После измены. Я тебя не отпускал

Глава 1

– Ты видела новую медсестру в отделении своего мужа? – спрашивает у меня Вика, моя лучшая подруга и по совместительству коллега моего мужа.

– Ты опять с кем-то не поладила? – хмыкаю я и качаю головой.

Вика – довольно прямолинейная, с жестким и нетерпимым характером, так что я не удивлена, что ей в очередной раз кто-то не по нраву.

– Тут дело в ней, не смотрит на меня так, словно это я та самая злая свекровь-сверну-кровь из мыльной оперы. Эта стерва, между прочим, с твоим мужем частенько уединяется в кабинете. Шушукаются там, так что я тебе весть несу, чтобы ты бдила и мужа к стенке прижала.

Настораживаюсь, но подруге стараюсь свое изменившееся настроение не показывать. Я своему Гордею доверяю, а Вика после развода везде видит подвох, так что ее слова я всегда делю надвое.

Чего стоит только ее подозрение насчет того, что мой муж слишком много внимания уделяет главврачу, а она, на минуточку, двоюродная тетя Гордея. Просто они свои родственные связи не афишируют, вот слухи по больнице и ходят.

Не одна Вика ко мне с этим вопросом подходила, но, в отличие от нее, другие не скрывают своего злорадства, а порой и наблюдают за моей реакцией, ждут, что я стану суетиться или ревновать мужа, устраивать ему концерты.

– Ну она новенькая, наверное, по работе какие-то вопросы обсуждают, – выдыхаю я и пожимаю плечами.

– Она медсестра, а не врач, Арин, ты такая наивная, – цокает Вика. – Если у нее есть какие-то вопросы, то подходить она должна с ними к старшей медсестре, а уж никак не к заведующему всем отделением.

– Ну может…

– Не может, – сразу же пресекает мою попытку найти всему объяснение подруга и подается вперед, едва не заваливается на обеденный стол.

Люди с соседних столов даже закатывают глаза, все знают, какая Вика порой склочная и шумная. Многие ее не любят и оттого не понимают, как мы с ней нашли общий язык. Я ведь в их глазах скромная и тихая сотрудница бухгалтерии, с которой пытаются подружиться, а дружу я только с Викой, которая в их глазах совсем не подходящая компания.

– В верности Гордея я не сомневаюсь, Вик. Понимаю, если бы ты застукала его с этой новенькой медсестрой в баре каком-нибудь, но это же больница, а видела ты ее только в кабинете у моего мужа. Не кажется ли тебе странным, что если бы Гордей даже и изменял мне, то явно не в своем рабочем кабинете, где за ним глаз да глаз. Особенно твой.

Последнее предложение я добавлю ироничным тоном и даже вздергиваю бровь, глядя на подругу. Она же фыркает и мотает головой.

– Ты просто не видел, как эта Марьяна на него вешается. Как с нами разговаривает, хотя я, между прочим, врач и явно выше нее в иерархии, и каким тоном с ним. Елейный такой, глазками в него стреляет. Даже халатик задирает слегка, оголяя бедра. Да и имя у нее прости… прости-господи.

Подруга закатывает глаза, едва не выплевывает каждое слово и злится. Сильно злится. Видимо, с этой Марьяной уже успела схлестнуться языками, и та наверняка не стала сдерживаться, раз Вика настолько агрессивно настроена к ней.

– Ладно, уговорила, Вик. Схожу, гляну, что за Марьяна такая, что к чужому женатому мужику подкатывает. Отнесешь мою посуду ради такого дела?

Она кивает, забирает у меня поднос с пустыми тарелками, а вот я из столовой иду прямиком к лифту и оттуда на пятый этаж, где как раз расположено отделение хирургии.

Мужа я еще с вечера не видела, так что и так собиралась сходить к нему после обеда, так как соскучилась. Вчера вернулся он поздно, операция была, а проснулся раньше меня и сразу же уехал, так как завалы по отчетам. Так что я успела коснуться едва теплой примятой подушке с утра, а сейчас с улыбкой предвкушаю, как мы останемся с ним в кабинете наедине.

Но когда прохожу мимо поста, замедляю шаг, услышав знакомое имя.

– Марьяна! Ты с ума сошла? – кричит одна из врачей отделения. – А если Гордей Матвеевич увидит?

Поворачиваю голову и замечаю женщину, на которую мне жаловалась Вика. Она все-таки настропалила меня, так что эту Марьяну я осматриваю довольно ревностным взглядом.

Старше меня лет на пять, высокая, фигуристая. Длинная черная толстая коса перекинута через плечо и лежит на груди, на которой я останавливаю свой взгляд. Краснею даже, ведь с моей двоечкой, до которой я с трудом дотянула, я и рядом не стояла.

Точеные скулы обтягивает нежная молочная кожа, пухлые губы не тронуты помадой, да и в целом косметики на ней нет, а вот взгляд, который она кидает на врача, надменный. В нем отчетливо проскальзывает превосходство.

Меня аж передергивает, и я наконец понимаю, почему Вика так на нее взъелась. Когда младший медицинский персонал так пренебрежительно смотрит, это не может не раздражать. Много гонору у этой Марьяны, невооруженным взглядом видно.

– Не кличи на мою маму, тебя мой папа побьет! – вдруг слышу я детский мальчишеский голосок, полный возмущения, и опускаю взгляд.

К ноге Марьяны прижимается русоволосый малыш, который на мать совершенно не похож. Форма лица не овальная, а больше квадратная, глаза не карие, а голубые. Сам он светлой масти, в то время как в генах Марьяны явно проскальзывают азиатские корни.

Мелькает вдруг глупая мысль, что именно так выглядел бы наш с мужем ребенок, если бы он у нас был, но додумать ее я не успеваю. В этот момент мальчишка кого-то замечает сбоку и весь сияет, кинув при этом грозный взгляд на женщину-врача.

– Папа! Папа! – кричит ребенок и, отцепившись от мамы, бежит в противоположную от меня сторону.

Я наблюдаю за тем, как он перебирает коротенькими ножками, врезается в ноги какого-то врача, судя по белому халату, и улыбаюсь.

Вика опять себе что-то напридумывала, а ведь выходит, что муж Марьяны работает в этой же больнице врачом, просто подруга ни с кем не общается и не в курсе новостей и подробностей.

– Мирон! А ну иди сюда! – визгливо кричит Марьяна, и я дергаюсь, до того у нее неприятный голос.

Она в какой-то странной панике несется в сторону мужа и сына, а вот я поднимаю взгляд, одолеваемая любопытством. Интересно, как выглядит отец малыша, раз так сильно похож на моего мужа.

Глава 2

Сердце колотится, как ненормальное, я слышу буквально пульсацию в ушах, меня аж подташнивает с непривычки, и я с облегчением касаюсь рукой стены. Ноги дрожат, колени вот-вот подогнутся, а я всё никак не могу оторвать взгляда от Гордея.

Время течет медленно, словно я муха, застрявшая в банке с медом. Я всё надеюсь, что этот малыш ошибся, что его отец – не мой муж Гордей. Даже смешок вырывается от этой мысли. Ну не бред ли.

– Папа! Ты чего молчишь? – лопочет малыш и поднимает голову вверх, с улыбкой глядя на Гордея.

Муж же застывает и никак не реагирует. Только хмурится сильнее и кидает гневный взгляд на подоспевшую к нему Марьяна.

– Вы привели в больницу ребенка? – грозно спрашивает у нее, а она извиняется и пытается оторвать сына от ног моего мужа.

– П-простите, Гордей Матвеевич, но у нас садик на карантин закрыли, а сына не с кем оставить было, – бормочет она, и тон, которым она говорит с ним, и правда отличается от того, каким общалась с другим медперсоналом. Теперь мне становится понятно недовольство Вики. – Мирон, а ну быстро отпусти па… отпусти!

Она сглатывает, чуть не оговорившись, и я мрачнею, не понимая, что происходит.

Разум цепляется за огрехи и детали, которые мозг цепляет невольно, а вот сердце успокаивается. Видимо, ребенок обознался, он ведь маленький, такое с ними регулярно происходит. Наверное, Гордей похож на его отца комплекцией или щетиной.

Отцы ведь своих детей путают и приводят случайно из садика чужих, оставив там своих. Так и дети могут так обознаться, особенно если редко видят папу. А если он тоже врач, то не удивительно.

– Но это же папа, – удивленно тянет малыш, когда мать берет его на руки и уносит подальше, причем движется в мою сторону, и я замечаю выражение ее лица. Злое. Рассерженное. Даже какое-то по-женски обиженное.

– Ты обознался. Это не твой папа! – рявкает она как-то грубо, и у меня сердце режет, когда я слышу детский плач.

Наши взгляды с этой Марьяной вдруг пересекаются, и я едва не отшатываюсь, когда она скалится и смотрит на меня с какой-то ненавистью. Мы с ней даже не знакомы, а смотрит она на меня, будто я виновата во всех ее бедах.

Не проходит и пары секунд, как она проходит с сыном на руках мимо, и меня обдает сладковатым ароматом ее духов. Странный запах. Смутно знакомый. Словно я его где-то уже нюхала раньше.

– Это чужой дядька, и у него другая тетя, – цедит вдруг позади Марьяна, но так громко, что я всё слышу. – Некрасивая. Бесплодная. Тетя.

Мне будто пощечину отвешивают, и я дергаюсь, больно ударившись плечом о стену. Разворачиваюсь, сжимая ладони в кулаки, хочу окрикнуть ее и ответить ей, но она скрывается за поворотом, оставляя меня обтекать не то от стыда, не то от возмущения.

– Не обращайте на нее внимания, Арина Васильевна, – слышу сбоку заботливый голос санитарки. – Работает у нас без году неделю, всего лишь медсестра, а гонору столько, как будто жена самого главврача.

Я нервно дергаю губой, затем разворачиваюсь и натыкаюсь на напряженный взгляд мужа. Он заметил меня и не уходит. Стоит посреди больничного коридора и смотрит как-то странно. Руки спрятаны в карманах халата, лицо какое-то темное, на скулах желваки перекатываются, а брови так сдвинуты к середине, что сотрудники огибают его, едва не шарахаясь.

Гордей явно не в духе, но я сглатываю и решительно иду в его сторону. Мне срочно нужно услышать его голос и убедиться, что между нами всё хорошо. Мы сейчас обсудим всё и вместе посмеемся над этой нелепой ситуацией, что какой-то малыш перепутал его со своим папой.

– Почему ты не предупредила, что придешь? – накидывается вдруг на меня с вопросом муж, я даже рта открыть первой не успеваю.

– Да вроде я никогда не предупреждала, – растерянно отвечаю я и изучаю его лицо еще внимательнее, чем прежде. – Ты чем-то расстроен? Тебя ребенок разозлил?

Глава 2.1

Сглатываю, ведь вопрос вызывает у меня тревогу. Мы женаты с ним уже шесть лет, а у нас до сих пор нет детей. Мы проверялись, оба здоровы, давно не предохраняемся, а месячные у меня из месяца в месяц приходят строго по графику.

Последние года три Гордей заверяет меня, что это неважно, что многие пары счастливо живут без детей, и мы сможем, но я хочу стать мамой. Больше всего на свете хочу реализоваться, как полноценная женщина. Даже предлагала ему обратиться к суррогатному материнству, но он категорически против.

Я же вдруг замечаю, что к детям он не то чтобы равнодушен, но они его интересуют постольку-поскольку. Племянникам подкидывает денег, если они появляются в поле его зрения, и на этом его участие заканчивается.

А теперь, когда он вдруг так хмурится из-за невинной оплошности маленького ребенка, меня озаряет неприятная догадка, что детей он не любит. Что он вообще их не хочет.

– Прости, Арин, у меня с утра была проверяющая комиссия из Министерства, вот я и на взводе. Ты уже поела? Мне Инга заказала обед из ресторана на двоих, я как раз хотел к тебе идти, но раз уж ты сама пришла, можем у меня пообедать. М?

Он улыбается, подхватывает меня рукой за талию и крейсером ведет к себе в кабинет. Инга, его секретарша, подскакивает при нашем появлении и опускает взгляд, что кажется мне еще более странным. Словно она не хочет встречаться со мной глазами.

Встряхиваю головой, отбрасывая глупости. Вика меня настропалила, и я теперь во всем вижу подвох.

– А эта Марьяна, Гордей, твоя новая сотрудница? – спрашиваю невзначай, когда мы остаемся в кабинете одни, и дверь захлопывается.

– Кто? А, Марьяна. Да. А почему спрашиваешь?

Муж прищуривается, отчего взгляд его становится хищным, и мне вдруг становится неуютно. Словно он читает мои мысли и явно знает, почему я задаю этот вопрос. Почему интересуюсь посторонней женщиной, к которой… Господи, неужели я ревную?

Меня аж передергивает, ведь вопрос ревности в нашем браке не стоял никогда.

– Ну остальной медперсонал, как я погляжу, ее недолюбливает, – бормочу я и отворачиваюсь, присаживаясь на стул у рабочего стола мужа.

– Она… довольно скандальная, – после паузы отвечает он, а затем отвлекается на звонок. – Ты начинай кушать, это из Министерства звонят, не могу не ответить.

Гордей отходит к окну, а вот я немного расслабляюсь. Открываю пакеты на столе, раскладываю тарелки и приборы и случайно смахиваю со стола какую-то папку.

Муж не замечает, стоит ко мне спиной, к окну лицом, и я быстро наклоняюсь, чтобы собрать документы обратно в папку. На глаза вдруг попадается свидетельство о рождении, и я замираю.

Любопытство не дает мне покоя, я кидаю взгляд на мужа, но он не обращает на меня внимания, и я быстро открываю свидетельство. Гляну одним глазком, что это за странный документ у мужа на столе, он ведь не педиатр, а затем удивленно вчитываюсь в надписи.

Мать ребенка – Гаврилова Марьяна Степановна.

Сам ребенок – Шилов Мирон Гордеевич.

Хмыкаю и хочу уже закрыть свидетельство, как снова вчитываюсь.

Шилов… Гордеевич…

Неверяще качаю головой, надо же какие бывают однофамильцы, да еще и полные тезки. Опускаю взгляд на графу отца.

Шилов.

Гордей.

Матвеевич.

– Кто разрешал тебе трогать папку, Арина? – слышу рык мужа над головой, и документы он буквально вырывает у меня из рук.

Знаю, почему он так реагирует. Не хочет, чтобы я успела прочитать содержимое.

Вот только поздно.

Поднимаю потерянный взгляд на мужа и вижу его искаженное напряжением лицо. Он не отрывает от меня глаз, а вот я нервно ухмыляюсь и сглатываю. И вопрос напрашивается сам собой. Глупый, как по мне, но разве есть другой…

– Этот мальчик – твой сын, Гордей?

Глава 3

– Этот мальчик – твой сын, Гордей?

Наши взгляды встречаются, и мне кажется в этот момент, что даже с такого расстояния я вижу собственное жалкое отражение в глазах мужа. Смотрю на него с надеждой, что он опровергнет мои слова. Скажет, что это недоразумение, что однофамилец указан в свидетельстве о рождении этого ребенка, что…

Сглатываю.

Я даже придумать путное оправдание не могу, настолько это нестандартная ситуация. Дыхание перехватывает, в горле пересыхает, и я с трудом провожу языком по губам. Выходит нервно, руки при этом дрожат, и я не знаю, куда их деть.

Муж же молчит. Так долго молчит, что у меня внутри пропадает не то, что всякая надежда… Всё тухнет и обмирает, я будто чувствую окоченение.

Проходит, казалось, целая вечность, но по тиканью часов на стене вроде всего три минуты. А муж всё также не произносит ни слова. Даже не пытается. Только сжимает в руках папку, мнет бумаги, но ему всё равно.

Продолжает всё это время буравить меня напряженным взглядом.

– Ну? – раздраженно переспрашиваю я, ощущая, как внутри всё скручивается узлом, и я едва не задыхаюсь.

Грудная клетка вздымается, глаза наливаются кровью, немного щиплет, но я стискиваю челюсти и держу эмоции в узде. Еще не хватало расплакаться тут, так и не получив ответа.

– Ты не должна была этого видеть, – выдыхает Гордей и проводит рукой по затылку, словно это как-то может ему помочь. – Вот зачем ты рылась в бумагах, Арина? Кто тебя просил?

Он будто выплевывает каждое слово, и я отшатываюсь, ведь его речь становится кардинально другой. Он будто не со мной, со своей законной женой и любимой женщиной говорит, а с подчиненной, которая серьезно напортачила и испортила едва ли не репутацию всего отделения.

– Тон смени, – холодно парирую я и вздергиваю подбородок.

К глазам подкатывают слезы, но я держусь. Не покажу ему своего раздрая и собственной слабости, которая охватывает даже колени.

Стараюсь незаметно прислониться к столу, чтобы не потерять равновесие, а Гордей в это время кидает папку на стол с таким грохотом, что я аж вздрагиваю.

– Почему ты молчишь? Это твой сын? – кричу я, уже не контролируя свой голос.

Мне хочет подлететь к мужу и схватить его за грудки, основательно встряхнуть, чтобы он прекратил мотать мне нервы и наконец ответил мне. Перестал мучить и терзать меня своим молчанием, но гробовая тишина служит мне ответом.

– Да, это мой сын, – с какой-то горечью выдыхает Гордей и зло скалится. Отворачивается от меня и отходит к окну, упираясь кулаками в подоконник. – Такой ответ разве тебя устроит?

– А мне не нужен ответ, который меня устроит, – словно эхо вместо голоса своего слышу. – Мне нужен тот, который… Который…

Сглатываю, так и не договорив. Плохо соображаю, мысли ворочаются вяло, и я опираюсь бедром о стол. Мышцы скручивает беспомощная слабость, и я зажмуриваюсь, не веря, что всё это происходит со мной на самом деле.

Вспоминаю вдруг и тревогу подруги, и реакцию этой Марьяны, которая уколола меня походя. Доходит вдруг, что это я вижу ее впервые, а она, видимо, меня давно знает. Неспроста мне казалось, что смотрит на меня с ненавистью.

Не показалось, – вынужденно признаю я и ощущаю режущий ком в горле, от которого обручем сжимается грудная клетка.

– Ты не должна была об этом узнать, Арин, – вздыхает Гордей, но ко мне не оборачивается. Прислоняется лбом к стеклу и стоит в этой позе, не шевелясь. Только напряженные мышцы спины демонстрируют его вовлеченность в разговор. Что ему не плевать. Что ему не всё равно на то, что я узнала правду.

Ноги у меня подкашиваются, и я сама не замечаю, как случайно сметаю еще бумаги на пол. Какие-то больничные листы, но у меня сил даже поднять их нет.

Голова кружится, перед глазами туман, а я всё никак не могу осознать одну простую истину. Что мой муж – гребаный предатель, и все эти годы я носила рога.

– Как давно вы с ней спите? – всхлипываю и шепчу с надрывом.

Сразу же прикусываю ребро ладони, чтобы не вырвалось из меня больше ни единого звука. Не хочу, чтобы Гордей слышал, как мне больно и плохо от его поступка, который перечеркнул наш брак надвое.

– Мы с ней не спим! – резко выпаливает Гордей, и я едва не падаю от громкости его рыка.

– Вот только не надо мне сейчас сказки рассказывать, – хмыкаю я и мотаю головой, хотя он этого и не видит.

Приходится отцепиться от руки, чтобы говорить с ним снова. Каждое слово дается мне с трудом, но иначе никак. Не молчать же всё это время. Легче мне от этого не станет, ответов на свои вопросы иначе не получить.

– Марьяна мне не любовница, если тебя это беспокоит, Арин, – выдыхает как-то болезненно муж, но его чувства меня не трогают. Еще вчера я бы кинулась его утешать, услышь этот тон, а сейчас он вызывает у меня отторжение.

– Беспокоит… – едва ли не хохочу я насмешливо, в голосе слышу отчаяние, которое разрывает грудь и не дает мне дышать полной грудью. Легкие аж жжет от усердия и хрипов. – Вряд ли мои чувства можно назвать беспокойством, Гордей. Это не так называется.

– И как же? – издевательски, как мне кажется, ухмыляется он, но не факт, что это не плод моего воображения.

Я не вижу его лица, он словно стыдится посмотреть мне в глаза в этот момент, так что многое мозг просто-напросто додумывает.

– Разочарование. Боль. Отвращение. Тоска. Спектр эмоций преданной женщины довольно широк. Но тебе ведь этого не понять, – выплевываю я, не сдержавшись. Язвлю, хочу задеть его, но получается плохо.

– Отвращение? – повторяет он за мной, и на мгновение мне кажется, что голос его звучит потерянно, но затем он коротко смеется.

Звучит как-то зло, по коже ползут холодные мурашки, и мне становится не по себе. Словно не муж сейчас передо мной стоит, а какой-то посторонний мужчина, который представляет для меня опасность.

– А ты чего ожидал? Что я буду рада узнать, что у моего мужа, которого я всегда считала образцом верности, ставила всем в пример, есть ребенок на стороне? Что у него любовница? Вторая семья?

Глава 4

– В ту ночь, когда меня машина сбила и случился выкидыш… Ты до самого утра, как узнал об этом, трубку не поднимал. Сам не звонил… Это случилось в ту ночь?

Я задыхаюсь, невольно вспоминая то, что произошло много лет назад. Та ночь до сих пор вызывает у меня вопросы. Я еле дышу, но никак не могу отвести взгляда от мужа, надеюсь, что он ответит отрицательно, успокоит меня, но этого не происходит.

По его лицу вижу, что в точку попала. И в голове у меня тут же генерируется эта пакостная сцена, где в главной роли предатель – муж. Я не хочу этого делать, но голова сама наполняется кадрами, как из кино… страстным шепотом… поцелуями…

Хватаюсь за горло, чувствуя, что меня сейчас стошнит. Дышу через силу, со всхлипами и стонами. Опираюсь на стол, когда пол вдруг растворяется под ногами. Шилов протягивает руки ко мне, с тревогой заглядывает в лицо.

– Это никак не связано, Арина, не думай об этом, хорошо? – выдыхает он, лицо судорожно напрягается, а меня вдруг начинает тошнить от него.

– Не смей ко мне прикасаться, – шиплю, отталкивая его руки. – Уйди. Просто уйди. Даже твои руки предали меня! Ты ими касался… – я не могу произнести ни слова о той, которая будто и сейчас застыла тенью между нами.

Он подается ко мне, а я, наоборот, делаю шаг назад, чтобы увеличить расстояние между нами. Выставляю руки вперёд, чтобы он не смел ко мне подходить, и он останавливается, но по лицу вижу, как тяжело ему это даётся.

– Хватит уже молчать! Я задала тебе вопрос, неужели так сложно ответить «да» или «нет»? – выплевываю я, сама смотрю на него, агрессивно вглядываясь в глаза.

– Да, в ту ночь, – наконец говорит он, каждое слово звучит так, словно забивает ими сваи.

Я зажмуриваюсь, пытаюсь совладать с реальностью, но легче мне не становится. Ощущаю себя растоптанной и оплеванной, ведь именно в ту ночь мне так сильно нужна была его поддержка, а он не то, что не был рядом – он в этот момент был с другой женщиной.

– Тебе самому от себя не противно? – усмехаюсь я и открываю глаза, глядя на него болезненным взглядом.

Гордей молчит, только смотрит на меня потерянно, застыв на месте, и в его глазах плещется раскаяние. А я даже не знаю, действительно ли он испытывает это чувство или это плод моего воображения. Может, я выдаю желаемое за действительное?

– Я не хотел так с тобой поступать, Арина. В ту ночь, когда я узнал о твоем выкидыше, о потерянном ребенке, я был сам не свой. Пошел в бар и…

– Хватит! Я не хочу знать таких грязных подробностей, – выплевываю я и качаю головой. – Неужели ты настолько жалок, что хочешь списать всё на свое невменяемое состояние? Даже ответственность не можешь взять на себя.

– Я как раз-таки взял на себя ответственность, Арина, – мрачно заявляет муж, и я тяжело выдыхаю, ведь точно осознаю, о какой ответственности он говорит.

Ребенок. У него есть ребенок, которого он записал на свое имя, а я этого даже не знала.

– Как давно ты в курсе? – спрашиваю я, а затем жду его ответа, затаив дыхание.

Почему-то возникает мысль, что все эти годы он мог не знать о ребенке. Конечно, с одной стороны, мне хочется верить, что он не спал с той женщиной регулярно, а близость между ними была всего раз, но с другой стороны, разве это имеет значение, когда у них совместный сын, о котором мне приходится лишь мечтать?

Возникает гадкое чувство, словно эта женщина украла мою мечту. Походя, даже не думая об этом. И от этого мне куда неприятнее, чем от любых ее оскорблений.

– С самого начала. Марьяна ведь в медицинской сфере работает, так что нашла меня довольно быстро, а я не смог заставить ее сделать аборт.

Прикрываю глаза. Даже не сомневаюсь, почему она его не сделала.

– Почему же ты не сказал мне об этом еще четыре года назад?

– А как ты себе это представляешь? – рычит он и ощеривается, явно я наступила ему на больную мозоль. – Что я пришел бы к тебе и сказал: «Прости, родная, пока ты страдала от потери нашего ребенка, я переспал в это время с другой женщиной, а она теперь беременна»? Ты считаешь меня настолько жестоким зверем?

Он смотрит на меня больным взглядом, а я опускаю глаза, не в силах смотреть ему в лицо. Меня пробивает током, я вся дрожу, так что обхватываю себя руками, надеясь, что эта тоска скоро пройдет. Но этого не случается, ведь проблема не рассасывается сама собой, а это не кошмарный сон, а реальность, с которой мне приходится иметь дело.

– Я же знаю, как ты мечтала о ребенке, Арина. Будь моя воля, ты бы вообще о мальчике никогда не узнала.

– Раз не хотел, чтобы я узнала, зачем же Марьяну на работу принял? Не кажется ли тебе это прямым доказательством, что ты совсем попутал берега и позоришь меня теперь на всю больницу?

– Я этого не хотел! Но если бы я знал, что во время моего отпуска Марьяна устроится медсестрой в мое отделение, этого бы не случилось! Прошу тебя, потерпи немного, я решу вопрос в течение недели. Работать она здесь больше не будет.

– И что ты планируешь делать? – не могу не задать вопрос, который меня интересует.

– Всё будет между нами как прежде, Арина. Обещаю, мой сын никак не повлияет на нашу жизнь. Я буду платить ему алименты, видеться на нейтральной территории, ни его, ни тем более Марьяну ты больше не увидишь. Дай мне неделю, и я всё решу.

Я неверяще смотрю на мужа, не понимаю, что он несет. Он выглядит таким серьезным, что, выходит, он и правда верит, что я способна закрыть глаза на его измену. Что мы будем жить с ним, как и раньше, а он сможет жить вот так на две семьи.

– Ты серьезно? Неужели ты думаешь, что я еще хочу быть твоей женой? Я подаю на развод, Гордей! – едва ли не кричу я, всё равно, услышит ли нас кто-то и пойдут ли сплетни.

– Прошу тебя, Арина. Не принимай решение сгоряча, никакого развода я тебе всё равно не дам. Обещаю тебе, я…

Я выставляю ладонь вперед, не собираюсь слушать его оправдания или какие-то обещания. Я больше не верю ни одному его слову, ни одному жесту. Всё, что я вижу, – это ложь и предательство, замаскированные под маской любящего мужа. Образ, который он так тщательно выстраивал годами, рушится на моих глазах, оставляя после себя лишь пепел разочарования.

Глава 5

Не смогла я досидеть до конца рабочего дня. Как ни старалась, видимо все на лице написано. Коллеги бросают любопытные взгляды, проходя мимо. Кажется, вся больница в курсе крушения моей семьи. Теперь будут долго обсуждать и перетирать за моей спиной. Пока еще что-то не случится.

В голове туман все сгущается, я не верю в то, что мой муж такое учудил. Не хочется терять, все те чувства, что за эти шесть лет нажили. Но меня не спросили, хочу ли я делить любимого мужчину с чужой женщиной и их ребенком. Просто враз все обрушилось на мою голову. Не знаю, как жить теперь, но надо как-то найти себе место в этой жизни.

Отпрашиваюсь у заведующей. Впереди два выходных, на работу не нужно.

— Да, конечно, иди домой, — жалостливо хмурится Валентина Андреевна. Совет дает. — Видок у тебя… если за выходные лучше не станет, то больничный возьми, отдохни еще пару дней.

Пожалуй, воспользуюсь советом. Отдохнуть… кто бы мне дал. Вечером приедет муж из клиники, и все снова по кругу. А я уже не хочу этих разборок. И видеть предателя не могу. Тошнит от одной мысли, что счастье вот так вдруг закончилось. Умерло.

Брожу по городу, отмечая по привычке любимые места. В этом ресторане свадьбу с Гордеем гуляли… в этот кинотеатр иногда ходим по выходным. В этом парке меня Гордей на роликах учил кататься. Смеялись тогда… счастливые были.

Ветер поднимается, холодно. Будто хмурая погода прогоняет меня домой. Вхожу в квартиру без радости. Чужой вдруг стала. Утром еще уютная и родная, сейчас холодная. Не могу себе места найти, хожу по комнатам, прибираюсь. На работу торопилась и вещи оставила не на своих местах.

Телефон на столе звонит, по привычке отвечаю. Слышу заботливый голос Шилова в динамике.

— Родная, ты дома?

— Да… — оглядываюсь, будто удостоверяясь, что я дома.

— Я сегодня пораньше освобожусь. Поговорить нужно, — муж тяжко вздыхает. А мне невыносимо слушать его вздохи и голос.

Он предал…

Не хочу его видеть, и слушать оправдания.
— Не приезжай сегодня, — хриплю в трубку, сдерживая подступающие рыдания. — Я не хочу тебя видеть!

Он молчит, слышу только тяжелое дыхание. Потом тихо произносит:

— Хорошо. Как скажешь. Дам тебе немного времени… Но пойми, мне нужно все тебе объяснить.

— Объяснять тут нечего! — выпаливаю и отключаюсь.

Бросаю телефон на диван и валюсь рядом. Закрываю лицо руками, пытаясь остановить слезы, но они льются потоком. Боль обжигает изнутри, кажется, что сердце сейчас разорвется на части.

Вечер тянется бесконечно долго. Смотрю в окно, как город погружается в темноту, как зажигаются фонари и свет в окнах домов. Там, за этими окнами, кипит чья-то жизнь. Семьи ужинают вместе, смеются, делятся новостями. А я… я одна в этой холодной темной квартире, с разбитым сердцем и разрушенной жизнью.

Вспоминаю наши планы на будущее. Мы мечтали о детях, о большом доме за городом, о путешествиях. Все эти мечты рассыпались в прах, как карточный домик. Как же я могла так ошибиться в нем? Как могла не заметить ничего? Или просто не хотела видеть?

Завтра будет новый день. Потом пройдут выходные. Нужно будет встать, умыться, накраситься и пойти на работу. Снова улыбаться и делать вид, что все в порядке. А вечером снова вернуться в эту пустую квартиру и смотреть в окно, пока не усну от изнеможения. Но я должна это пережить. Должна найти в себе силы жить дальше.

Но не здесь. Нужно уехать на время. Куда?

Брожу по темной гостиной, трогая вещи, которые покупали вместе. Темнота становится невыносимой. Включаю свет. Ищу свой паспорт, забыв, что он в сумочке, которая висит на вешалке в прихожей. А я роюсь в ящике комода, перекладываю какие-то документы, пока не натыкаюсь на свидетельство о браке.

Память сразу перекидывает в тот день, когда поженились. Мы сказали «да», глядя в глаза друг другу. Первый супружеский поцелуй… первый танец… Свет счастья в глазах.

И тут же личико ребенка от этой женщины. Это точно сын Шилова. Мальчик похож на него.

Резко отбрасываю свидетельство в сторону, словно оно обожгло мне пальцы. Хватаю с полки семейный альбом. Листаю фотографии, задерживаясь на каждой, где мы вместе. Вот мы на море, загорелые и счастливые.

Вот мы в горах, обнимаемся на фоне заснеженных вершин. Вот мы на даче, жарим шашлыки с друзьями. На каждой фотографии мы улыбаемся, смеемся, любим друг друга. Неужели все это было ложью? Неужели он все это время притворялся?

Я захлопываю альбом и убираю его обратно на полку. Больше не могу смотреть на эти фотографии. Они причиняют мне слишком много боли. Едва сдерживаю желание разорвать снимки. Сажусь на диван и закрываю глаза. Нужно что-то решать. Не могу больше оставаться здесь. Не могу больше видеть эти стены, которые напоминают мне о счастливом прошлом. Не могу дождаться его объяснений.

Не хочу!

Решение приходит внезапно, когда собираю раскиданные документы обратно в ящик. На глаза попадается пластиковая папка с моим недавним наследством. Дядя умер год назад, оставив мне свою комнату в коммуналке. Восемнадцать квадратных метров. Своих детей у него не было. Мы с Гордеем все собирались поехать в коммуналку, нанять бригаду для ремонта, с ремонтом быстрее можно продать. Но так и не доехали. Времени не нашлось.

Я бы к маме поехала, давно не виделись. На время. Пока не приду в себя, пока не смогу принять решение, что делать дальше. Но отпуск нескоро, а мама живет далеко, у моря. Пока даже по телефону ей рассказывать не буду, что наделал ее любимый зять. Потом… а пока на выходные поеду в коммуналку, отлежусь, приду в себя.

Встаю с дивана и направляюсь в спальню. Собираю в сумку самые необходимые вещи, стараясь не смотреть по сторонам. Закрываю молнию, ставлю ее в прихожей. Включаю свет и возвращаюсь в гостиную. Вызываю такси, а потом с минуту сообразить не могу, что надеть.

Квартира, где дядина комната, на другом конце города. Мне это на руку. Шилов там меня искать не будет. Хоть он и сказал, что даст мне время остыть, но может заявиться домой среди ночи. Знаю я его. Будет переживать за меня. А может, не будет.

Глава 6

Желание снять обувь и пальто тут же пропадает. Откуда столько насекомых? Я про них совсем не думала. В нашей с Шиловым квартире такие монстры не водились. Вернее, в его квартире. Купил он ее до нашей свадьбы. В хорошем районе, почти в центре, поближе к клинике. Приличные соседи, которые никогда не доставляли беспокойства. Мы друг друга не замечали все эти годы.

А тут как-то все в одной квартире. Сейчас в коридоре шумно, будто разборки устроили, с дракой. Голосов больше стало. Наверное, гости пришли, с горячительным.

Трогаю дверь, вроде крепкая. Но на всякий случай ищу, чем вооружиться можно. Ни до чего дотрагиваться не хочется, все кажется таким старым и замызганным.

— Так, Арина, пора взяться за работу, — подбадриваю себя. Открываю шкафы, проводя ревизию. — Надо прибраться.

Нахожу пластиковое ведро, тряпку делаю из старой простыни. Выхожу за водой, когда крики меняют локацию. Теперь шумят в соседней комнате. Но уже не драка, а музыка и спор. Сильно пахнет табачным дымом. Я к такому не привыкла.

Выросла я в своем доме, на берегу Черного моря. Жили с мамой и бабушкой. Всегда чистота и уют, вкусно пахло выпечкой. Отца никогда не видела, и мама о нем не любила рассказывать. Бабушка называла его предателем, который поменял свою семью на чужую. Бросил меня, совсем малютку, и ушел к женщине, у которой был уже ребенок. Мальчик, кажется.

Вдруг подсознательно сравниваю свою ситуацию с той, давнишней. Как с копирки. Даже руки затряслись от неожиданности. Неужели я скопировала судьбу своей мамы? Но у меня нет маленькой дочки. Так что, не совсем похоже.

Возвращаюсь в комнату с ведром воды. Запах хлорки противно бьет в нос. Не знаю, сколько лет здесь не делали уборку, но, кажется, целую вечность. Тараканы при свете меньше бегают, я их стараюсь не замечать. Постепенно начинаю привыкать к ним и даже вырабатываю свою стратегию: сначала брызгаю хлоркой в места их скопления, потом вытираю, стараясь не размазывать.

Убираюсь долго, до позднего вечера. Соседи утихли, наверное, задремали. Надеюсь, до утра. В комнате становится немного чище, но до уюта еще далеко. Зажигаю настольную лампу, благо, она работает. Осматриваюсь критически. Мебель старая, обшарпанная, но целая. Кровать, стол, шкаф. На стенах обои в цветочек, выцветшие от времени. Под кроватью нахожу старые газеты. Давненько тут никто не убирался.

Решаю для начала переночевать здесь, а завтра буду думать, что делать дальше. Наверное, куплю средство от тараканов и буду с ними бороться до победного конца. Может, даже ремонт небольшой затею. В конце концов, это теперь мое наследство, и я должна о нем позаботиться.

Ложусь на кровать, не раздеваясь, накрываюсь старым одеялом. Вспоминаю Шилова. Как он сейчас? Наверное, сидит дома и смотрит телевизор. Или уже звонит моей маме? Интересно, что он ей скажет? Найдет ли оправдание своему поступку? Или просто свалит все на меня?

Но, скорее всего, еще не пришел с работы. Иначе бы уже названивал, не застав меня дома. Постоянно заглядываю в смартфон, отравляя себя обидой. Ему на меня совершенно наплевать?

Наконец телефон издает звук вибрации. Подхватываю его трясущимися руками. Но это не Гордей. Подруга вспомнила обо мне. Вика.

— Ты как? Мне сказали, что ты рано с работы ушла, — сразу нападает, оглушая слишком бодрым голосом. И вдруг будто сдувается. Не узнаю подругу. — Ариш… тут такое дело… не могу не сказать…

— Ну так говори, чего мнешься, — сразу подбираюсь. Интересно, какие новости мне подруга расскажет.

— В травматологию мальчик маленький поступил с переломом руки… и Гордей пришел, с той самой выдрой. Она орала, что он отец ребенка… Знаешь, я не поверила, но в карте у мальчика фамилия Шилов. Возможно, однофамилец и нет повода для беспокойства, но я решила предупредить…

— Он не однофамилец. Это правда, сын Шилова, — через силу выдаю правду. Все равно скоро все узнают. Слышу вздох Вики.

Вика молчит, переваривая новость. Слышно только ее сбивчивое дыхание.

Наконец она произносит:

— Ариша, мне так жаль. Я… я не знала, честно. Что теперь?

Что теперь? Этот вопрос сейчас эхом отдается в моей голове. Я не знаю, что теперь. Чувствую себя сломанной, преданной, обманутой. Как будто мир, который я строила шесть лет, вдруг рассыпался на мелкие кусочки.

Мне сейчас уютнее здесь, с тараканами и алкашами-соседями, снова орущими пьяные песни за стеной. Закутываюсь в одеяло, пытаясь согреть не только тело, но и душу. Я хочу спать. Не физически, а просто, чтобы пролетело время и все изменилось бы к лучшему.

Но тогда нужно в кому впасть. Так быстро все не закончится. Комкаю разговор с подругой, ссылаясь на усталость. Вика поспешно прощается, обещая любую помощь. Обычно мы подолгу разговариваем. Но не сейчас.

Пытаюсь уснуть, но постоянно тянусь к телефону, проверяя наличие звонков и время. Уже ночь. А Шилов так и не позвонил. Я не хочу с ним разговаривать, но постоянно жду звонка. А ему не до меня, похоже…

С каждой минутой осознание происшедшего проникает все глубже, отравляя меня изнутри. Неужели все это время я жила в иллюзии? Как он мог так поступить? И главное – зачем? Зачем врал, притворялся, играл роль любящего мужчины? В горле стоит ком, глаза жжет от слез, но я не позволяю им вырваться наружу. Не сейчас. Сейчас я должна быть сильной. Хотя бы для себя.

В голове проносятся обрывки воспоминаний: наши встречи, разговоры, совместные планы. Все теперь кажется фальшивым, натянутым. Я пытаюсь найти хоть какие-то признаки лжи в его словах, какие-то намеки на обман в его поведении. Но ничего не нахожу. Он был так убедителен, так искренен. Или я просто хотела верить?

Нет, я точно верила. Потому что считала Гордея самым честным мужчиной на свете. Гордилась им, любила… и люблю. Так быстро нельзя отвыкнуть от счастья. Оттого еще больнее, что больше не будет как прежде. Теперь всегда между нами будут стоять эта Марьяна и ее сын. Их с Шиловым ребенок.

Вот и сейчас он не со мной. Я чувствую, что он с ними. И я не знаю, что мне делать со всей этой ситуацией. Даже слез нет, застыло все комом внутри.

Глава 7

Шилов продолжает молчать. Только его тяжелое дыхание в трубке напоминает о том, что это он по ту сторону проводов.

– Я был на работе, Арин, где же еще? – как-то устало выдыхает он.

Я даже будто наяву представляю, как он проводит ладонью по изможденному лицу, на секунду возникает сочувствие, настолько въевшееся в мои заводские настройки, что даже в такой ситуации я его жалею. Вовремя опомнившись, встряхиваю головой и скалюсь, хоть и знаю, что он не увидит.

– Но по работе ли ты там был, Шилов? – усмехаюсь я ядовито, а сама ощущаю, как грудную клетку буквально рвет на части. Ребра ноют, и я тру кулаком по солнечному сплетению, но боль, зараза такая, не утихает.

– Сы… Мирон… руку сломал, так что мне пришлось задержаться.

– Ты хотел сказать, твой сын? – хмыкаю, уловив эту говорящую паузу. – Называй вещи своими именами, Гордей. Не тебе передо мной бисер метать.

– Арин, прошу тебя… Ты ведь не такая, ты у меня понимающая, должна…

– Я ничего тебе не должна, Шилов.

– Где ты? – переводит он тему и бросает резко, по голосу слышу, что злится. – Второй час ночи, я переживаю. Скинь адрес, я за тобой сам заеду.

– Поздно спохватился.

– Я только пришел домой, Арин, если бы ты предупредила…

Не даю ему договорить.

– С чего бы? Ты же меня не предупредил о своей сверхурочной работе, – вставляя словесные кавычки выплевываю я, едва не обмирая от собственного яда.

– Могла бы и сама написать, поинтересоваться, где муж, – цедит он, явно разозленный моим выпадом.

– Пошел ты к черту, Шилов!

Я бросаю трубку, не собираясь продолжать разговор. Достаточно он помотал мне нервы. Не стану позволять ему себя унижать, достаточно и того, что он мне изменил.

Зажмуриваюсь, когда к глазам подкатывают слезы, не хочу реветь. Закрываю уши руками, когда телефон продолжает трезвонить. Не знаю, как долго это длится, но догадываюсь отключить телефон только когда соседи из других комнат начинают стучать по батареям и орать на меня благим матом.

Я ложусь в кровать, которая скрипит подо мной так, будто вот-вот развалится, и на удивление засыпаю почти сразу. Так устала и вымоталась после уборки, что даже на раздумья сил не остается.

Кажется, что проходит всего ничего, не больше двух часов, как в себя прихожу, будто от толчка. В коридоре шумно, звучат женские визги, и я с тревогой приподнимаюсь на локтях. Вслушиваюсь в голоса и пытаюсь понять, что происходит.

А когда мне в дверь барабанят со всей силы, я не могу даже пошевелиться от ужаса, пока не слышу голос Гордея по ту стороны.

– Я знаю, что ты там, Арина. И не уйду, пока ты не откроешь, – упрямо громко говорит он, но я сижу на постели и не двигаюсь с места.

Кажется, даже не дышу. Надеюсь, что он уйдет. Глупо было с моей стороны надеяться, что он не поймет, где я, ведь знает о коммуналке. Но я всё же думала, что смогу хотя бы сутки побыть наедине с собой, без его давящего присутствия.

– Слышь, мужик, ты че борзый такой? — бычит кто-то на Гордея, и меня накрывает волной страха, когда я слышу следом звуки потасовки.

Подрываюсь с места и бегу к двери. Я, конечно, зла на мужа, но не хочу, чтобы его здесь покалечили. Особенно за его руки переживаю, он ими людей спасает. Буквально с того света вытаскивает.

– Заходи, – выдыхаю я, открыв дверь нараспашку.

Но Гордея, как оказалось, и спасать не надо было. Один из алкашей лежит на полу у стены и зло смотрит на Шилова. Тот же трясет кулаком и брезгливо морщится, но как только я открыла дверь, всё свое внимание переключил на меня. А спустя минуту мы остаемся наедине в моей комнате. Молчим, пока соседи шумно возмущаются творящимся беспределом.

– Собирайся, Арин, мы едем домой.

Гордей хмуро осматривает мои «хоромы» и кривится, а вот во мне играет упрямство. Даже злость как будто ширится.

– Не командуй. Я никуда не поеду, так что ты зря приехал. Что тебе нужно?

– Чтобы жена прекратила истерику и вернулась домой. Если так ты хотела показать мне, что и сама без меня прекрасно справишься, то плохая затея, Арин. Коммуналка – неподходящее для тебя место. Хочешь злиться на меня, злись, я всё понимаю. Но делай это в экологичной и безопасной обстановке. Дома.

В конце он буквально тоном припечатывает меня к полу и смотрит так сверху вниз, что я ежусь и отступаю от него на пару шагов.

Гордей снова приближается ко мне, но не касается, хотя явно пересиливает себя. Вот только чувствует, если только протянет свои лапы, тут же получит пощечину.

– Ты тоже собираешься там ночевать? – уточняю я, хотя понимаю, что вопрос глупый.

– Да. Это и мой дом тоже.

– Пожалуй, откажусь. Здесь останусь, меня такой ночлег вполне устраивает. Если это всё, то уходи. Не порть мои отношения с новоиспеченными соседями и больше не заявляйся нагло посреди ночи, пугая людей.

– Поигралась и хватит, Арин. Мы оба взрослые люди, неужели есть надобность так характер свой по-детски мне демонстрировать?

– По-детски? Несерьезно, так, что ли? – выплевываю я, ощущая, как обида становится только сильнее. – Окстись, Шилов, не весь мир крутится вокруг тебя. Ничего я тебе не пытаюсь доказать, я просто не хочу тебя видеть и слышать, жить с тобой под одной крышей! Неужели непонятно?!

Я едва ли не кричу, но вздрагиваю, когда слышу удар по батарее, соседи недовольны шумом. Гордей дергает головой и скалится на этот звук, но не реагирует. На меня смотрит неверяще.

– Хорошо. Сколько тебе нужно времени, Ариш? – вздыхает он вдруг и трет переносицу. – Понимаю, ты обижена, но дай мне хотя бы примерный срок, когда ты вернешься домой.

– Ты серьезно? – протягиваю я, не понимая, издевается ли он сейчас. – Какой еще срок? Я подаю на развод, ни о каком примирении и речи не идет.

Мне кажется, я попала в какую-то параллельную реальность, даже голова кружится от потрясения. Неверяще смотрю на мужа и пытаюсь понять, не стеб ли это. Но он предельно серьезен.

Глава 8

Пошутили? Его внебрачный сын — повод для шуток? А его мать? Что она значит для Шилова?

Вопросы жалят, как пчелы. Устало опускаюсь на шаткий диван. Тру ладонями горевшее лицо.

— То есть, для тебя ничего не изменилось… — я не спрашиваю. Просто констатирую факт. — А вот для меня весь мир перевернулся. Ты можешь это понять?

— Понимаю. Поэтому предлагаю перенести спектакль с истерикой в нашу с тобой квартиру. Нам нетрезвые слушатели ни к чему, — говорит так спокойно, будто ситуация не вышла из-под контроля. Будто все как прежде.

За стеной кто-то громко кашляет, а потом ругается матом. Вздрагиваю. Как подтверждение слов Шилова.

Спектакль с истерикой… Меня окутывает бессилие от того, что не могу донести до мужа, как мне сейчас плохо, что это не просто истерика по поводу сломанного ногтя или потерявшейся серьги. Мне жизнь сломали!

— Уходи, Шилов.

— Шилов? Не любимый, не Гордюша? — усмехается предатель. — Вот так, одним взмахом ты перечеркнула всю свою любовь ко мне?

Но в чем-то он прав. Ловлю себя на том, чтобы так назвать. По привычке, выработанной за долгие шесть лет.

Губы дрожат, а в глазах собираются слезы, которые я отчаянно пытаюсь сдержать. Не хочу показывать ему свою слабость. Но хочу, чтобы он видел, как сильно меня ранил.

– Просто уходи, – повторяю тише, стараясь говорить ровнее. – Мне нужно побыть одной. Мне нужно… понять, что вообще происходит.

Гордей пристально смотрит на меня, словно пытается прочитать мои мысли. В его глазах мелькает что-то похожее на сожаление, но тут же исчезает, сменяясь привычной маской непроницаемости. Он вздыхает, делает шаг назад и направляется к двери.

– Хорошо, – говорит он, уже стоя в дверях. – Я дам тебе время. Но помни, Ариш, я люблю тебя. И я уверен, что мы сможем все решить.

Дверь захлопывается, и я остаюсь одна в тишине коммунальной квартиры. В голове пусто, а в груди давит тяжелый ком обиды и разочарования.

"Я люблю тебя" – звучит как издевка. Как можно говорить о любви после всего, что натворил? Как можно так просто все отрицать, словно ничего и не было?

И как можно так легко меня бросить сейчас? Здесь?! Одну…

Обида набирает новый виток. Будто снова предал, оставив меня с алкашами и тараканами. Представляю, как он сейчас садится в теплую уютную машину и едет домой. Как входит в квартиру, в которую вложено столько любви и заботы. И где так хорошо…

— Ну все, хватит! — рычит от порога Шилов. — Я дал тебе время подумать. Собирайся, отвезу тебя домой. Потом в гостиницу поеду, устал, свалюсь скоро… раз уж так противен стал тебе.

— А ты к ней поезжай, — вскакиваю, ощущая прилив злости. Он даже нормально подумать не дает. — Чего тратиться на гостиницу?

Стоит, уперев руки в бока. Смотрит исподлобья. Зло усмехается. Потом качает головой и резко выдыхает. Типа, как я его достала.

— Соседи… я дико извиняюсь, — в дверном проеме возникает седая лохматая голова, с фингалом под глазом. — Раз уж вы въехали, просим к нашему незатейливому столу, отметим, так сказать, ваше прибытие на постоянное место жития. С вас литрушечка… если не жалко.

— Литрушечку?! Да у меня тут трагедия вселенского масштаба, а вы с литрушечкой! — распаляюсь еще больше, срываясь на крик. — Тоже мне, постоянное место жития! Да я здесь и дня не останусь!

Шилов переводит взгляд с соседа обратно на меня. В его глазах плещется смесь раздражения и усталости.

— Ариш, прекрати, пожалуйста. Хватит устраивать цирк. Ты же взрослая женщина. Поехали домой?

Сосед, оценив обстановку, аккуратно ретируется, бормоча что-то про незваных гостей и тяжкую долю. Шилов делает шаг ко мне, но я инстинктивно отшатываюсь.

— Не подходи! Ненавижу! Чтобы я тебя больше не видела! — кричу, захлебываясь словами.

Он останавливается, словно наткнувшись на невидимую стену. Смотрит несколько долгих секунд, потом разворачивается и ищет мою сумку. Собирает в нее вещи, которые успела вытащить.

— Я тебя здесь не оставлю. Нужно будет — свяжу и унесу. Давай уже не будем делать нервы.

— Ты уже сделал все, что нужно. Четыре года назад. И не трогай мои вещи! — выдираю сумку у него из рук. — Ты просто бездушное чудовище! Столько лет скрывать… ты думал, что я никогда не узнаю о твоем предательстве? На что ты надеялся? И любовницу свою притащил в клинику, чтоб ближе была? Или ты решил на две семьи жить? Интересно, когда ты ее с ребенком хотел у нас в квартире поселить?

— Арин, ты из мухи раздула целый дирижабль, — усмехается Шилов, поворачивая и седлая стул. — Работать в клинике Марьяна не будет, я уже принял меры. Я ее сюда не звал, и в планах видеться с ней больше не было. Никогда. Даже договоренность была — у нее своя жизнь, у меня своя.

— Ну да, заливай давай, что она для тебя ничего не значит, что вас ничего не связывает…

— Именно так. Я бы рассказал, как все произошло… но ты не услышишь. Ты накручиваешь себя, обиду раздуваешь. Нарочно меня отталкиваешь. Но для меня ничего не изменилось. Я как любил тебя, так и люблю. И жить я буду с тобой!

У меня в горле пересохло. Вижу маленький холодильник и иду к нему, ни на что не надеясь. Я туда ничего не клала, и вряд ли там есть что попить. Понятно, что ничего не нахожу, кроме пары устаревших консервных банок с какой-то рыбой.

Как нарочно, пить сразу так хочется, будто я посреди пустыни сижу. Голова раскалывается, а во рту противная сухость. Я чувствую себя ослабевшим зверем, загнанным в угол собственной яростью и болью. Шилов, словно хищник, выжидает, готовый наброситься в любой момент. Его слова о любви звучат как насмешка, издевательство над моими чувствами. Как он может говорить такое после всего, что произошло?

Я обхожу стол и останавливаюсь напротив него, глядя прямо в глаза. Пытаюсь найти в них хоть искру раскаяния, сочувствия, но вижу лишь привычное спокойствие и… решимость? От его взгляда становится не по себе. Сглотнув ком в горле, я выдыхаю:

— Знаешь, а ведь я тебе верила. Верила каждому слову, каждому взгляду. Ты был для меня всем миром. Как же я ошибалась…

Глава 9

Бегу в кухню, чтобы сделать глоток теплой затхлой воды. Иначе собственное горло лишит меня жизни. Нервный спазм всегда мучает меня внезапно, когда получаю поток стресса. Сейчас еще веселее станет, гипервентиляция нагрянет, а пакета под рукой нет.

— Куда? — ловит меня за руку Шилов. Рывком усаживает на стул и сует в руки бутылку с водой. Ждет, пока выпью несколько глотков. Потом достает целлофановый пакет из кармана. — Дыши, давай.

Прямо как фокусник, и зайца из шляпы сейчас достанет, лишь бы не оправдываться. Подготовился, паршивец. Но мне так плохо, что я даже благодарна ему за помощь. Могла бы предположить, что приступ накроет и взять с собой воду и пакет.

— Полегче? До машины дойти сможешь? И даже не возражай, я тебя в этом клоповнике не оставлю.

После слов Шилова меня чуть новый приступ паники не накрывает. Клопы? А почему нет. Если вызвать энтомологов, то они здесь наверняка всех представителей членистоногой и усатой фауны отыщут.

Бр-р-рр…

Но и возвращаться в дом, где прожила с предателем четыре года, тоже не в радость. Я еще вчера мечтала о ребенке, который родится у нас с мужем. Возможно, скоро. Никаких препятствий к зачатию нет, после выкидыша последствий не было, которые бы помешали.

Смотрю на мужа, который в скором времени может стать бывшим. Он повторяет свой вопрос.

Я киваю, чувствуя, как понемногу отпускает спазм. Шилов помогает мне подняться и, крепко держа за руку, подхватывает мою сумку, а потом выводит из квартиры. В голове роятся одни и те же мысли, смешиваясь в хаотичный вихрь.

Как я могла быть такой слепой? Как могла не замечать ничего подозрительного? Его слова о любви, о верности – все было ложью, тщательно продуманной игрой. И я, как наивная дурочка, верила каждому слову.

Спускаясь по лестнице, я стараюсь не смотреть на него. Чувствую его взгляд, но отворачиваюсь. Сейчас мне просто необходимо дистанцироваться, чтобы хоть немного прийти в себя. Каждый его жест, каждое слово вызывает во мне бурю противоречивых эмоций.

С одной стороны, я ненавижу его за предательство, за разбитые мечты. С другой – во мне еще теплится слабая надежда, что все это какая-то чудовищная ошибка, недоразумение.

В машине Шилов молчит, внимательно следя за дорогой. Я смотрю в окно на проплывающие мимо серые дома, не видя ничего. Все мои мысли поглощены вчерашним днем, когда я еще жила в счастливом неведении. Тогда я строила планы на будущее, мечтала о семье, о детях. А теперь все рухнуло в одно мгновение.

И мне в этот «Армагеддон» не верится. Не знаю, как все это принять и продолжить жить дальше.

Когда машина останавливается у моего дома, я машинально выхожу из нее. Шилов идет следом. У подъезда я останавливаюсь, не решаясь взглянуть ему в глаза.

— Спасибо, что привез, — еле слышно произношу я. — Нам больше не о чем говорить.

— Да, я обещал, что съеду в гостиницу. Пока не позовешь. Но вещи я могу взять? — Шилов играет ключами от машины, и я сосредотачиваюсь на брелоке. Пожимаю плечами.

Он принимает мой жест за согласие и открывает дверь подъезда, пропускает меня вперед. Возле лифта стоит чуть позади. Я чувствую спиной его взгляд, но не могу понять, каков он. Жалеет? Или осуждает за отчуждение? А может чувствует вину.

Он молча поднимается за мной в квартиру, и я иду вперед, словно автомат. Внутри все кажется чужим, словно я попала в декорации к фильму о моей жизни, который внезапно превратился в триллер. Шилов проходит в спальню, собирая свои вещи в спортивную.

Я стою в дверном проеме, наблюдая за ним, как за незнакомцем. Движения его аккуратны и точны, словно он боится что-то сломать или задеть. Но что еще можно сломать?

Собрав вещи, он выходит из спальни и останавливается напротив меня. В глазах его смесь вины и раскаяния.

— Я позвоню, — тихо говорит он.

Я отворачиваюсь, не желая видеть его страдания. Пусть страдает. Заслужил.

— Не надо, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Больше не надо.

Он вздыхает и, молча, выходит из квартиры. Я смотрю ему вслед, пока дверь не закрывается за ним. И тогда даю волю слезам. Они льются потоком, смывая остатки надежды, веры и любви. Я падаю на пол, обхватив голову руками, и рыдаю, рыдаю, рыдаю…

Время теряет свой смысл. Не знаю, сколько я просидела на полу, пока не зазвонил телефон. Нехотя поднимаюсь и, взглянув на экран, вижу – «Мама».

Придется взять себя в руки. Сейчас я меньше всего хочу выслушивать сочувствия и расспросы. Мельком замечаю время на дисплее. Шесть часов утра. Немудрено, что я как выжатый лимон.

— Да, мам, — говорю я, стараясь придать голосу бодрости.

— Доченька, как ты? Все в порядке? — голос матери звучит тревожно.

Это неспроста. Звонить рано утром, чтобы узнать, как я себя чувствую? Мама не ясновидящая. Наверное, Шилов рассказал, что ее доченька сошла с ума и не хочет принимать ужасающий факт, что у ее любимого зятя есть наследник на стороне.

И тут я понимаю, что не смогу притворяться. Не смогу скрывать от нее боль и отчаяние.

— Мам… мне плохо, — выдыхаю я и снова начинаю плакать.

— Что случилось, милая? Говори! Я приеду!

— Он… он мне изменил, мам, — всхлипываю я. — Все кончено…

И дальше я рассказываю ей все, опуская некоторые подробности. Мама слушает молча, не перебивая. Только изредка слышу ее тяжелые вздохи. Когда я заканчиваю, она говорит твердым голосом:

— Я буду через несколько часов. Не плачь, доченька. Мы все переживем. Мы сильные.

И я знаю, что она говорит правду. Мы сильные. Мы справимся. Вместе.

Собрав остатки сил, иду в ванную и умываюсь. Смотрю на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, опухшие от слез глаза. Но в них уже нет той бездны отчаяния, что была раньше. Там появляется искра – искра надежды на то, что жизнь продолжается. И я смогу снова быть счастливой. Пусть не сейчас. Пусть не завтра. Но обязательно смогу.

И тут предательская мысль — а где сейчас Шилов? Действительно ли заселился в гостиницу, и отсыпается там? Или нежится в кровати Марьяны?

Глава 10

Я отгоняю все болезненные мысли прочь, как назойливых мух. Хватит! С меня достаточно его. Пора думать о себе. Нужно привести себя в порядок, убраться в квартире, приготовить что-нибудь к приезду мамы. И главное – не дать волю жалости к себе. Я сильная, я справлюсь.

Первым делом решаю принять душ. Горячие струи воды смывают с меня не только грязь, но и, кажется, часть боли. Под душем я представляю, как смываю с себя всю ложь, предательство и разочарование. Выхожу из ванной обновленной, с ощущением, что начинаю новую жизнь.

Но на этом все, сил не хватает на дальнейшие действия. Я просто падаю в кровать и засыпаю. Потом подумаю, как жить дальше. В планах пока проснуться и встретить маму в аэропорту.

Мама приезжает после полудня. Сама. Я проспала все на свете. И мне ужасно стыдно, что мама тащила свои неподъемные сумки сама.

— Мамочка, прости… Будильник забыла поставить, — тру воспаленные глаза и виновато улыбаюсь.

— Не страшно, есть же такси. Как ты, детка?

Пожимаю плечами. Мне скоро тридцать, а я все еще мамина детка. Так приятно.

Она обнимает меня крепко-крепко, как в детстве, и я снова плачу, но это уже другие слезы. Слезы облегчения и благодарности. Мама готовит запоздалый обед, убирается в кухне, а я просто сижу рядом и рассказываю ей о своих планах на будущее. О том, что хочу сменить работу, пойти на курсы английского, заняться танцами. Обо всем, что поможет мне отвлечься и начать жить заново.

Мама странно реагирует на мои планы. Не радуется, не поддакивает. Не говорит — ты молодец, доченька, так и надо, нельзя опускать руки. Она хмурится, что делает довольно редко. Сжимает губы так, что их не видно становится.

Вечером мы сидим на кухне и пьем чай. Мама рассказывает мне о своих новостях, о соседях, о работе. Ее обыденные рассказы возвращают меня в реальность, помогают забыть о вчерашнем дне. Я смотрю на нее и понимаю, что у меня есть все, чтобы быть счастливой. У меня есть мама и бабушка, друзья, работа и, главное, у меня есть я сама.

— Мам, проблемы? — спрашиваю, замечая странные взгляды. — Что-то случилось?

— Твои проблемы, они же и мои… — мнется мама, и не смотрит в глаза. — Знаешь, сгоряча рубить... это очень плохо. Я тоже была молодой и гордой, не умела прощать... и осталась без любимого мужчины и тебя без отца оставила…

— Ясно. Собираешься оправдывать Шилова? — сразу ерошусь, не по вкусу мне такие вот разговоры. — Мамуль, у меня никто без отца не останется, детей мы не нажили… А что касается любимого мужчины… Гордей предал меня. У него другая женщина, и ребенок от нее.

— И что? Он четыре года оставался с тобой, вы любили друг друга… А теперь ты его выставила вон одним взмахом руки. Даже объясниться не дала. А знаешь, что будет дальше?

— Нет, и знать не хочу…

— А я все равно скажу! Ты выть будешь ночами. Потому что любовь твоя никуда не делась. Ты будешь грызть себя, жалея, что прогнала его… Как я жалею, столько лет… Ты такая же, как я! Потерять человека просто, а вот вернуть иногда невозможно. Я до сих пор люблю твоего отца, но поздно, назад не вернуть… Сейчас, когда я уже женщина с жизненным опытом, так сгоряча не рубила бы, хотя бы попробовала простить. Дала бы оправдаться. Иногда нужно прятать свою гордость куда подальше.

— И потом жить, зная, что твой любимый мужчина предатель? Ты на чьей стороне, мам? — обида вдруг душит, будто и она предает меня сейчас.

— Да на твоей я стороне. Ты моя единственная доченька, моя кровиночка… частичка моего любимого мужчины, с которым я быть не могу. Назад же не вернешься… А я все ждала, когда ты меня новостью обрадуешь, что вы с Гордеем ребеночка ждете, а вы… Вот потом вспомнишь мои слова, потому что другого мужчину ты не полюбишь. Ты же как я, один раз полюбила и на всю жизнь.

Мама встает из-за стола и убирает посуду, вздыхая тяжко. Гремит в раковине чайными чашками, не признавая посудомоечную машину. Трет каждую посудинку губкой с содой, сто раз ополаскивает. Пытается успокоиться. Она у меня такая чувствительная, все очень близко к сердцу принимает.

— Если бы Гордей тебя не любил, то давно бы ушел к сыну и той женщине. А ты сама все разрушаешь, как ураган. Не он, а ты.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы мама не увидела, как наворачиваются слезы. Но она же мама, она все видит.

— Не говори так, мам. Ты же знаешь, каково это — чувствовать себя использованной. Он обманывал меня четыре года! Не мог просто сказать? Зачем скрывать?

— Может, боялся тебя потерять? — тихо говорит мама. — Ты ведь у нас с характером. Может и зря скрывал, правда же как шило, все равно вылезла.

Я молчу. Боялся потерять? А не боялся потерять мое уважение? Мою любовь? Мою веру в него?

Ночью не сплю. Мамины слова эхом отдаются в голове. А что, если она права? Что, если я совершила ошибку, поддавшись эмоциям? Но как можно простить такое предательство? Как можно жить с человеком, который обманывал тебя годами?

В голове крутятся обрывки воспоминаний, моменты счастья и сомнений. Я вспоминаю его глаза, его улыбку, ласковые прикосновения. Вспоминаю, как он говорил, что любит меня. Неужели все это была ложь?

Я немного остыла и уже не очень верится, что все это было ложью. Возможно, мама права.

Утром, после бессонной ночи, я чувствую себя разбитой. Но в голове появляется мысль. Слабая, робкая, но она позитивная. Я должна поговорить с ним. Выслушать его. Дать ему шанс объясниться. Даже если не смогу простить, я должна знать правду.

Набираю его номер. Гудки кажутся бесконечными. Он берет трубку. Его тихий, усталый голос возвращает меня в реальность. Сомнения вновь одолевают. Уже хочу сбросить вызов, как слышу любимый голос.

— Да, Ариш?

— Гордей, нам нужно поговорить.

Глава 11

— Гордей, нам нужно поговорить, — говорю, слегка запинаясь.

— Поговорить… о чем?

— Я готова тебя выслушать…

— Я рад, что ты созрела, наконец, — слышу усмешку и покрываюсь мурашками. Странная тоска накрывает. — Но не по телефону.

— Конечно не по телефону. Предлагаю встретиться в кафе, в котором мы…

— Извини, любимая, не смогу, — сразу обрывает меня. Холодок пробегает по спине. У него сегодня выходной, а он не может встретиться. Сразу картинки нехорошие лезут в голову. — Я не в городе. Ты забыла, я на этих выходных должен был ехать на конференцию, в пансионат. Начало через час, так что…

— В пансионат… Точно. Совсем из головы вылетело, — растерянно говорю, чувствуя, как надежда тает, словно утренний туман.

Конференция. Какая глупость! Я зациклилась на своем горе и совсем забыла о его работе. А может, и не забыла, просто не хотела вспоминать, ища поводы для обиды.

— Ариш, я понимаю, тебе сейчас тяжело. Но я не хочу терять тебя. Давай поговорим, когда я вернусь? В понедельник вечером? Обещаю, я все объясню. Честно.

Его слова звучат искренне, но сомнения все еще гложут меня. Боюсь поверить, боюсь снова разочароваться. Но что-то внутри подсказывает, что нужно дать ему этот шанс.

— Хорошо, — тихо отвечаю. — В понедельник вечером. В восемь. В нашем кафе.

Кладу трубку, чувствуя облегчение и тревогу одновременно. Впереди два дня ожидания, два дня мучительных размышлений. Но я хотя бы сделала первый шаг. Дала ему шанс объясниться. А что будет дальше, покажет время.

Мама не дает мне впадать в уныние. Она настроена посетить сегодня как можно больше музеев, и я ее личный гид. Сначала просто сопровождаю ее, хожу по залам и рассматриваю экспонаты и картины, не испытывая удовольствия. Но постепенно окунаюсь в позитивную атмосферу.

— Раз уж я выбралась из своего болота, то нужно сполна напитаться искусством. Здесь душа отдыхает, — мама обводит взглядом почти пустой зал, картины на стенах и блаженно вздыхает.

Искусство лечит, это правда. Завораживающие полотна, древние артефакты, скульптуры, застывшие во времени, – все это ненавязчиво отвлекает от личных переживаний. Я начинаю видеть мир вокруг, а не только свои страхи и подозрения. Мама, заметив мою перемену, улыбается и шепчет:

— Вот видишь, как полезно иногда отвлечься.

И я соглашаюсь с ней, хотя бы на мгновение забывая о тяжелом грузе на сердце.

Вечером, уставшие и довольные, мы возвращаемся домой. Мама засыпает моментально, а я еще долго ворочаюсь в постели, не в силах уснуть. В голове роятся мысли о предстоящей встрече с мужем.

Какими будут его объяснения? Смогу ли я поверить ему? Что, если мои худшие опасения подтвердятся? Чтобы хоть как-то успокоиться, я беру в руки книгу, но буквы расплываются перед глазами. В итоге просто смотрю в потолок, пытаясь прогнать навязчивые образы.

В понедельник не могу подняться по будильнику. Три бессонные ночи измотали меня, сил хватает только на то, чтобы позвонить начальнице и сказать, что заболела. Сплю дальше с нечистой совестью. Из-за Шилова приходится лгать, а я этого не люблю делать.

День проходит в таком же режиме – вялые попытки отвлечься и безуспешная борьба с тревогой. Я стараюсь заниматься обычными делами: готовлю ужин, стираю вещи, смотрю фильм с мамой. Но все это делается механически, без души. В глубине души пульсирует только одно – понедельник, восемь вечера, наше кафе.

Сто раз уже пожалела, что пошла на поводу у мамы и решилась на этот разговор. Ничего хорошего из этого не выйдет, чувствую. Он не сможет перечеркнуть прошлое. Из нашей жизни не исчезнет Марьяна и этот малыш.

Я же не тупая, знаю откуда берутся дети. И тут явно не суррогатное материнство. И никто не выкрал биоматериал Шилова, чтобы его сын родился. Здесь близкий контакт с другой женщиной. Чувства к ней, может даже такие же, какие он ко мне испытывал.

— Да хватит уже мучить себя, доченька, — мама отбирает у меня рубашку Гордея. Даже не замечаю, как стою столбом возле стиральной машины, пытаясь собрать вещи в стирку. — Надо поговорить, а то так и будешь копаться во всем этом. Знаешь, как говорят? Не так страшен черт, как его малюют.

— А если этот черт еще страшнее, чем его малюют? У меня мурашки, мам… я хочу уснуть и проснуться пять лет назад. Вот как раз в тот день, когда мы в кафе праздновали с любимым первую годовщину со дня свадьбы… Такая любовь светилась тогда в глазах Гордея… Эх-хх…

Наступает долгожданный вечер. День тянулся мучительно долго. Каждая минута кажется вечностью. Я несколько раз меняю наряд, не зная, что надеть. Хочу выглядеть хорошо, но не слишком вызывающе. Хочу, чтобы он увидел, что я сильная, но в то же время нуждаюсь в его поддержке. В итоге выбираю простое черное платье и туфли на небольшом каблуке.

Ровно в восемь я захожу в кафе. Он уже ждет меня за нашим столиком. Взгляд у него виноватый и одновременно любящий. Сердце бешено колотится в груди. Начинаю понимать, что вне зависимости от того, что он скажет, я уже сделала свой выбор. Я хочу дать ему шанс. Хочу верить.

Он встает, чтобы обнять меня, но я отстраняюсь, жестом приглашая его сесть. Мне нужно, чтобы между нами было пространство, чтобы я могла видеть его реакции, читать между строк. Заказываем кофе, и повисает неловкое молчание. Я жду, когда он заговорит. Но он молчит, кажется, собирается с духом, будто готовится к исповеди.

— Ариша, я хочу, чтобы ты поняла — у меня и в мыслях никогда не было изменять тебе, просто… Та ночь была сложной. Безумно. Катастрофа, раненых привозили так много, что… а душа рвалась к тебе…

Гордей тянет ко мне свои руки, пытаясь ухватить мои пальцы. Убираю руки под стол. Я пока не готова к тактильному контакту. Закусываю губу, чтобы не вырвалась обида при упоминании «той» ночи. Она принесла только боль. Я тогда потеряла не только своего малыша. Но об этой утрате я знала и с годами боль притупилась.