с шумом.

– Клим разведется с тобой рано или поздно, это вопрос решенный. Но моя дочь беременна, ей вот-вот рожать, и я хочу минимизировать стресс для нее, так что я делаю тебе одолжение, дорогуша. Вот на что ты собираешься содержать ребенка после развода? Рассчитываешь на большие алименты? Не смеши.

Она смотрит на меня, как на мусор, и на контрасте с ее внешним видом, этот взгляд остро бросается в глаза. Сама она одета с иголочки, в дорогие бренды, даже сумочка стоит немалых денег, так что я более чем уверена, что сумма, которую она мне предлагает, для нее копейки. Вот только мне от этого не холодно и не жарко.

– Вам-то какое дело? – хриплю я, а сама кладу ладонь на плечо тети, когда она явно порывается сказать что-то грубое.

– Мне? Никакого. Я забочусь только о своем ребенке, так и тебе, как мать будущей матери, советую обеспокоиться судьбой своего. Сама подумай. Ты деревенская, без связей и работы. Что ты можешь дать своему ребенку, кроме нищеты? Бери деньги, они станут для тебя подспорьем. Подслащу, так сказать, пилюлю за неудобства.

Она сует пачку мне почти под нос. Деньги пахнут типографской краской, сладко, приторно, тошнотворно. Где-то в другой жизни я бы подумала, сколько здесь влезает в одну руку – месяцы жизни, съемная квартира, анализы, подгузники… Но сейчас меня от этих купюр мутит, и я отшатываюсь, будто она протягивает мне не деньги, а дохлую крысу.

– И вот, – она лениво разжимает пальцы второй руки, разворачивает листок.

Тонкая бумага шуршит, и она поворачивает ее ко мне, чтобы я увидела цифру. Цифра жирная, с кучей нулей, сразу же бросается в глаза.

– Если ты уедешь и навсегда исчезнешь из жизни Клима, я буду тебе каждый месяц до восемнадцати лет твоего ребенка платить эту сумму. Официально, по договору. Соглашайся.

Она слегка морщит нос, словно от неприятного запаха, и я едва сдерживаю желание принюхаться к себе. Эта женщина определенно умеет заставить тебя чувствовать себя неполноценной.

– Каждый месяц? Что?

– Не удивляйся. В мире больших денег за всё надо платить. Так я получу гарантию, что ты не будешь мешаться под ногами у моей дочери, а ты – обеспеченное будущее для своего ребенка. Каждый останется в выигрыше.

У меня перехватывает дыхание, и я опираюсь рукой о косяк. В животе немного колет от переживаний, и тетя замечает это. Я даже рот открыть не успеваю, как она подается вперед и толкает женщину в плечо.

– Бессовестная! – шипит тетя. – Думаешь, деньги есть, значит, всё можно? Пошла вон!

– Вы еще кто такая? – надменно фыркает мать Евы.

– Сразу понятно, в кого дочь пошла, вся в мать. Такая же развратная и беспринципная потаскуха!

Я удивленно замираю, ведь никогда от тети таких слов не слышала. Женщина же злится, глаза мечут молнии. Видно, что хочет ответить, но вместо этого смотрит на меня.

– Здесь мой номер телефона, – снова протягивает листок, но я не беру его, и он падает на пол. – У тебя есть сутки на раздумья. Не согласишься, разговор будет иной.

Она разворачивается и уходит, и я слышу еще долго, как каблуки стучат по ступенькам. Деньги она уносит с собой, но мне всё равно.

– Даже не думай, – бросает мне тетя, неправильно расценив мое задумчивое молчание. – Мы ни копейки не возьмем. Чтобы нас кто-то купил? Да пошли они. Мы не продаемся.

Она берет в руки листок, рвет его на части и кидает в мусоропровод для убедительности. Я же едва сдерживаю слезы от произошедшего, но молчу.

– Ложись спать, Ангелина, – вздыхает тетя. – Утро вечера мудренее. Я чай сделаю, выпьешь и отдыхай.

Я только киваю. Иду в комнату, падаю на кровать, не раздеваясь. Одеяло пахнет Климом, и от этого внутри всё болезненно сжимается. Сдерживаю слезы, пока тетя подает мне чай, а вот когда она уходит, утыкаюсь лицом в подушку и реву, выпуская наружу скопившуюся внутри боль.

Глава 9

Меня везут по коридору так быстро, что воздух свистит в ушах. Скорая приехала почти мгновенно, и тетя запрыгнула в машину вместе со мной.

Воды отошли, а вот схваток нет. Тревожно, ведь по словам врачей, раскрытие у меня почти нулевое. Я сжимаю в тревоге кулаки, когда носилки вносят в приемное отделение роддома, того самого, где я все эти месяцы наблюдалась.

Тетя старается держаться бодро, что-то спрашивает у медсестры, но я вижу, как у нее дрожат пальцы. Я не успеваю даже открыть рот, чтобы попросить ее присесть, как в глаза бьет ее бледность. Она хватается за край моей койки, дыхание ее сбивается.

– Тетя Глаша? – едва шепчу я.

Она бледная, как стена. И это замечаю не только я.

Дальше всё происходит рывками, я едва поспеваю за событиями.

Ее оперативно подхватывают под руки, благо, что мы уже в больнице. Зовут терапевта, перекидываются незнакомыми медицинскими терминами и почти бегом уводят в сторону и укладывают на одну из свободных коек, по дороге уже измеряя давление.

Ее сердце шалит последние годы, врачи запрещали ей лишние стрессы. Видимо, именно сейчас она так за меня перепугалась, что сердце сразу дало о себе знать.

– Пациентку в терапевтический блок. Срочно!

Меня оставляют на каталке у стены. Нас разделяют так быстро, что я моргнуть как будто не успеваю. Я слышу, как ее уводят, слышу тревожное: «Давление падает» и «Срочно ЭКГ». Горло сжимает так, что воздух будто перестает проходить внутрь.

Дрожащими пальцами достаю телефон и набираю Клима. Он отвечает не сразу, тянет, как будто сильно занят, а я лишь сильнее нервничаю, ведь и без того встревожена, что зуб на зуб не попадает.

– Геля? Я сейчас не могу говорить, только с самолета схожу. Меня час назад внезапно в срочную командировку отправили. Я только в другой город приземлился.

– Я рожаю, Клим! – выдыхаю, почти срываясь. – Меня уже увезли в больницу. Ты приедешь на роды?

В груди еще теплится жалкая надежда, но плохое предчувствие царапает изнутри. Не верится, что вот так «вовремя» и внезапно его отправили аж в другой город. Тем более, что раньше такого никогда не было.

– Я попытаюсь вырваться, слышишь? – шокированно протягивает он. – Постараюсь успеть до твоих родов… Подожди, а почему именно сейчас? Разве у тебя подошел срок? Сколько недель.

Я едва не смеюсь нервно в голос. Не верится, что мой муж, сам врач, задает мне такой нелепый вопрос. Я ведь сто раз ему говорила. Всё говорила. А он…

Лицо заливает горячий стыд вперемешку с отчаянием. Его нет рядом. И он совершенно ничего не знает про мою беременность. Словно ему плевать. Всегда было плевать.

В голове бродит множество мыслей, но болезненнее и мучительнее лишь одна догадка, от которой я едва не задыхаюсь.

– А Ева… уже родила? – спрашиваю прямо, куда уж тянуть, когда я без пяти минут вот-вот рожать начну.

Воцаряется пауза. Тяжелая, глухая, слишком долгая.

– Ева, – выдыхает Клим и странно мнется, будто хочет соврать, но не получает. – Она сейчас тоже рожает.

От его ответа сердце падает куда-то в пятки, а перед глазами темнеет. Все последующие заверения Клима, что он сейчас договорится с начальством и вырвется ко мне, но я его не слышу, каждая его фраза для меня теперь превращается в пустой фон.

Я сбрасываю звонок, рука безвольно падает, и я зажмуриваюсь.

Живот тянет, но боль в груди куда сильнее.

Он врет. Конечно, врет.

Какая командировка? Он сейчас с Евой. Держит ее за руку, пока она рожает ему ребенка. А меня оставил одну в приемном отделении захудалой районной больницы, в то время как всё самое лучшее достается любовнице, пока законная жена получает объедки.

Мерзкое чувство предательство не покидает, но в чувство меня приводит истошный женский крик.

Меня в этот момент завозят в дородильную общую палату, а я всё вслушиваюсь в этот крик, который становится только громче и надрывнее, а потом вдруг резко обрывается. Ясно, что это роженица, ее как раз везли на каталке мимо палаты.

На секунду мне даже кажется, что голос уж больно похож на Евин, но этого не может быть. Это уже моя разгулявшаяся фантазия на нервной почве.

В палате, где меня оставили, лежат еще две женщины. По их разговорам я уже поняла, что рожают они далеко не первых детей. На мои рыдания они никак не реагируют никак, словно я пустое место, и моя тоска от этого лишь усиливается.

– Чего так голосит-то? – фыркает одна из них. – Все рожали, и она родит.

– У нее малыш в утрбе умер, – спокойно отвечает вторая. – Я слышала, как врачи говорили. Сейчас на операцию везут. Оперировать будут.

После этих слов грудь стискивает холодной хваткой. Я на секунду прикрываю глаза, сердце сбивается с ритма от паники. Кажется, что воздух из палаты просто выкачали.

Зачем они так при мне говорят? Я и так дрожу от страха перед родами. И за своего ребенка боюсь до одури…

Не успеваю хоть немного прийти в себя, как в дверь заходят врачи.

– Сухарева? – холодно произносит девушка в белом халате и массивных очках. Замечает мой кивок и пугливый взгляд, но никак эмоционально не реагирует, продолжает сухо: – Вас переводят на кесарево.

Кесарево? У меня в голове не укладывается, ведь врач же сказала, что…

– Что? Но мне говорили… естественные роды… мой гинеколог… – автоматически пытаюсь возразить, но она становится жестче.

– У вас плохое раскрытие, – резко обрывает она меня. – Хотите дождаться гипоксии? Или вовсе потерять ребенка? Нет? Тогда не спорьте.

Я сглатываю. Внутри всё кричит, что происходит что-то нехорошее, еще и слишком быстро и неправильно. Воды только недавно отошли. Она меня толком даже не осмотрела, чтобы утверждать про раскрытие. Ей минут пять назад доложили, какое оно было. А оно уже могло измениться.

Но под ее напором, в своей панике и из-за новости о той роженице, у которой в утробе умер ее малыш, я согласно киваю. Всё равно уже, какие будут роды, ведь главное – чтобы мой малыш выжил. А уж на шрам плевать.

Глава 10

Сознание возвращается ко мне не сразу, болезненными рывками, словно кто-то выталкивает меня из толщи воды, а я в это время захлебываюсь водой и не могу сделать ни единого вдоха.

Медленно открываю глаза и моргаю, вглядываясь в мутнеющий белый потолок. Перед глазами туман, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы он рассеялся.

Я дезориентирована, совсем не понимаю, что происходит, где я, кто я. Мысли ворочаются неспешно, нехотя, а голова адски раскалывается при этом, и я скольжу взглядом по месту, в котором оказалась.

А затем…

Воспоминания возвращаются болезненными кадрами, которые вспыхивают перед глазами, напоминая о том, как я сюда попала.

Больница… Наркоз… Ребенок…

– Кхр… – вырывается у меня карканье вместо полноценного вскрика, и я слышу чужой всхлип рядом.

Не сразу замечаю, что рядом со мной всё это время сидит тетя Глаша.

– Родная… – шепчет она, прикрывая рот рукой. – Ты очнулась… я так ждала, так ждала…

Она снова всхлипывает, а я молчу, пытаясь вернуть себе речь. Подмечаю ее серое лицо, дрожащие губы, когда она убирает руку, и осунувшийся вид с темными кругами под глазами.

Она, казалось, бледнеет еще сильнее. Такое чувство, что она не спала несколько ночей, переживая о чем-то, и у меня возникает нехорошее предчувствие.

И именно в этот момент я вспоминаю все подробности. Бросаю резкий взгляд вниз, но под простыней большого живота уже нет.

– Тетя Глаша… где врач? Почему мне сделали общий наркоз? – выдыхаю я, запинаясь, а сама цепенею от ужаса. Язык ватный, во рту скапливается слюна, и я в тревоге вглядываюсь в лицо тети.. – Мне ведь не должны были…

Она прикрывает глаза, не отвечая мне сразу, а сама выглядит так, будто не может выдавить из себя ни слова. И только по тому, как она охватывает мою руку своими, я понимаю, что произошло нечто настолько ужасное, что меня пробирает холодная дрожь.

– Тетя Глаша…

Услышав в очередной раз мой голос, родственница вся скукоживается и начинает плакать, что-то выдавливая из себя, но я ни слова разобрать не могу.

– Ангелочек… Прости, что меня не было рядом…

Она тянется ко мне, обнимает с такой силой, что с моей слабостью я даже пошевелиться в ее объятиях не могу.

– У тебя снова будет приступ, тетя… тетя…

Она ревет как не в себя, да еще и так громко, что на крик прибегают медсестры. Забирают ее, причитая, что ей нельзя так нервничать, но одна я не остаюсь. Следом после их ухода в палату входит… Клим… Мой муж…

И что меня особенно беспокоит, он не поднимает взгляд от пола, а если и скользит взглядом по мне, то не смотрит мне в лицо.

– Ты приехал, Клим. Где наш сыночек? Мне никто из медсестер не отвечает, никто ничего не говорит. У него гипоксия была, да? Не хотят меня расстраивать?

Голос ко мне возвращается, горло больше не режет лезвием, и я наконец выдавливаю из себя вопросы, которые терроризируют мой разум.

– Геля… – протягивает он, выглядит таким мрачным, что я вся леденею. Стараюсь не думать о плохом, но он не обнадеживает меня совершенно.

– Что с моим ребенком, Клим? – выдыхаю я, но предчувствие у меня плохое. И оно никак не испаряется, отчего мне так плохо, что едва ли не тошнит. Во всем теле чувствуется слабость после наркоза, во рту сухо, но вода – последнее, что сейчас меня волнует.

– Мне очень жаль, Геля, – с сожалением протягивает муж и кладет ладони на мои руки. Пытается меня успокоить, а у меня даже сил нет его оттолкнуть.

Что-то не так, но мой разум усиленно сопротивляется правде, которая корежит меня и может сломать надвое.

– Нет, Клим, нет… Скажи, что ты врешь…

– Ты не представляешь, как бы я этого хотел… чтобы это всё оказалось ложью… Но я… Я не могу тебе врать, Геля. Наша дочь родилась мертвой.

Дыхание мое сбивается, сама я зажмуриваюсь, усиленно сдерживая слезы. Грудная клетка ноет, внутри всё болезненно тянет, и мне настолько тяжело дышать, что я судорожно глотаю ртом воздух.

Клим наливает мне в стакан воды и подносит к моему рту, и как бы я не хотела оттолкнуть его, губы живут своей жизнью.

– Что ты сказал? Дочь? – шепчу я, когда до меня доходит смысл его слов. И что-то внутри совершенно с этой фразой не стыкуется. – Но у нас же сын должен был быть…

– Такое бывает, Геля, во время УЗИ ошиблись с полом. Но сейчас это уже неважно.

От его слов у меня расцветает надежда, что произошла какая-то ошибка, и я хватаю мужа за руку, заставляя посмотреть себе в лицо.

– А это точно наш ребенок, Клим? Общий наркоз…?

Не успеваю договорить. Он сразу же качает головой, не давая мне ни секунды пустой надежды.

– Точно наш, Геля. Я сделал тест ДНК, это наш ребенок.

Опускаю взгляд. Тело охватывает беспомощная слабость, и я сжимаю ладони на груди.

– Нет… Нет… Нет…

Мне так плохо, что я сама не замечаю, что беззвучно реву. Осознаю это только, когда практически задыхаюсь. Легкие горят, а Клим так сильно прижимает меня к себе, что ребра ноют и трещат.

Не знаю, как много времени проходит, но постепенно даже мои слезы иссякают. Боль за грудиной жгучая, не уменьшается, но я так слаба, что без сил валюсь на постель.

– Я устрою похороны, ты только поправляйся, Геля… Как тебя выпишут, заберу тебя. Ты только…

– Не надо.

– Что?

– Я… Забирать меня не надо, Клим. Теперь уж точно я не вернусь к тебе домой.

– Ты уверена, Геля? – спрашивает Клим, и его голос предательски дрожит.

Чувствую на себе его пронзительный взгляд, но настает моя очередь избегать его. Внутри как-то глухо и пусто, там гуляет как будто сквозняк, словно я… частично мертва…

– А разве нас теперь что-то держит вместе? – спрашиваю я мужа с ядовитой усмешкой, которая вырывается сама собой.

– Я люблю тебя…

Прикрываю глаза.

Ложь. Все его слова – ложь…

– А она? – сглотнув, спрашиваю я охрипшим тоном. Не знаю, почему эта мысль вдруг приходит мне в голову. – Она кого родила?