После измены. Я вернулся за тобой, жена!

1

– Ты же хотела второго ребенка, Полин, с чего вдруг спираль? – хмурится гинеколог и по совместительству моя школьная подруга Ева.

– Муж против второй беременности, – отвечаю я и мотаю головой. – Говорит, что Алине всего три года, еще бы годика два-три подождать, пока она в школу пойдет. Да и мне на работу выходить с декрета вот-вот.

Не знаю, кого сейчас стараюсь убедить, что спираль – это то, что мне нужно. Себя или подругу.

В груди ворочается неприятное чувство, от которого всё жжет и пылает, и я сглатываю, пряча от подруги потерянный взгляд. Она слишком проницательна и поймет, что мне эта идея не по душе.

– Три-четыре года, как по мне, отличная разница между детьми. Да и твой Егор хорошо зарабатывает, неужели в деньгах дело?

– Нет.

Качаю головой, так как финансы – не та часть быта, которая остро стоит во главе угла. Муж и правда хорошо зарабатывает, просто в последнее время ходит постоянно хмурый, часто задерживается на работе и почти не разговаривает со мной.

Меня накрывает отчаянием, когда я вспоминаю, что еще год назад это он уговаривал меня завести второго ребенка. А что изменилось теперь, остается для меня загадкой.

Каждый день я жду его прихода с работы, накрываю на стол вкусный ужин и пытаюсь заговорить о второй беременности. Но он всё воспринимает неожиданно в штыки. Злится, словно я из раза в раз ковыряю его кровоточащую рану.

– Ты уверена, что у вас всё хорошо, Полин? Ты сама не своя, выглядишь бледной и какой-то измученной.

– Д-да, – заикаясь, говорю я и киваю для подтверждения.

Подруга мне не верит, замечает смену эмоций на моем лице, но не настаивает, с допросом не пристает. Отвлекается на сообщение в почте и улыбается.

– Твои анализы пришли, Полин. Если всё хорошо, сегодня спираль тебе и поставим. Так, что тут у нас…

Она задумчиво клацает по тачпаду и прищуривается по привычке, хотя зрение у нее идеальное.

Я же отвожу взгляд к окну и радуюсь хотя бы тому, что не привела сюда с собой дочку. Благо, что невестка, жена моего брата Оля, согласилась с ней посидеть.

С тех пор, как брат умер полгода назад, она сама не своя, и на плаву ее держит только собственная беременность. Уже почти девятый месяц, ей рожать вот-вот, и я стараюсь поддерживать ее, как могу. И финансами, ведь она теперь вдова и будущая мать-одиночка, и продуктами, и моральной поддержкой.

Муж против, чтобы я с ней контактировала. Недолюбливает ее еще с тех пор, как мой брат женился на ней. Я же всё равно нарушаю его запрет, ведь Оле сейчас непросто, она носит под сердцем ребенка моего брата, моего родного племянника, и ей совершенно некому помочь.

В сердце снова возникает глухая тоска, и я пытаюсь заглушить ее другими мыслями. Часто моргаю, чтобы не расплакаться, ведь ДТП, унесшее его жизнь, было настолько неожиданным, что отголоски боли долетают до меня до сих пор.

– ВИЧ, сифилис, гепатиты B и C отрицательны, – говорит в это время подруга Ева, а я не особо вслушиваюсь.

И без того на все сто процентов уверена, что анализы на ЗППП чистые. Муж был моим первым и единственным мужчиной, так что вероятность заразиться чем-то у меня нулевая.

– Ммм, – вдруг странно протягивает Ева и замирает, неотрывно глядя в экран.

В ее глазах мелькает непонимание, озадаченность. Она даже придвигается на стуле ближе к экрану, чтобы рассмотреть результаты моих анализов ближе.

– Что-то не так? Пониженный ферритин?

Я вздергиваю бровь, предположив, что у меня нехватка витаминов, но это норма, так что, в отличие от подруги, я не сильно переживаю. Пропишет мне что-нибудь, и я пропью курс.

– Полин, – шепчет странно мое имя Ева и медленно оборачивается ко мне, разглядывая каким-то не то озадаченным, не то сочувствующим взглядом.

– Что там? – сразу же напрягаюсь я, чувствуя подвох.

И не зря.

– Полин, ты только не обижайся за мой вопрос, но я спрашиваю тебя сейчас не как подруга, а как твой гинеколог.

Постановка вопроса мне уже не нравится, но я молча киваю и чувствую внутреннюю тревогу, которая лишь нарастает, пока Ева подбирает слова. Мнется, видно, что ей неприятно говорить со мной об этом.

– Скажи, ты уверена, что твой Егор тебе не изменяет?

– Ч-что? – выдыхаю я, заикаясь, так как вопрос настолько неожиданный, что загоняет меня в угол.

Я нервно провожу языком по нижней губе, суетливо мну сумку, которую так и не выпустила из рук. Сжимаю бедра и ерзаю на стуле, не зная, что ответить.

Еще полгода назад я могла бы возмутиться даже предположению, что муж может быть мне неверен, а сейчас я просто опускаю взгляд и едва не плачу.

Конечно, это всё только мои подозрения, ведь Егор, кроме задержек на работе, больше поводов сомневаться в нем не дает. Телефон никогда не прячет, пароль не меняет, на стол ставит его экраном вверх и в душ с собой не забирает. Я всегда могу спокойно залезть в его смартфон, и она даже против мне ничего не скажет.

А задержки на работе не такая уж и причина думать, что муж гуляет, когда он – востребованный нейрохирург, который регулярно проводит сложнейшие операции.

– Ув-верена, – все-таки отвечаю я, когда молчание с моей стороны затягивается, а подруга продолжает смотреть на меня внимательно в ожидании ответа.

– Хорошо, – кивает она. – Давай тогда я дам тебе направление, ты сдашь дополнительно ПЦР. Есть вероятность, конечно, что показатели антител дали ложноположительный результат, но я всё равно хочу убедиться. Это не шутки.

– Какие антитела и на что, Ев? – еле-еле разомкнув губы, спрашиваю я у нее, а сама замираю, задерживая дыхание.

Меня никак не отпускает нехорошее предчувствие беды, и я лихорадочно вслушиваюсь в слова подруги.

– У тебя иммуноглобулин М на лимфогранулему венерическую положительный. Один и три.

– Лимфогранулема? Это что-то простудное?

До меня медленно доходит. Я не врач и оттого сейчас соображаю не так быстро, как Ева. Слово венерическая, конечно, смущает, но я неверяще дергаю уголком губ. У меня ведь не может быть ничего венерического. Исключено.

2

– Да. Хламидиоз передается половым путем.

Мне будто пощечину отвешивают. Я отшатываюсь и прикрываю ладонью рот, пытаясь осознать слова подруги. Если это правда… то заразиться я могла только… от мужа.

– Этого не может быть, – шепчу я, и в груди все болезненно сжимается, так, что трудно дышать. – Ева, это какая-то ошибка. У меня не может быть ничего такого…

Не могу даже произнести это слово вслух. Хламидиоз. Венерическое заболевание. У меня, которая за всю жизнь была только с одним мужчиной.

– Полин, ты не паникуй, – Ева протягивает руку и сжимает мою ладонь. Холодную, влажную от пота. – Это может быть ложноположительный результат. Такое бывает, хоть и редко. Антитела иногда дают перекрестную реакцию.

– Д-да? – всхлипываю я и судорожно киваю, цепляясь за эту соломинку как утопающий.

Конечно, это ошибка. Обязательно ошибка. Не может Егор мне изменять, просто не может. Мы вместе восемь лет, у нас дочка, мы планировали второго ребенка... Да как я даже подумать о таком могла?

Стоп. Планировали. Не планируем, а планировали – я сглатываю ком в горле. Я, кажется, самой себе боюсь признаться в мыслях, которые давно уже меня съедают изнутри.

– Не паникуй, я тебя прошу, – голос Евы теперь становится успокаивающе равнодушным. И от этого тона мне, кажется, становится чуть легче.

Нет, сейчас нельзя думать о худшем. Все будет хорошо, не может быть иначе. Мой Егор не мог так поступить, это абсурд.

– Ты сейчас спокойно сдашь ПЦР, – продолжает Ева, выписывая направление. – И завтра мы будем знать точно. Прошу не накручивай себя раньше времени.

– Х-хорошо, – выдавливаю я и встаю на ватных ноги.

В голове шумит, перед глазами всё плывет, и я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть. Ева вскакивает, придерживает меня под локоть.

– Полин, тебе нехорошо? Ты можешь остаться, посиди тут, пока не успокоишься.

– Нет, всё в порядке. Просто... голова закружилась. У меня бывает.

Вру. Ничего не в порядке. В груди разрастается паника, которую я изо всех сил пытаюсь задавить. Что если тест будет положительным? Что я буду делать? Во что превратится моя жизнь?

Выдавливаю из себя улыбку и стараюсь выглядеть бодрее. Пока Ева не перестает хмуриться.

– Спасибо за помощь, – говорю я и торопливо выхожу из кабинета. Сейчас под пристальным взглядом подруги мне находиться невыносимо.

Коридор поликлиники кажется бесконечным, под ногами качается пол, и я иду, придерживаясь рукой за стену. Мимо проплывают лица других пациентов, я вижу их, но как будто не различаю.

Уже зайдя в процедурный кабинет осознаю, что нервно смяла направление в кулаке. Осторожно расправляю его и отдаю медсестре.

Медсестра чуть хмурится, потом пожимает плечами. Берет измятое направление и сразу же принимает деловитый вид.

Во время процедуры она что-то щебечет про погоду, а я машинально киваю, не вслушиваясь. В голове вместе с сердцебиением стучится только одно слово: ложноположительный, ложноположительный, ложноположительный…

Когда я, наконец, выхожу на улицу из душной больницы, меня обдает холодным ветром, и я, кажется, начинаю понемногу приходить в себя. Хотя руки все еще обдает нервной дрожью..

Так, нужно забрать Алину.

Достаю телефон и непослушными пальцами пытаюсь попасть в контакт Оли.

– Алло, Оль, – стараюсь, чтобы голос звучал бодро. – Я уже всё, еду за Алинкой.

– Ой, Полин, мы сейчас не дома, – в трубке слышится её виноватый голос. – Меня срочно вызвали на работу. Какие-то документы по больничному нужно было заполнить, до декрета же считанные дни остались.

Оля работает медсестрой в той же больнице, где Егор. Именно там они и познакомились с моим братом – он привозил туда пациента после аварии.

– Не переживай, – говорит она. – Я с Алинкой в ординаторской сижу, она мультики на планшете смотрит. Приезжай прямо в больницу, хорошо?

– Конечно, уже еду.

Вызываю такси и откидываюсь на заднее сиденье. Закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Это всё ерунда. Сейчас заберу дочку, поедем домой, приготовлю ужин. Егор придет с работы, мы поужинаем всей семьей, как обычно. Всё будет хорошо.

Но в моей уверенности уже пробита брешь.

Вспоминаю последние месяцы: Он стал отстраненным, холодным, отказывается обсуждать второго ребенка, раздражается по пустякам. А что если все-таки…

Нет. Гоню от себя эти мысли. Не может быть. Мы же любим друг друга. Любим...

Или любили?

Больница встречает меня запахом дезинфекции и лекарств. От этого запаха мутит, и я сглатываю подступающую тошноту. Набираю Олин номер – не отвечает. Еще раз – снова тишина.

Может, телефон на беззвучном режиме оставила. Решаю дойти до ординаторской медсестер. Иду по знакомым коридорам – бывала здесь не раз, когда приезжала к Егору.

Ординаторская оказывается пустой. Только на столе стоит недопитая кружка чая – еще теплая. Значит, Оля где-то рядом. Может, к Егору зашла? Его кабинет в соседнем крыле, на третьем этаже.

Поднимаюсь по лестнице, и с каждой ступенькой сердце бьется всё сильнее. Не от физической нагрузки – от предчувствия. Того самого, мерзкого, липкого, от которого хочется развернуться и убежать.

Коридор третьего этажа тихий, полупустой. В конце – кабинет Егора. Дверь приоткрыта, и оттуда доносятся голоса. Его голос и... Чей-то еще, очень знакомый…

Подхожу ближе, и сердце замирает от того, что я слышу.

– Сколько можно это скрывать? – Олин голос звучит напряженно, почти умоляюще. – Егор, так больше нельзя. Если ты ей не расскажешь, я сама ей всё расскажу!

3

– Сколько можно это скрывать? – Олин голос звучит напряженно, почти умоляюще. – Егор, так больше нельзя. Если ты ей не расскажешь, я сама ей всё расскажу!

Меня бросает в жар, потом в холод. Ладони мгновенно покрываются испариной, а в ушах начинает звенеть. Прислоняюсь к стене, чтобы не упасть, и изо всех сил вцепляюсь пальцами в холодную штукатурку.

Сердце колотится так сильно, что чуть не выпрыгивает из груди, а я цепенею и кручу в голове любые возможные причины такого странного разговора. Конечно, сначала предполагаю худшее, но встряхиваю головой и нервно переминаюсь с ноги на ногу.

– Хватит уже истерить, – голос Егор сухой и немного злой, словно разговор на повышенных тонах проходит уже давно, и он порядком устал от Ольги.

Я не удивлена его реакции. Он всегда недолюбливал жену моего брата, был категорически против, чтобы я поддерживала с ней общение, так сейчас удивлению моему нет предела. Даже не знала, что им есть о чем поговорить, кроме работы.

И это напрягает. Сильно. Внутри скручивается спиралью тревога, и я не решаюсь войти, хотя то, что подслушиваю, и выглядит жалко.

– Хватит затыкать мне рот! – шипит Ольга, совершенно не соблюдая субординацию. Ни как его подчиненная, ни как жена погибшего шурина.

Слышу, как она всхлипывает, когда мой муж стучит кулаком по столу. Даже я вздрагиваю, не люблю, когда он в таком взвинченном состоянии.

– Как ты не понимаешь, Егор, – жалобно продолжает Ольга. – Я так больше не могу… Я ведь женщина, мне помощь нужна… У меня и нет никого…

В сердце колет от жалости к ней, ведь она права. Только я и помогаю ей, ведь ее родители давно мертвы, как и мой брат, а ей со дня на день рожать.

На губах возникает улыбка, когда я думаю о том, что от моего родного человека осталось продолжение, которое я смогу взять на руки уже через месяц. Глупая я, и почему решила, что между моим мужем и Ольгой что-то есть?

Это подруга-гинеколог меня накрутила, а ведь тест наверняка показал ложноположительный результат. Ну и дурой же я выглядела бы, если залетела в кабинет к Егору и устроила скандал, подозревая и его, и свою невестку в предательстве.

Успокоившись, всё равно снова хмурюсь. Они ведь от меня что-то скрывают, но в этот раз в сердце поселяется страх. Что дело в здоровье Ольги. Или что с малышом что-то не так, и они не хотели меня расстраивать.

Уже хочу было войти, чтобы вытрясти из них ответы на свои вопросы, как вдруг замираю, услышав продолжение.

– Она всё равно рано или поздно узнает, от кого я на самом деле беременна, Егор. Или ты хочешь, чтобы я родила и обманывала ее, что мой ребенок – это сын ее брата?!

Ольга чуть ли не кричит, а вот я цепенею. Тело будто деревянным становится.

Я неверяще качаю головой и коротко рвано выдыхаю, не понимая, точно ли я не ослышалась. Выходит, моя невестка беременна не от моего брата? Но… как же так…

Брат ведь за пару месяцев до своей смерти так радовался тому, что он наконец станет отцом. Они ведь женаты были давно, но все эти годы забеременеть у Ольги не получалось. Не знаю, в чем было дело, они оба проверялись, но нам о результатах ничего не сказали.

Так что когда брат сообщил нам радостную новость, я была на седьмом небе. А уж когда он умер, у меня и было только одно облегчение. Что в память о нем останется его сыночек. Его кровиночка.

Я даже мечтала, что ребенок будет похож на него, как две капли воды, станет утешением и для наших с братом родителей. А теперь, когда реальность разбивается на осколки, я потерянно прислоняюсь к стене и смотрю в никуда пустым разочарованным взглядом.

Из меня будто кусок души вырывают с силой, оставляя после себя одно лишь разочарование.

– Это будет для нее ударом, как ты не понимаешь, Ольга?! – рычит на мою невестку Егор, а я с горечью усмехаюсь.

Муж прав. Это и есть для меня удар. Вот только гораздо хуже, что все эти месяцы я жила пустой надеждой, и теперь мне куда больнее столкнуться с реальностью, от которой просто-напросто тошнит.

– А для меня это всё не удар? Мне рожать через месяц, а ты всё никак не можешь решить вопрос. Почему ты о ней думаешь, а обо мне нет? – плачет Ольга, и я сильнее скукоживаюсь.

– Полина – моя жена! Мать моего ребенка! И они для меня всегда будут в приоритете, я тебя об этом с самого начала предупреждал.

Прикрываю ненадолго глаза, надеясь, что всё это плод моего воображения, что каждое предложение невестки можно объяснить как-то иначе, не связывая ее с моим мужем, но… нет.

– Мой ребенок не будет расти без отца, Егор! – истерично кричит Ольга, ее задевают слова моего мужа. – Разводись, или я сама…

Она всхлипывает, не договаривая, а затем я слышу шум. Словно со стола упали стопки бумаг, а затем что-то перевернули.

– Закрой рот, Ольга. Если хоть одна душа узнает, что я отец, вылетишь из больницы

с волчьим билетом!

Зажмуриваюсь.

Больше нет возможности обманывать себя. Ведь признание, от которого у меня всё внутри переворачивается, озвучено.

Отец… Отец….

Мой муж и Ольга…

В груди что-то обрывается и падает вниз, в пропасть. Я закрываю рот ладонью, чтобы не закричать, не всхлипнуть, не выдать себя. Мир вокруг начинает расплываться, дробиться на осколки. Каждое приглушенное слово, которое я впитываю, будто удар в сердце.

– И это всё, что тебя волнует, Егор? Чтобы дорогая Полиночка не расстроилась? – ядовито продолжает наседать на него Ольга. – Она всё равно рано или поздно узнает! Уже узнала… С горечью думаю я и резко хватаюсь за ручку двери, не давая себе передумать.

4

– Она всё равно рано или поздно узнает! Думаешь, не подаст на развод?

Уже узнала… С горечью думаю я и резко хватаюсь за ручку двери, не давая себе передумать, как вдруг Ольгин голос срывается на визг, и я слышу, как что-то падает. Может, стул опрокинула в порыве.
Дверь при этом от моих движений чересчур громко скрипит после возникшей гулкой тишины, и я замираю на полпути, так и не показавшись перед предателями.

– Я же просил не беспокоить! – яростный голос Егора приближается, и я цепенею. Он резко дергает дверь на себя обратно, даже не глянув, кто пожаловал.

Дверь буквально стучит прямо перед моим носом, едва не прищемив мне палец, а следом слышится щелчок запираемого замка.

Мне будто пощечину отвешивают этим пренебрежением.

Умом я понимаю, что муж не знал, что это я пришла, но сердце кровоточит и пугающе рвано ноет.

Я тяжело дышу, на глаза наворачиваются слезы, и я быстро прикрываю ладонью рот. Не хочу, чтобы по пустому коридору пронесся мой вой. Не стерплю еще и такого унижения.

Мне бы, конечно, яростно стукнуть по двери кабинета ногой, долбить и долбить, пока муж, в конце концов, не откроет дверь, но запал у меня пропадает. Я уже не готова после этого фиаско смотреть в лицо что мужу, что невестке.

Вместо этого я разворачиваюсь и почти бегом, не чувствуя ног, бросаюсь прочь. Мне срочно нужно охладиться, прийти в себя.

Я несусь сломя голову по лестнице вниз, перескакивая через ступеньки. Чуть не врезаюсь в медсестру с каталкой, бормочу что-то невнятное вместо извинений и несусь дальше.

Через холл, мимо регистратуры, на улицу. Холодный октябрьский ветер бьет в лицо, но я его не чувствую. Не чувствую вообще ничего, кроме дикой, всепоглощающей боли в груди.

Они... Егор и Оля…

Невозможно. Немыслимо. Она же жена моего брата… Мотаю головой… Была женой… Пора уже принять этот факт…

Грудную клетку словно вспарывают когтями от одной только мысли, что Оля, самый родной мне человек, которого я считала своей, носит ребенка моего... нет, не моего брата. Ребенка Егора. Моего мужа.

Егор ведь сам сказал, что это его ребенка она вот-вот родит, я слышала…

Если только я не сошла с ума.

Боже…

Мысли путаются, лихорадочно наслаиваются одна на другую.

Меня лихорадочно трясет, легкие горят, я едва их не выплевываю, а когда выбегаю на улицу, падаю прямо на землю, так и не дойдя до скамейки у входа. Ладони и коленки саднят, но я не обращаю внимания на боль физическую.

Поднимаюсь с ревом, уже не сдерживаясь, хватаюсь за скамейку и буквально падаю на нее, так как ноги просто-напросто не держат.

В висках стучит так сильно, что, кажется, череп сейчас треснет. Перед глазами всё плывет, и я изо всех сил зажмуриваюсь, пытаясь остановить головокружение.

Меня терзают мысли одна за другой, и каждая терроризирует и мучает мое сердце. И ни на один вопрос у меня нет ответа.

Как долго? Как долго это продолжается?

Девять месяцев минимум… Шепчет подсознание…

Выходит, когда мой брат радовался будущему отцовству, делился со мной счастливой новостью, покупал первые крошечные вещички... он тоже был обманут. Предан. Собственной женой и моим мужем.

Меня начинает трясти. Мелко, неконтролируемо, как в лихорадке. Зубы стучат, хотя холода я не чувствую.

Становится горько и понятно, почему Егор все эти месяцы запрещал мне общаться с Олей. Постоянно твердил, что она мне неподходящая компания, что нечего с ней возиться и тратить на нее деньги и время.

Я думала – просто не нравится она ему, характерами не сошлись.

А он... он просто боялся.

Боялся, что она проговорится.

Или что я что-то замечу.

Вспоминаю, как полгода назад, сразу после похорон брата, Егор вдруг стал против второго ребенка. Резко, категорично. Я тогда списала всё на стресс, на переживания из-за смерти Антона. А он просто... просто уже знал, что у него будет ребенок. От другой женщины. От вдовы моего брата.

Горький смех рвется из горла. Какая же я дура! Слепая, наивная дура!

Все признаки были перед глазами. Задержки на работе – теперь понятно, с кем он оставался. Его нервозность, когда я заводила разговоры о беременности. Его злость, когда я упоминала Олю.

А я... я еще и помогала ей. Деньги давала, продукты покупала. Поддерживала морально, утешала. Жалела вдову, которая носит под сердцем сироту. А она в это время…

Меня накрывает волной тошноты. Вскакиваю и добегаю до урны, меня выворачивает наизнанку. Желудок пустой, только желчь жжет горло.

Отплевываюсь и вытираю рот тыльной стороной ладони. В сумке должна быть вода, но руки дрожат так сильно, что я не могу найти бутылку.

Нужно умыться. Привести себя в порядок.

Смотрю на фасад больницы и холодею. Это место теперь стойко ассоциируется у меня с предательством, крушением веры в семью и верность. Но во рту так противно, что я делаю шаг вперед.

Мне нужно умыться, привести себя в порядок. Только хочу уже войти в здание, как в руках вибрирует телефон. Так неожиданно, что я не удерживаю его в руках, и он падает на пол. А когда я поднимаю его, вижу на экране, покрытом паутиной трещин от удара, ненавистное имя.

Ольга.

Вот и что ей нужно?

5

Вовремя вспоминаю, зачем может звонить Ольга. Я ведь сама оставила с ней дочку.

Охватывает стыд, что на какое-то время я о ней забыла. И немудрено, ведь я была так потрясена, что не могла и собственного имени вспомнить.
Злюсь, что была такой наивной дурой. Доверяла свою кровиночку женщине, которая всё это время мной пользовалась. А сама… сама подбивала клинья к моему мужу.

Вряд ли дочка была в кабинете у мужа. Он бы не стал вести подобные разговоры при ней. Наверняка эта безалаберная Ольга оставила мою дочь с кем-то из медперсонала. Мне хочется схватить ее сейчас в охапку и уехать, но для начала мне нужно привести себя в порядок. Не предстану же перед ней в таком виде. Она испугается и станет задавать вопросы, на которые я пока не смогу ответить.

Вот как мне сказать ей, что мы с ее папой… больше не будем жить вместе?

Встряхиваю головой, решив пока не думать об этом. Голова и так пухнет от проблем, которые неизбежно последуют лавина за лавиной.

Сбрасываю звонок Ольги и возвращаюсь в здание больницы. Иду, стараясь не смотреть по сторонам, не встречаться ни с кем взглядом. Вдруг кто-то знает? Вдруг все уже в курсе, что жена главного нейрохирурга – последняя дура, которая не видит очевидного?

Женская уборная на первом этаже. Толкаю дверь и благодарю судьбу – пусто. Подхожу к раковине и включаю холодную воду. Плещу в лицо, снова и снова, пока кожа не начинает гореть от холода.

Поднимаю взгляд на зеркало и вздрагиваю. Передо мной стоит женщина с размазанной тушью, покрасневшими глазами и землистым цветом лица. Это я? Неужели это я?

Достаю из сумки влажные салфетки. Начинаю стирать с лица остатки макияжа. Механически, методично. Салфетка за салфеткой. Черные разводы туши исчезают, но красные пятна на щеках и припухшие веки никуда не деваются.

– Всё будет хорошо, – шепчу своему отражению. – Я справлюсь. Я сильная. Я пройду через это.

Но губы предательски дрожат, и я прикусываю нижнюю, чтобы остановить дрожь. На языке металлический привкус крови.

– У меня есть Алинка. Ради нее я должна держаться. Я пройду через это. Другие женщины же как-то справляются.

Киваю сама себе, пытаясь поверить в собственные слова. Мама всегда говорила, что я сильная. Что справлюсь с любыми трудностями. Но она не знала, что придется справляться с таким.

Умываюсь еще раз, уже теплой водой. Промакиваю лицо бумажными полотенцами. Дышу глубоко, считая до десяти. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как учили на курсах для беременных. Тогда это помогало справиться с болью при схватках. Может, поможет и сейчас.

Немного успокоившись, захожу в кабинку. Нужно хотя бы пару минут побыть в тишине, собраться с мыслями, решить, что делать дальше. Забрать Алинку – это понятно. Но куда идти? Домой? В дом, где всё пропитано ложью?

Сажусь на закрытую крышку унитаза и обхватываю себя руками. В голове всё еще звучат слова Оли: «Если ты ей не расскажешь, я сама ей всё расскажу». Значит, она хотела мне признаться? Или это был просто шантаж?

Дверь уборной открывается, слышу женские голоса. Инстинктивно поджимаю ноги, чтобы из-под двери кабинки не было видно.

– ...не поверишь, что я сейчас видела! – говорит молодой взволнованный голос.

– Что опять? У тебя вечно какие-то сенсации, Маш, – отвечает второй голос, постарше, с усталыми нотками.

– Да не, Вер, на этот раз правда жесть. Ольга опять к Егору Павловичу приперлась. Такой скандал закатила!

Сердце пропускает удар. Они говорят о моем муже и об Ольге.

– Ты про беременную Ольгу? – уточняет Вера.

– Ага, про нее самую. Ты бы видела, как она на него орала! Прямо в кабинете. Я мимо проходила, всё слышно было.

Слышу, как открываются краны, шум воды.

– И что, прямо орала? На главного-то? Совсем страх потеряла.

– Еще как орала! – Маша явно наслаждается ролью рассказчицы. – Требовала, чтобы он на ней женился. Представляешь? У него же жена есть, дочка маленькая.

– Знаю я его жену, – вздыхает Вера. – Милая такая женщина. Всегда здоровается, улыбается. Недавно видела ее – бледная вся, измученная какая-то.

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Значит, даже посторонние люди замечали, что со мной что-то не так. Все видели, кроме меня самой.

– Так вот, – продолжает Маша. – Ольга эта кричит, что ребенок от него. От Егора Павловича! Представляешь?

– Да ладно! Не может быть!

– Вот те крест! Сроки, говорит, посчитай. Муж полгода как помер, а она рожать собирается. Ну и намекает, понимаешь, да?

– Погоди, но может, она просто... ну, не знаю, с горя того?

– Да какое с горя! – фыркает Маша. – Ты бы видела, как она за ним бегает. Каждый день тут торчит. То в кабинете у него часами, то в ординаторской караулит. А на прошлой неделе вообще отмочила – скорую вызвала ночью, токсикоз, говорит. Так он сам примчался! Сам!

– Ну может, просто пожалел? Вдова всё-таки, беременная.

– Ага, пожалел. Всю ночь с ней просидел. Медсестра с приемного говорила. Капельницу ей ставил, за ручку держал. С чего бы это главному нейрохирургу самому капельницы ставить?

В груди всё сжимается от боли. Значит, пока я дома места себе не находила, переживала, где он, муж утешал другую женщину. Держал за руку ту, которая носит его ребенка.

– Слушай, а может, это всё сплетни? – сомневается Вера. – Мало ли что люди болтают.

– Какие сплетни! Она сама вчера Ленке из регистратуры заявила – скоро, говорит, я замуж выхожу. Ты удивишься, за кого… Все удивятся. Прямо так и сказала, улыбнулась и пошла дальше.

– Обалдеть. Нахальство какое.

– Да она вообще оборзела в край! Ходит тут, живот вперед выпячивает, всем демонстрирует. И не стесняется ничего. А он…

– Что он?

– А он молчит. Не подтверждает, но и не отрицает. Странно это всё, Вер. Если бы неправда была, он бы ее давно на место поставил. А тут... терпит. Значит, есть за что терпеть.

Слышу, как рвутся бумажные полотенца.

6

Меня охватывает такая ярость, что сердце сжимается, словно его сдавливают кулаком.

Я сглатываю и опускаю взгляд на дочь, пытаясь увидеть синяк или царапину, захожусь чуть ли не в панике, но стараюсь ей этого не показывать.

– Она тебя бьет? – мой голос срывается на хрип, и я сжимаю ее маленькие плечики.

Алинка кивает, не поднимая на меня взгляда, а у меня внутри всё переворачивается.

– Да, – шмыгает она носом и вся скукоживается, словно боится, что злая тетя Ольга вот-вот выйдет из-за угла и отругает ее за то, что посмела всё рассказать мне, своей маме.

– Не бойся, солнышко, расскажи мне всё. Мама… мама тебя защитит…

Я едва не плачу, часто-часто моргаю, смахивая с ресниц слезы, чтобы не расплакаться. Веки щипят от непролитых слез, а я едва не задыхаюсь от негодования, что Ольга, которой я доверяла свою дочку, считала родной и доброй, поднимала на мою крошку руку. Наверняка отыгрывалась, пока я была слепой дурой.

– Тетя Оля раньше добрая была, а сейчас ругается. Ничего не разрешает мне, только по рукам бьет и… отродьем называет.

Слово отродье дочка произносит не с первого раза, даже слегка картавит, заикаясь, а вот у меня перед глазами возникает красная пелена.

Отродьем. Мою дочь… Мою маленькую девочку эта тварь называет отродьем.

В груди вспыхивает ярость. Такая горячая, обжигающая, что перехватывает дыхание. Сжимаю кулаки так сильно, что ломается один из ногтей. Вот только боли физической я пока не ощущаю. Вся пылаю и горю, ведь одно дело, когда обижают меня, и совершенно другое – когда моего ребенка.

– Как давно она тебя обижает, солнышко? Часто?

Алинка пожимает плечами, ей довольно сложно сказать, когда это началось.

– Как у тети Оли животик начал расти. Она теперь часто с малышом разговаривает, а если я мешаюсь и хочу тоже поговорить с братиком, она сильно злится и ругается.

Сцепив зубы, пока молча выслушиваю ее. Догадываюсь, в чем дело. При виде моей дочери у Ольги вспыхивает внутрь злость, ведь для нее она не то чтобы соперница, скорее, конкурентка ее ребенку за внимание отца.

– При тебе и папе она добрая, а когда вас рядом нет, злая. Говорит, что я плохая девочка. Что из-за меня папа с ней не живет. Но я не хочу, чтобы папа с ней жил.

Я вижу, как у Алинки начинает трястись подбородок, она вот-вот готова разревется, но изо всех сил сдерживается. Она не до конца понимает, чего именно так сильно хочет тетя Оля, но ей происходящее не нравится. Она своим маленьким сердечком чувствует, что Ольга хочет украсть у нее папу.

Из глаз брызжут слезы, и я прижимаю дочку к себе крепко-крепко. Глажу ее по голове и чувствую, как ее слезки капают на мою шею.

Она чувствует мою поддержку и расслабляется, оттого и плачет теперь горько и навзрыд, аж маленькие плечики трясутся.

У меня же в голове никак не укладывается, как Ольга может обвинять моего ребенка в том, что Егор не бросил семью ради нее. Вымещает на трехлетней ни в чем не повинной девочке свою злость и чисто женское разочарование. Внутри меня поднимается холодная жестокая ярость, которой я в себе никогда не замечала.

– Ты только папе ничего не говори, – добавляет Алинка и смотрит на меня взглядом, в котором я вижу неподдельный страх. – Тетя Оля сказала, если расскажу, она меня еще сильнее накажет. Я и тебе не должна говорить.

Алинка совсем заходится слезами, а вот мне ярость только усиливается. Аж глаза явно наливаются кровью.

Запугивала. Эта мразь запугивала моего ребенка.

Я сглатываю, встаю с колен и беру дочку на руки. Она обхватывает меня ножками за талию, прячет лицо у меня на плече.

– Никто тебя больше не обидит, солнышко. Мама обещает. Никто пальцем тебя не тронет.

Последнее чуть ли не хриплю, так сильно саднит горло.

– Мамочка, поехали домой, – просит она жалобно. – Пожалуйста.

Она не говорит этого, но явно боится, что мы столкнемся с Ольгой.

– Да, милая. Сейчас поедем. Только…

Я не собираюсь оставлять этот беспредел без последствий. Мало того, что Ольга крутит мозги моему мужу, а сама оставляет мою дочь одну, что та бродит по больнице одна, так еще и распускает свои кривые руки, смеет поднимать их на мою кровиночку.

Грудная клетка ходит ходуном, и я решительно иду по направлению к кабинету мужа, но делать этого мне не приходится. В этот момент прямо как по заказу из-за поворота выходят Егор с Олей.

Он придерживает ее под локоть, в то время как она прижимает руку к огромному животу. Идут медленно, о чем-то разговаривают. Егор хмурится, Оля что-то доказывает, жестикулируя свободной рукой.

В сердце неприятно колет, словно между ребер загнали острие меча. В голову приходит неуместная мысль, что выглядят они, как пара.

Как муж и беременная жена.

Сжимаю челюсти и опускаю дочку на пол. Она сразу же прячется за меня, со страхом выглядывая, и при виде такой реакции, которой не должно быть у обычного ребенка, меня снова накрывает такое волной ярости, что аж в глазах темнеет.

– Солнышко, подожди меня вон там, на скамейке, – говорю я Алинке. – Маме нужно кое-что сделать.

Она сглатывает и медленно кивает, после чего нехотя идет к скамейке, оглядываясь на меня. К счастью, в ее глазах я вижу уже не так много страха, словно мне удалось ее успокоить.

Я же разворачиваюсь и иду навстречу этой парочке. Быстрым шагом. Почти бегу.

Егор замечает меня первым. Останавливается, бледнеет. Что-то говорит Оле. Та поднимает голову и тоже меня видит.

Подлетаю к ним и останавливаюсь в метре. Смотрю на Олю. На ее округлый живот, на новенькие сережки с бриллиантами – да, медсестры не ошиблись. Сердце удар пропускает, но я прогоняю эти горькие мысли, ведь есть кое-что поважнее, чем то, что мой муж тратит на нее наши семейные деньги.

Перевожу взгляд на ее лицо, которое я раньше считала милым и располагающим, а сейчас оно кажется мне стервозным и надменным. Она выдавливает из себя улыбку, но я так внимательно ее рассматриваю, что замечаю наконец, что это маска. Не особо умелая. И как я раньше не замечала.

7

– Это правда? Ты била мою дочь?

После вопроса Егора в воздухе усиливается напряжение, и Ольга бледнеет. Сглатывает, делает шаг назад, но при этом выпячивает вперед живот, словно намекая моему мужу, что она беременна и ему нужно сбавить обороты.

Я же в этот момент ей не завидую, так как знаю, что взгляд Егора, направленный в ее сторону, настолько безжалостен и холоден, что я бы не хотела сейчас оказаться на ее месте.

– Ничего такого я не делала, – берет себя в руки Ольга и вздергивает подбородок. – Это же ребенок, а дети всегда хотят привлечь к себе внимание и рассказывают небылицы. Кому вы верите, трехлетке или мне, взрослой женщине?

Если бы полчаса назад я не застала ее в кабинете своего мужа и не услышала ее откровения, может, я бы поверила в ее актерскую игру. Но я уже знаю, как искусно она умеет врать даже в лицо. Сама стала ее жертвой, поэтому сейчас не ведусь на ее возмущение, которое со стороны, правда, выглядит настоящим.

– Ты сейчас мою дочь лгуньей назвала? – цежу я сквозь зубы и сжимаю ладони в кулаки, едва сдерживая желание отвесить ей хлесткую пощечину, чтобы хоть как-то задеть ее и дать почувствовать ту боль, которая разверзлась в моей душе.

– Она же ребенок, Полина, – пожимает она плечами и окончательно приходит в себя, скрывая под маской уверенности страх быть разоблаченной. – Да и я ее люблю, как свою родную дочку. Ты же только мне и можешь доверить ее, разве не так, Полин? Может, она врет, чтобы ты побольше времени с ней проводила? А не сбрасывала на меня?

Я отшатываюсь от ее пассивно-агрессивного выпада, чувствую, как к щекам приливает кровь. А ведь она права. Только ей я и могла доверить посидеть с моей Алинкой. Она у меня девочка гиперактивная, ни одна няня с ней так и не справилась.

Но намек Ольги, что я плохая мать, задевает меня за живое. Дрянь. Какая же дрянь. Как искусно выставляет меня никчемной женщиной, а себя обеляет.

Я ощериваюсь, дергаю верхней губой, ведь теперь досконально знаю, по какой причине Ольге не доставляет хлопот сидеть с моим ребенком. Она просто не позволяет ей быть собой и выписывает затрещины, если Алина не соответствует ее ожиданиям.

– Как родную дочку, говоришь? – ядовито усмехаюсь я, а сама кладу кулак в область груди, чтобы унять сердечную боль.

Мне неприятно от ее обвинений, и я удивлюсь, как умело она лжет мне прямо в лицо, совершенно не стесняясь, что за моей спиной при этом крутит шашни с моим мужем и пытается лишить моего ребенка отца.

– Егор? – протягивает она хриплым голосом имя моего мужа и смотрит на него снизу вверх с надеждой.

Мне так и хочется кинуться ей наперерез, чтобы не смела обращаться к Егору, но я продолжаю стоять на месте, словно подошвы моей обуви прибили к полу гвоздями.

– В глаза мне смотри и скажи, что ты пальцем не тронула мою Алину! – выплевывает Егор, и я вздыхаю с облегчением, что он не отмахивается от моих обвинений, а пытается во всем разобраться. Надеюсь, что отец он нормальный, хоть и не состоялся как верный муж.

Последнее вызывает у меня горечь во рту, и я придумываю острый язык, пока не собираясь поднимать эту тему.

– Ты чего, Егор? – растерянно говорит Ольга, а затем кидает на меня косой взгляд.

Если бы я не смотрела на нее, не ожидала бы от нее чего-то плохого, может, и не поняла бы. Но я этот взгляд узнаю, и меня словно током прошибает, когда я осознаю, что если бы не была такой слепой и не доверяла ей, то давно бы заметила, что она агрессивна по отношению ко мне.

– Я задал тебе вопрос, Ольга. Так будь добра на него ответить.

Егор всё это время прожигает ее взглядом, и она тушуется. Видно, что нервничает, скрещивает руки и едва не заламывает пальцы, не зная, как выкрутиться.

Поджимает губы и решает защититься нападением.

– Да вы что, не понимаете, что Алинка просто ревнует? – оглядывает она нас двоих, пытаясь воззвать к нашему благоразумию.

– И к чему же ей ревновать? – вкрадчиво спрашиваю я, а сама боковым зрением замечаю, как коротко качает головой Егор, пытаясь заткнуть Ольгу, чтобы она не сболтнула лишнего.

А вот я про себя усмехаюсь, ведь уже поздно. Я знаю абсолютно всё, что должна была узнать уже очень давно.

– К моему малышу, конечно, – качает головой Ольга, а у меня перехватывает дыхание.

Я жду, что именно в этот момент она признается во лжи, в которой они держали меня все эти месяцы, но нет.

– Она же перестанет быть центром вселенной, понимает, что ты мне будешь помогать с ребеночком, Полина, – цокает Ольга и кивает на Егора. – Ревнует папу, ведь у моего малыша отец умер, Егор будет ему за второго папу.

Я чувствую, как от моего мужа исходит напряжение, он сжимает ладони в кулаки и едва сдерживается, чтобы не встряхнуть Ольгу, которая, в его понимании, явно переходит грань.

Я же едва не усмехаюсь, задаваясь вопросом, поняла бы я ее намек, не услышь я их разговор с Егором в кабинете. Злюсь, ведь ответа на этот вопрос дать не могу.

– Маленькому ребенку такие мысли в голову не придут, – зло цежу я, не позволяя ей скинуть всю вину на мою Алину. – Только взрослые если ляпнут в их присутствии подобную чушь!

Я внимательно смотрю на нее, прищурившись, надеясь, что взглядом выражаю всю свою злость и негодование, но с нее, как с гуся вода.

Она лишь недовольно поджимает губы, но не показывает, что я задела ее своими словами.

– Ты на что-то намекаешь? – напрягается Ольга и поднимает взгляд, впервые решаясь посмотреть мне в лицо.

Ее лихорадочно трясет, но мне кажется, что дело в злости. Она меня в этот момент ненавидит, и я это так отчетливо вижу, что удивляюсь, как могла быть такой слепой всё это время. Неужели память о брате настолько ослепила меня, что я не замечала очевидного?

– Я не намекаю, Ольга. Я тебе прямо говорю, что своей дочери я доверяю, врать о таком она бы не стала. Сегодня ты ее тоже била? Может быть, уже в больнице? Здесь ведь есть камеры.

Я попадаю пальцем в небо, но когда вижу, как Ольга дергается и нервно косится на одну из камер, до меня доходит, что вполне возможно, что я оказалась права. Что из-за гормонов она просчиталась и не подумала о том, что камеры всё фиксируют.

8

Егор подходит к нашей дочери и наклоняется, чтобы подхватить ее на руки, но замирает, заметив, как она вся скукоживается при виде него.

Я и сама цепенею, в потрясении глядя на реакцию Алины. Обычно она радуется возвращению отца с работы, первая подрывается и бежит к входной двери, когда слышит скрежет ключа в замочной скважине. Бросается на отца и повисает то на одной его ноге, то на второй. Глаза ее всегда блестят в предвкушении, когда обе стрелки – и длинная, и короткая, встречаются на цифре семь. Она только-только считать до десяти научилась, но положение стрелок, когда должен вернуться папа, запомнила в первую очередь.

– Что ты сказала моей дочери?! – цежу я сквозь зубы Ольге, которая всё это время молчит и растерянно смотрит на спину удаляющегося Егора. Прожигает его взглядом и просит как будто обернуться и поддержать ее.

Как только я хватаю ее за локоть и разворачиваю к себе, она вздрагивает и непонимающе хлопает глазами. Притворяется, кажется мне поначалу, но нет. Она просто реагирует заторможенно, явно занята больше мыслями о камерах, на которых успела засветиться.

– Руку убери, Полина. Ты что себе позволяешь? – шипит она, но тихо, даже оглядывается на Егора, чтобы он не услышал.

– Отвечай, как еще ты загадила голову моей дочери! – напираю я на нее, не собираясь отступать.

Меня охватывает такая ярость, что я готова ударить ее, но несмотря на беременность ей удается взять откуда-то силы и оттолкнуть меня. В растерянности я чуть не падаю от силы ее удара, а когда сжимаю ладонь в кулак, не успеваю толкнуть ее в ответ. И плевать, что она в положении.

О какой жалости и осторожности может идти речь в отношении взрослой женщины, которая бьет маленького ребенка? Особенно твоего.

– Папочка, а ты и правда будешь сына любить больше, чем меня? – звучит вдруг осипший и плаксивый голос Алины, и я замираю на полпути.
Разворачиваюсь и вижу, что она отскочила от отца, встала во весь свой маленький рост и смотрит на Егора, запрокинув голову. Выглядит при этом такой крошечной и беспомощной, на глазах слезки, губки дрожат, и я сама едва не всхлипываю.

Сглатываю и делаю шаг к ней, заметив, что Егор опешил и молчит, а у Алины в глазах появляется всё больше сомнений.

– Сына? – все-таки повторяет он каким-то странным тоном, но выглядит не то чтобы удивленным, скорее обескураженным и раздосадованным.

Мне будто в сердце кол загоняют, настолько острая боль расплывается за грудной клеткой. Алинка, несмотря на возраст и явно подкатывающие рыдания, неожиданно говорит то, что просто-напросто разрывает мое сердце на части и скручивает мои мышцы в беспомощной слабости.

– Тетя Оля сказала, что она родит тебе наследника, и я стану тебе не нужна. Что она запретит тебе со мной общаться…

Алинка не выдерживает и всхлипывает, и я, услышав плач своего ребенка, кидаюсь к ней, но взять на руки не успеваю. Ее все-таки подхватывает Егор, больше не обращая внимания на ее сопротивление.

Я оказываюсь около них аккурат за секунду, но Егор уже держит ее на руках и, сцепив зубы, чувствует на своей груди ее маленькие ладошки, которыми она упирается в него. Сучит ножками, пиная его по животу и марая туфельками его белый халат, но мужу всё равно. Его взгляд настолько болезненен и выражает неподдельное отчаяние, что все слова злости, которые я готова обрушить на него, застревают у меня в горле.

– Тетя Оля какую-то глупость сказала, ты ей не верь, – хрипит он, выдавливает сквозь сжатые челюсти, которые, кажется, разжать не в состоянии от гнева. Такое у него редко бывает, только если его загоняют в угол и доводят до зверской ярости.

– Точно-точно? – уточняет Алина, но упираться ладонями не перестает, хотя в глазах появляется чисто детская надежда. – Ты не врешь мне, как маме?

Холодею, разглядывая лицо дочери, а затем перевожу взгляд на мужа. Он и сам потрясен ее очередным вопросом, а вот я не знаю даже, как реагировать. Начинаю догадываться, что эта дрянь Ольга наговорила нашей дочери столько всего, сколько и не каждому взрослому следует знать о нашей жизни.

– Ты что, солнышко, я никогда не врал ни тебе, ни маме, – еле-еле выдавливает из себя улыбку Егор, но я уже не уверена, что ему удастся обмануть Алину. Уж слишком прямые вопросы она задает, а он совершенно не подготовился и не может сориентироваться и соврать как следует. Всё видно по его искаженному напряжением лицу.

– Ты не уйдешь от нас к тете Оле? – снова задает очередной провокационный вопрос отцу Алина, и в этот раз наши взгляды с мужем наконец встречаются.

Он отчаянно всматривается в мое лицо, пытаясь увидеть мою реакцию. Явно хочет убедиться, что я воспринимаю слова дочери, как плод ее фантазии и ревности, но я выдыхаю и дергаю уголком губ, с вызовом глядя на мужа.

– Полин?

Он не говорит мое имя вслух, я читаю по его губам, которые еле шевелятся. С его лица даже вся кровь отливает, оно становится бледным, как полотно.

Мне нет нужды повторять вопрос дочери, чтобы дать понять мужу, что я всё знаю.

И о его связи с Ольгой.

И о том, кто автор ее живота.

– Я всё объясню, Полин, – наконец выдавливает из себя Егор, словно позабыв о вопросе дочери. Но быстро ощущает ее удар кулачком по плечу, прижимает к своему плечу, принимая все ее удары, а второй рукой тянется ко мне.

– Не прикасайся, – выдавливаю я тоже одними губами, чтобы Алинка не услышала и не поняла, насколько между нами всё плохо. Рано. Пока рано…

9

– Не прикасайся, – повторяю я тихо, чтобы дочь не услышала, но вижу, что Егор прочел фразу по моим губам.

Он мрачнеет, глаза становятся такими черными, что я будто там свое отражение вижу. Потерянное. Истощенное. Разочарованное.

Я, казалось, осунулась и стала старухой всего за час, но вся подбираюсь, когда вспоминаю, что за моей спиной продолжает стоять Ольга.

Отхожу в бок и разворачиваюсь таким образом, чтобы и ее держать в поле зрения. Не доверяю ей больше, сделала только что ошибку, что повернулась к ней спиной. Она из тех, кто с легкостью вонзит мне снова нож в спину, и я должна быть всегда с ней начеку.

– Папа? – напоминает о себе дрожащая Алинка.

Я вздрагиваю и смотрю на нее, корю себя за то, что на минуту о ней совершенно забыла, настолько глубоко ушла в себя.

– Я никуда не собираюсь уходить, тетя Оля так неудачно пошутила, – последнее муж старается говорить спокойно, а сам кидает рассерженный взгляд на мою невестку.

Я перевожу на нее взгляд и замечаю, как она гулко сглатываю и опускает взгляд. Даже делает шаг назад, оглядывается, словно хочет сбежать, но я вовремя хватаю ее за локоть. Сжимаю крепко и не позволяю отойти в сторону. Со своим животом она не смогла бы уйти далеко, но у меня нет желания тащиться за ней и тратить на нее время.

– Мы вроде шли в комнату охраны, – напоминаю я мужу, который буравит злым взглядом беременную от него любовницу.

Он снова смотрит на меня, на этот раз гнев из глаз пропадает, уступает место отчаянию, которое остро резонирует с моим эмоциональным раздраем.

Я тащу за собой на буксире сопротивляющуюся Ольгу, которая пятками упирается в пол, а затем оборачиваюсь и зло шиплю ей в лицо.

– Будешь артачиться, я закачу такой скандал, что каждая собака в этой больнице будет знать, что ты из себя представляешь!

Муж с дочкой отстали. Егор, может, и хотел бы возглавлять процессию, но у него на руках Алинка, которая не хочет слезать, и он не желает наносить ей еще большую травму присутствием поблизости Ольги.

– Закати, попробуй! – усмехается невестка, смотрит на меня с вызовом. С ее лица окончательно слетает маска доброжелательности, которую она всегда носила. – Я сама такой скандал в ответ закачу, что ты умолять меня будешь, чтобы я замолчала. Ты ведь не хочешь, чтобы дочурка твоя всё узнала?

– Угрожаешь? – выплевываю я, сжимая ее локоть до такой степени, что она болезненно вскрикивает. – А ты уже ей наболтала того, чего не должна была. Самое главное, что твои слова Егор не подтверждает. А что ты несешь, неважно уже. Скажем Алине, что ты психически неуравновешенная.

– Дрянь, – цедит сквозь зубы Ольга, но идет со мной рядом. Придерживает живот, боится просто упасть, так как я с ней больше не церемонюсь.

– От лицемерной дряни слышу, – парирую я жестко и чувствую удовлетворение, что выпаливаю то, что на душе.

Я не выпускаю ее руку из захвата. Тяну ее, не обращая внимания на ее недовольное сопение. Коридор при этом тянется бесконечно. Люди оборачиваются, кто-то с интересом разглядывает нас, но мне уже всё равно.

Пусть смотрят. Мне стыдиться нечего.

Конечно, мне всё это лишь кажется. Что каждый видит и понимает, что происходит. На самом же деле, многим нет до нас никакого дела, им просто любопытно, но они забывают о нас сразу же, как только мы пропадаем с их поля зрения.

Вскоре мы оказываемся у двери с табличкой “Служебное помещение”. Я знала дорогу до комнаты охраны, уже приходилось пользоваться их помощью, так как однажды дочь мы так чуть не потеряли по вине той же Ольги.

– Ты специально мою дочь без присмотра оставляешь? – спрашиваю я у нее, пока Егор останавливается неподалеку, так как дочка берет его лицо в тиски и что-то требовательно спрашивает.

– Не понимаю, о чем ты, – отвечает, хмыкая, Ольга, но смотрит мне в лицо с таким наглым видом, что сомнений в злом умысле у меня больше не остается.

– Заявление на тебя напишу, по-другому заговоришь, – выдавливаю из себя, голос хрипит, и я едва держусь, чтобы не толкнуть эту дрянь к стене, чтобы выбить из нее всю дурь.

– И что напишешь? Где доказательства? Подумаешь, потянула ребенка за руку, упс, случайно упала на пол она. Докажи злой умысел, к тому же, я беременна, – ухмыляется она, а затем кивает на Егора. – Думаешь, он позволит мне в СИЗО попасть? Я беременна, у нас мальчик родится. Это пока он не осознает до конца, но как только возьмет нашего сына на руки, вы с твоим отродьем ему сразу не нужны станете.

– Ты кого назвала отродьем?!

– Все мужчины сына хотят, и Егор не исключение. Так что наслаждайся своим положением, пока можешь, Полина, а потом тебе придется подвинуться.

Ольга ведет себя дерзко, а затем толкает дверь кабинета и заходит туда первая, чтобы я не сумела сказать ей что-то в ответ. Я же замечаю боковым зрением, как к нам подходит Егор. Дочка уткнулась ему в шею, пряча личико, и от этого мне хочется выть.

На мужа, который пытается поймать мой взгляд, я не смотрю. Противно. Да и нечего ему сказать.

Мы входим в тесное помещение. Внутри только стол, несколько мониторов, запах кофе и пота. За пультами сидит пожилой охранник, который сразу узнает моего мужа и кивает, подрываясь с места.

Охранник поначалу артачится, не хочет включать нам запись, но Егор убеждает его нам всё показать.

Картинка на экране нечеткая, но звук громкий, слышно каждое слово.

Я вижу, как Ольга приходит с Алинкой в больницу и садится в ординаторской. Одна из медсестер уходит, и Ольга подсаживается к моей дочери вплотную.

– Ты чего так с куклой неаккуратно? – цокает невестка. – Братика твоего я тебе доверить не смогу. Скажу твоему папе, что ты плохая девочка, и он отправит тебя к мамочке. Ты же помнишь, что вы с мамой теперь отдельно будете жить?

У меня перехватывает дыхание, и я смотрю на экран, не отрываясь.

– Громче, – сиплю я, и охранник молча увеличивает звук.

– Папа не уйдет, – упрямо отвечает Алина, хотя я чувствую, как дрожит ее голос. – Папа нас любит.

10

Хочу точно знать, как он поступит. Останутся ли эти видео со звуком к приезду полиции… Или муж их уничтожит?

Выхожу в коридор с дочкой на руках, и ноги подкашиваются. Алинка всхлипывает у меня на плече, маленькие пальчики вцепились в воротник моей блузки так крепко, что ткань натягивается и душит, но я не отцепляю ее ручки, пусть держится за меня, сколько нужно, пусть чувствует, что мама рядом, что мама защитит.

Нахожу ближайшую скамейку и опускаюсь на нее. Жесткий пластик холодит даже через одежду, но это хорошо, это отрезвляет, не дает провалиться в истерику.

Алинка не слезает с рук, прячет личико у меня на груди, и я глажу ее по спинке – под ладонью чувствую выступающие позвонки, такие хрупкие, беззащитные, и думаю о том, что могло случиться что-то страшное, непоправимое, если бы Ольга ударила сильнее, толкнула грубее.

– Мамочка, а полиция – это плохие дяди? – вдруг спрашивает она, приподнимая заплаканное личико.

Ее дыхание пахнет молочными конфетами – теми самыми, что Егор всегда покупал по дороге с работы, и от этой детали, такой обыденной и привычной, в груди что-то болезненно сжимается, потому что больше не будет этих конфет, не будет радостного "папа пришел!", не будет нашей семьи.

– Нет, солнышко. Полиция – хорошие дяди. Они помогают, когда кто-то делает плохие вещи.

– Почему тогда тетя Оля так испугалась?

– Потому что она обижала тебя.

– Ее накажут?

Киваю, не доверяя своему голосу. В горле ком, который никак не проглотить, он царапает изнутри, мешает дышать, и я судорожно сглатываю, пытаясь протолкнуть его вниз.

Время тянется как резина, растягивается, искажается, и я не понимаю – прошли минуты или уже целый час, пока я сижу здесь, укачивая дочку и прислушиваясь к каждому звуку.

Краем глаза слежу за дверью в комнату охраны, и в голове крутятся навязчивые мысли: что там происходит, Егор еще там, с Ольгой, наедине, может быть, он ее обнимает, утешает, шепчет, что всё будет хорошо, что он всё уладит?

А вдруг не будет никакой полиции, и сейчас он успокаивает свою беременную любовницу, обещает, что разберется со мной, что заставит меня молчать, а запись уже стерли, уничтожили все доказательства?

Наконец – слава богу, слышу тяжелые шаги, размеренные, уверенные, и к комнате охраны подходят двое в форме: невысокий крепкий мужчина лет сорока пяти с майорскими погонами и усталым, помятым лицом человека, который видел в этой жизни всякое и уже ничему не удивляется, и молодая девушка-лейтенант с аккуратно убранными в пучок волосами.

Встаю на ватных ногах, которые едва держат, но заставляю себя идти следом, потому что должна знать, должна видеть, должна убедиться, что Егор не предал нас окончательно. Останавливаюсь у приоткрытой двери, прижимаю Алинку крепче – она вся напрягается, чувствуя мое нарастающее напряжение.

Я глажу ее по спинке, пытаясь успокоить. Через щель вижу кусочек комнаты – край стола с облупившейся краской, часть монитора, где все еще мелькают кадры с камеры наблюдения, чью-то руку с обручальным кольцом – Егора, узнаю это кольцо, я сама надевала его ему на палец.

– ...вызывали по факту нанесения телесных повреждений несовершеннолетней, – голос майора монотонный, усталый, будто он читает по бумажке заученный текст, который произносил уже сотни раз. – Где потерпевшая?

– Моя жена с дочерью в коридоре, – голос Егора ровный, слишком ровный, и я узнаю этот тон – профессиональный, отстраненный, так он говорит с особо тяжелыми пациентами или с родственниками, когда приходится сообщать плохие новости.

А что если он так спокоен, потому что уже всё решил, потому что выбрал ее, свою беременную любовницу, мать своего будущего сына?

– А подозреваемая где? – майор явно торопится поскорее закончить с этим делом, наверняка у него еще десяток вызовов.

– Я не подозреваемая! – взвизгивает Ольга, и ее голос срывается на истерические нотки. – Я беременная женщина! Вы не имеете права меня ни в чем подозревать!

Слышу шуршание ткани – наверное, она встала резко, потом стук – что-то упало, покатилось по полу.

– Сядьте, гражданка, – майор даже не повышает голос, говорит ровно, спокойно, как с капризным ребенком. – Документы предъявите. Быстрее давайте, у меня еще три вызова.

Пауза. Шелест бумаг. Потом долгое молчание, во время которого майор что-то записывает – слышу скрип ручки по бумаге.

– Мельникова Ольга Андреевна... – майор растягивает слова, продолжая что-то записывать. – Беременность визуально определяется. Кем приходитесь ребенку?

– Я... присматриваю иногда. По просьбе.

– По просьбе кого? – в голосе майора появляется интерес, профессиональное любопытство.

Молчание. В этой тишине слышу, как бьется мое сердце – гулко, часто, неровно, и кровь шумит в ушах. Что она скажет? Признается, что отец ее ребенка – мой муж? Расскажет всю правду здесь, при полиции?

– По просьбе... семьи, – наконец выдавливает Ольга, и я выдыхаю, не заметив, что задерживала дыхание.

Вижу краем глаза, как Егор делает шаг – резкое движение, но к ней или от нее, не могу разобрать через узкую щель.

– Ясно, – вздыхает полицейский, и слышно, что ему глубоко наплевать на семейные драмы, главное – оформить протокол по всем правилам. – Видеозапись смотреть будем?

Охранник что-то щелкает, и вдруг комнату заполняет звук – резкий, громкий в тишине. Голос Ольги на записи, злой, шипящий: "Не ори. Сама виновата." Потом – звук падения Алинки, глухой удар маленького тела об пол.

У меня перед глазами всё плывет, в ушах звенит, и я крепко обнимаю дочку, которая вздрагивает, услышав голос Ольги на записи.

– Достаточно, – обрывает майор после минуты просмотра. – Надежда Сергеевна, протокол составляй.

– Какая статья? – деловито спрашивает девушка-лейтенант, доставая планшет.

– Для начала 6.1.1 КоАП. Побои. Если мамаша заявление напишет, добавим. Если будут зафиксированы травмы, может и 156-я УК выйти, там до трех лет лишения свободы.

11

– Ну? – нетерпеливо спрашивает майор, постукивая ручкой по столу.

Жалость испаряется. Остается холодная ярость.

– Буду писать заявление, – говорю четко, и мой голос звучит в тишине комнаты как приговор.

Егор вздрагивает всем телом, словно я ударила его, и в его глазах мелькает целая гамма чувств – удивление, разочарование, упрек.

– Правильно, – кивает майор и поворачивается к Ольге. – Гражданка Мельникова, вам инкриминируется нанесение побоев несовершеннолетней. Объяснительную писать будете?

– Я ничего не делала! – голос Ольги срывается на визг.

– На видеозаписи всё зафиксировано. Надежда Сергеевна, бланки дай.

Девушка-лейтенант протягивает мне стандартный бланк заявления, и я сажусь писать, устроив Алинку на коленях. Рука дрожит, буквы выходят кривые, неровные, но я упорно вывожу слово за словом, стараясь вспомнить все детали, все случаи, о которых рассказывала дочка.

– Медицинское освидетельствование ребенка проведете? – спрашивает майор, и я замечаю, как Егор напрягается.

– Да, конечно, – отвечаю я, не глядя на мужа.

– Можно прямо здесь, в приемном покое, – добавляет майор. – Протокол осмотра нужен для дела. Синяки, ссадины, любые повреждения зафиксировать.

– Я... я могу провести осмотр, – вдруг говорит Егор, но в его голосе слышна неуверенность, сомнение. – Я же врач...

– Вы отец, – отрезает майор. – Заинтересованное лицо. Нужен независимый специалист. Дежурный педиатр или травматолог.

Егор молчит, опускает голову, и я вижу, как играют желваки на его скулах. Он понимает, что осмотр может выявить больше, чем один случай. Могут быть старые синяки, следы, которые я еще не успела обнаружить. И это будет означать большие проблемы.

– Доктор Семенова дежурит в приемном, – тихо говорит охранник. – Она педиатр, хорошая.

– Вот и отлично, – майор делает пометку. – После осмотра справку к материалам дела приложите.

Дописываю заявление, ставлю подпись и дату. Ольга тоже что-то пишет, размазывая слезы по бумаге, буквы расплываются от влаги.

– Теперь подпись свидетеля, – лейтенант протягивает документы Егору.

Он берет ручку, и я вижу, как дрожит его рука, когда он подписывает протокол. Не смотрит ни на меня, ни на Ольгу, взгляд уткнулся в бумаги.

– Видеозапись скопировали? – майор кивает охраннику.

– Да, вот флешка.

– Хорошо. Гражданка Мельникова, повестка в суд придет по месту регистрации через две недели. Явка обязательная. При неявке – принудительный привод.

Ольга всхлипывает, прижимает руки к животу.

Полицейские встают, забирают документы и флешку.

– На осмотр ребенка идите прямо сейчас, – говорит майор мне. – Справку пришлете в отделение или принесете. Адрес на визитке.

Они уходят, и в комнате повисает тишина. Ольга сидит, уткнувшись лицом в ладони. Егор стоит как изваяние.

Встаю, держа Алинку на руках.

– Я... я пойду с вами на осмотр, – говорит Егор, но я качаю головой.

– Не нужно. Мы справимся.

– Полин...

– Нет, Егор. Просто нет.

Выхожу из комнаты, не оглядываясь. Слышу, как за спиной Ольга что-то говорит, плачет, но мне всё равно. Иду по коридору быстрым шагом, почти бегу, Алинка прижимается ко мне крепче.

– Мамочка, мы к доктору пойдем?

– Да, солнышко. Доктор тебя посмотрит, это не больно, не бойся.

– А папа?

– Папа... папа сейчас занят.

В приемном покое нахожу доктора Семенову – пожилую женщину с добрыми глазами. Объясняю ситуацию. Она качает головой, вздыхает.

– Давайте посмотрим малышку. Алиночка, не бойся, я только посмотрю, где болит.

Осмотр длится минут пятнадцать. Доктор аккуратно, бережно осматривает дочку, фотографирует на служебный фотоаппарат небольшой синяк на предплечье – свежий, от сегодняшнего падения. Находит еще один, желтеющий, на спинке – ему дня три-четыре.

– Это всё? – спрашивает доктор мягко.

Алинка кивает, прячет личико у меня на груди.

– Справку выпишу. Зафиксирую гематомы, размеры, давность. Для протокола достаточно будет.

Пока доктор Семенова оформляет документы, я достаю телефон. Экран весь в паутине трещин от падения, но кое-как работает. Дрожащими пальцами открываю приложение такси, ввожу адрес дома. Пять минут ожидания.

– Вот справка, – доктор протягивает документ, и я вижу в ее глазах сочувствие. – Копию в полицию отправлю сама, не волнуйтесь. Идите домой, отдыхайте. Ребенку нужно успокоиться.

Киваю, благодарю шепотом – голос почти сел. Выхожу в холл, Алинка на моих руках ворочается, поднимает головку.

– Мамочка, а где папа? – спрашивает она, и ее голосок вибрирует у меня на груди.

– Папа... папа работает, солнышко.

Ее пальчики впиваются в мою шею, цепляются за волосы, больно дергают.

– Я хочу к папе!

– Милая, мы сейчас поедем домой...

– Нет! – она выгибается дугой, и я едва удерживаю ее, чувствуя, как соскальзывают вспотевшие ладони. – Хочу папу! Где папа? Папа-а-а!

Ее крик бьет по ушам, резонирует в груди. Люди оборачиваются, и я чувствую их взгляды как прикосновения – липкие, любопытные, осуждающие. Щеки горят, пот струится по спине.

И тут – знакомый стук подошв по кафелю. Поднимаю голову – Егор идет к нам быстрым шагом. В руке розовая курточка Алинки.

– Папа! – Алинка вырывается из моих рук, и он подхватывает ее одним движением.

Она обвивает его шею ручками, и я вижу, как он зажмуривается на секунду, прижимая ее к себе.

– Тише, маленькая, всё хорошо, папа здесь, – его голос дрожит.

– Поехали, – говорит он тихо и вдруг берет меня под локоть.

Его рука горячая даже через ткань кофты, пальцы сжимают крепко, почти до боли. Я дергаюсь, но он не отпускает.

– Не здесь, Полин. Не при людях. И не при ней.

Смотрю ему в глаза – карие, с золотистыми крапинками. И меня накрывает волной противоречивых чувств – ярость, боль, предательство, но и что-то еще, что-то, чему я не хочу давать имя. Любовь? Привычка? Страх остаться одной?

12

Глава 12

В машине стоит тишина. Лишь шум мотора да тихое посапывание Алинки, которая дремлет у меня на коленях, время от времени вздрагивая во сне, – последствия истерики дают о себе знать даже сейчас. Ее влажные волосики прилипли к вискам, и когда я осторожно отвожу прядь со лба, то чувствую под пальцами жар воспаленной от слез кожи.

Краем глаза слежу за Егором. Его профиль в свете пролетающих мимо фонарей кажется высеченным из камня – неподвижный, жесткий.

Он упорно не смотрит в мою сторону с тех пор, как мы сели в машину. Взгляд прикован к дороге с маниакальной сосредоточенностью, будто там написаны ответы на все вопросы. А может, он просто боится встретиться со мной глазами. Боится, что не сдержится и скажет что-то при Алинке. Или что не сдержусь я.

Мы оба понимаем: нельзя. Не сейчас. Не при ней.

В салоне душно, пахнет кожей сидений, его одеколоном и... я принюхиваюсь, и меня словно обдает ледяной водой.

Духи. Чужие. Цветочные, приторные, совсем не мои. Они едва уловимы, но я чувствую: женщина узнает чужой запах на своей территории мгновенно. Ольга. Она была здесь. Сидела на моем месте, рядом с моим мужем.

Тошнота подкатывает к горлу волной. Судорожно нащупываю кнопку стеклоподъемника, опускаю окно. Холодный воздух врезается в лицо, но это хорошо – не дает задохнуться от удушающего запаха предательства. Сколько раз я не замечала его раньше? Или это первый раз?

Прикусываю губу до металлического привкуса крови. Боль отрезвляет, удерживает в реальности, не дает сорваться в истерику. Только не при Алинке.

Возле нашего подъезда Егор плавно тормозит и глушит мотор. Тишина обрушивается как лавина. Слышу его дыхание, размеренное, глубокое, будто ничего не случилось. И мое собственное – рваное, поверхностное, на грани паники. В висках стучит пульс.

– Я понесу ее, – его голос после долгого молчания звучит чужим, хриплым.

– Нет, – отказ вылетает резче, чем я намеревалась, но мне всё равно. – Я сама.

Выбираюсь из машины неловко.

В лифте стоим по разные стороны кабины, как чужие. Он смотрит на светящиеся цифры этажей, я на макушку дочери. Между нами метр пространства, но кажется, что целая пропасть.

Квартира встречает запахом дома – сложным коктейлем из детских фломастеров, вчерашней выпечки и того неуловимого аромата обжитого пространства. На холодильнике магнитами прикреплены Алинкины рисунки, кривые человечки с палочками вместо рук. «Мама, папа, я» – подписано корявыми буквами. Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание.

Несу дочку в спальню, ногой толкаю дверь. В полумраке различаю силуэт кровати с балдахином – Егор потратил целый день на сборку, ругаясь на китайскую инструкцию и расплывчатые схемы. Я тогда смеялась, приносила ему пиво и бутерброды. Мы были счастливы. Или мне только казалось?

Кладу Алинку на кровать, она даже не просыпается. Натягиваю на нее пижаму – ту самую, с котятами, которую она выбирала сама. Укрываю одеялом, и дочь инстинктивно сворачивается клубочком, подтягивая коленки к груди. Защитная поза.

На тумбочке в лунном свете блестит ночник – подарок от тети Оли. Сдерживаю порыв, чтобы не швырнуть его в стену. Целую дочку в щеку – соленую от высохших слез, и выхожу, осторожно притворив дверь.

Из кухни доносится грохот посуды, шипение кофемашины. Егор делает кофе. Как всегда в стрессовых ситуациях – это его способ занять руки, выиграть время. Иду туда, хотя ноги ватные и каждый шаг требует усилий.

Он стоит спиной ко мне, и я вижу, как напряжены его плечи под рубашкой. Насыпает сахар, и рука дрожит – белые крупинки сыплются мимо чашки на серую столешницу.

– Будешь кофе? – спрашивает, не оборачиваясь. Почувствовал, как я вошла.

– Нет.

Опускаюсь на стул.

Он поворачивается с чашкой в руках, движения четкие, уверенные – врачебная привычка контролировать каждый жест не изменяет ему даже сейчас. Садится напротив, и я невольно отмечаю, как он автоматически выпрямляет спину, разворачивает плечи – поза человека, привыкшего каждый день принимать решения о жизни и смерти.

При ярком свете кухонной лампы вижу темные круги под глазами, небритые щеки, но это не делает его слабее. Наоборот, есть что-то хищное в этой усталости, что-то опасное. Как у хирурга после двенадцатичасовой операции: он измотан, но всё еще способен оперировать без дрожи в руках.

Муж смотрит на меня прямо, не прячет взгляд, и в этом весь Егор. Даже сейчас, будучи загнанным в угол, он не чувствует вины и, похоже, не спешит с оправданиями.

– Полин... – начинает он, и в голосе та же интонация, с которой он обычно пресекает панику родственников пациентов. Спокойная уверенность человека, который контролирует ситуацию, даже когда всё летит к чертям.

Но я больше не та наивная девушка, которую можно успокоить властным тоном. Резко вскидываю руку, обрывая его.

– Как долго?

Он сглатывает, но взгляд остается прямым и жестким. Откидывается на спинку стула, поза расслабленная, даже слегка раздраженная – словно я отвлекаю его от важных дел пустыми подозрениями.

– Полина, давай без истерик. Что конкретно ты хочешь услышать?

Тон покровительственный, как будто я капризный ребенок, которого нужно утихомирить.

– Как долго ты спишь с женой моего брата?

Он морщится, словно от дурного вкуса во рту. Делает глоток кофе и ставит чашку на стол. Несколько секунд молчит, обдумывая, потом вздыхает и трет лицо ладонями – жест человека, готового к неприятному признанию.

– Хорошо, Полина. Ты права. Я спал с Ольгой. Я изменил тебе.

Несмотря на ошеломляющую ясность этого признания, я смотрю на него и чувствую, как во мне поднимается крошечная, почти призрачная надежда. Может быть, сейчас он расскажет правду? Всю правду? Может быть, тогда будет шанс. Крошечный, но шанс.

– Расскажи, как это было, – прошу я тихо, давая ему возможность высказаться.

Он снова откидывается на спинку стула, смотрит в потолок, словно собирается с мыслями.

14

Глава 14

– Говори, Ева.

Я слышу собственный голос эхом, он раз за разом повторяет эту фразу в голове на репите, а я при этом будто ничего не вижу. Всё расплывается перед глазами, в голове возникает какой-то шум, но я не обращаю ни на что внимания. Прислушиваюсь к тому, что скажет подруга.

Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем она заговаривает снова, и эта пауза заставляет конечности похолодеть в неприятном предчувствии.

– Результат положительный, Полин. Мне очень жаль…

Прикрываю глаза, опираясь затылком о стену, и на какое-то время в голове воцаряется пустота. В ушах гудит, голова как будто ватная, и я не слышу, что еще говорит подруга. Ее голос вдруг становится монотонным, каким-то глухим и тихим. Как фон, который мешает и никак не дает отключиться.

– Нужно начинать лечение, Полин. И срочно. Ты же понимаешь?

Я вздрагиваю, когда снова слышу свое имя. Оно возвращает меня в реальность.

– Да-да, Ев, я… я понимаю.

– Приходи ко мне сегодня как можно раньше на прием, я пропишу тебе антибиотики, ты ни в коем случае не должна пропускать их прием, хорошо? И… Неприятно это тебе говорить, понимаю, что ты сейчас в раздрае и шоке, но тебе нужно сказать мужу, чтобы он тоже проверился и прошел лечение. Сама понимаешь, что заразилась ты не от полотенчика в бане.

Из меня вырывается нервный короткий смешок. Ироничный комментарий подруги как будто вырывает меня из оцепенения, и я встряхиваю головой, после чего туман перед глазами пропадает.

– Я тебя услышала, Ев, – вздыхаю я, провожу рукой по лицу, но там уже нет сонливости. После таких новостей уже не уснуть, только голова побаливает в висках.

– Хорошо, что ты не беременна, иначе осложнения были бы куда хуже.

Настораживаюсь, ведь в этот момент в голове выстраивается логическая цепочка. Заразиться я могла только от мужа, а вот он…

Замираю, подумав вдруг о том, что Ольга могла быть не единственной его любовницей. Изменил единожды, перешел красную линию, сломал любые барьеры и моральные принципы. А значит… мог спать с кем угодно.

Вот только всё равно наверняка заразил и Олю. Или она его… Эта мысль теперь не отпускает, но я выбрасываю ее из головы, сосредоточившись на самом главное, отчего мозг кипит и одновременно гудит.

– А если бы была беременной? Что за осложнения? – уточняю я, ощущая, как сердце стучит быстрее.

– У матери или ребенка? – деловито спрашивает Ева, не задавая при этом лишних вопросов. Зачем мне это знать и прочее.

– М. И то, и то.

– Смотря, какой месяц беременности.

– Девятый? На стыке между восьмым и девятым.

– Возможны преждевременные роды. Эндометри после родов. Это что касается женщины, расписывать не буду. А вот с ребенком… Высокий рист, что при прохождении через родовые пути ребенок подхватит хламидиоз. Может быть хламидийный конъюнктивит, в первые месяцы пневмония. Реже слепота.

Она продолжает что-то говорить, но мне и сказанного достаточного. В груди что-то сжимается, когда я вспоминаю, что муж уехал на роды Ольги как раз из-за кровотечения и стремительных родов.

Всё это время он выглядел спокойным, не принимал в последние месяцы лекарства, и я раздумываю о том, знал ли он об этой инфекции. А если знал… Мог ли он быть настолько жесток, что не сказал мне об этом?

– Ев, а когда примерно я заразилась? Ты можешь сказать по анализам?

– Мм. Не могу прямо тютелька в тютельку утверждать, но плюс-минус недели три.

– У меня еще один вопрос, Ев. А разве беременных не проверяют регулярно? Не лечат инфекцию до родов?

– Проверяют, но чаще хламидиоз проходит бессимптомно, так что могут и пропустить, что и приводит к тем же преждевременным родам, если не к выкидышу.

– Понятно. Я подойду часа через два с Алинкой, мне не с кем ее оставить.

Прощаюсь с подругой, а сама не иду обратно в спальню. Прислушиваюсь к тихому сопению дочки и бездумно пялюсь в стену. В голове какое-то время царит болезненная пустота, а затем неприятные мысли одна за другой терроризируют разум.

Я теперь никак не могу избавиться от мысли, знал ли об этом муж.

Нервно смеюсь, когда до меня доходит, что с Ольгой он, выходит, спал не единожды, а регулярно. Раз заразил меня месяц назад, значит, они спят давно и регулярно. И все его слова – это пыль.

Я и так об этом знала, ведь не появился же у Ольги ребенок из воздуха или методом непорочного зачатия, но осознавать, что она – постоянная любовница моего мужа, чуть ли не вторая жена, куда неприятнее, чем думать, что их близость была только раз и случайно.

В какой-то момент в замочной скважине поворачивается ключ, а затем дверь медленно открывается, словно входящий не хочет разбудить домочадцев.

Я медленно поднимаю голову и смотрю на мужа, который выглядит таким изможденным и усталым, что еще пару дней назад я бы подорвалась и бегала вокруг него на цыпочках, а сейчас… Сейчас мне становится всё равно.

Этот мужчина, которого я считала любимым и любящим, не просто изменил мне, а к тому же заразил половой инфекцией.

– Как ребенок? – спрашиваю я глухо и вижу, как муж вздрагивает. Распахивает глаза и будто впервые замечает меня сидящей на полу в коридоре.

– Полина? Ты чего не спишь в такую рань? – заговаривает он настороженно и как-то нервно дергается. Словно тянет с ответом.

– Ева звонила. Разбудила меня, – чеканю я, говоря сухим тоном. – Ты не ответил на вопрос. Что с ребенком? Ольга родила?

Этот вопрос сейчас волнует меня сильнее всего. Как и то, родился ли малыш здоровым. Я не желаю ему зла, ведь новорожденный ни в чем не виноват, но меж тем хочу знать, не заразился ли он от Ольги. Не болеет ли она так же, как и я.

– Родился мальчик, – выдыхает Егор и вдруг отводит взгляд.

– Что-то не так?

– У него… в общем… у него лимфогранулема. Ничего серьезного, побудет под наблюдением врачей дольше обычного. Они его вылечат.

15

Глава 15

– Венерическая лимфогранулема, верно, Егор?

После моего, казалось бы, простого вопроса муж так сильно бледнеет, что буквально сливается цветом лица с нашими стенами. Я же смотрю на него не отрываясь и жду, что он предпримет. Я ведь прижала его в угол, деваться ему уже некуда, но по глазам видно, что он пытается придумать, как выкрутиться и из этой ситуации.

– Полин, с чего ты взяла? – нервно хмыкает он, берет себя довольно быстро в руки. Сам же наблюдает за мной пристально, прищурившись при этом, словно пытается понять, блефую я или нет.

– А ты не увиливай, тему не переводи, – бурчу я в ответ и скалюсь, складываю на груди руки.

Он разувается, движения какие-то слишком выверенные и демонстративно медленные и спокойные. Он даже не понимает, что тем самым палится. Обычно после тяжелых смен он раздевается, как метеор, бежит в ванную смыть с себя усталость, время не тянет, как сейчас.

– Тебе что, снова Ольга звонила? Не слушай ты ее, с ума сошла баба. Только родила, у нее наверняка послеродовая депрессия, вот она и преувеличивает, начитавшись всякого в интернете.

– Ольга мне не звонила.

– Тогда тем более не понимаю, чего ты так переживаешь. Ребенок в порядке, он выживет.

– Кто сказал, что меня волнует твой ребенок? – холодно парирую я и сжимаю ладони в кулаки. Встаю поперек коридора так, чтобы он не прошел мимо меня в жилую зону. Там спит наша дочь, и я не хочу, чтобы проснулась из-за голоса отца.

– Ты снова за свое, родная? Я же сказал тебе уже, это не мой…

– Тогда как ты объяснишь мне это, дорогой? – елейным голосом протягиваю я и пересылаю ему результаты собственных анализов, которые мне прислала подруга.

Его телефон вибрирует, я киваю ему на его карман, и он достает его.

– Что там еще? – слегка раздраженно спрашивает он, но замолкает, когда наконец вчитывается в документ.

– Читай-читай, сам всё поймешь, ты ведь не дурак. И не думаю, что тебе стоило разуваться, сейчас снова придется одеваться обратно.

Киваю на его обувь, которую он отставил в сторону, а у самой горечь во рту. Такое чувство, словно солнечное сплетение разворошили, так сильно болит внутри, но я стараюсь держаться и не плакать. Главное, не перед мужем, виновником всех моих бед в последнее время.

– Это может быть ложноположительный результат, Полин…

– Я сдала анализ повторно, ты посмотри внимательнее, какой. Чтобы не нести чепуху и не позориться еще больше, Егор.

– Этому может быть несколько объяснений, Полин, – сразу же говорит он иным тоном, прокашливается в кулак, словно подбирает слова, чтобы убедить меня в своей версии. – Хламидиоз можно подхватить и контактно-бытовым путем, а ты с Ольгой чуть ли не двадцать четыре на семь вместе.

– Не вешай мне лапшу на уши. Мы не пользуемся с ней общими предметами личной гигиены, не ходим в сауну или баню вместе, да и шанс мизерный. Ты мне лучше на другой вопрос ответь, Егор. Когда ты сам проверялся в последний раз?

– Ты обвиняешь в этом меня? – спрашивает он и трясет телефоном. Меня же не трогает его хмурый вид и прищуренные глаза.

– Да. Я обвиняю в заражении тебя. Считаешь, что не виновен? Так докажи это. Сдай тест на хламидии!

– Хорошо, – цедит он сквозь зубы и снова надевает обувь. – Сейчас же и сделаю.

Хватает ключ с тумбы, которые сам же туда и бросил, но уйти не успевает.

– Не так быстро, дорогой. Ты пойдешь в клинику к моей подруге Еве и сделаешь тест под ее присмотром. Я хочу быть уверенной, что ты не подкупишь своих коллег и не принесешь мне липовую справку о том, что ты здоров.

Меня буквально трясет, но я стараюсь вести себя уверенно, хотя делать это, до сих пор не почистив зубы, довольно проблематично.

Но и у Егора вид не лучше. Он всю ночь явно не спал, трудился ведь, присутствуя на родах своей любовницы. Во рту снова образуется горечь, ведь так некстати возникают мысли о том, что когда я рожала Алинку, его рядом не было. Конечно, он сам был на дежурстве, периодически приходил, спрашивая, как я там, но это ведь совершенно другое. Куда приятнее, когда твой мужчина бросает всё и находится рядом, когда ты едва ли не находишься между жизнью и смертью.

– Ты мне настолько не доверяешь? – вкрадчивым голосом спрашивает он у меня, а сам замирает, так и не двинувшись с места.

Смотрит на меня таким потрясенным взглядом, что я наверное должна бы устыдиться, но я лишь вздергиваю подбородок и зло сжимаю зубы. Всё сильнее злюсь, чувство тоски как рукой снимает, уступая место беспощадному гневу.

– Это вопрос уже не доверия, Егор. Чего-чего, а доверия я оказала тебе куда больше, чем ты того заслуживаешь. Так что забирай чемоданы с вещами и уходи. Как результаты анализов будут готовы, пришлешь.

Я не сомневаюсь в их результате, но больше пока что тему его измены с Ольгой не поднимаю. И так ведь всё ясно, а по десятому кругу обсуждать одно и тоже не хочу. Знаю ведь, что он станет увиливать, в конце концов выставит дурочкой меня. Скажет, что я всё сама себе напридумывала из-за ревности.

С меня достаточно. Он и без того выставил меня полной дурой, так что не позволю ему потешаться и дальше.

– Какие чемоданы? Ты уже вещи мои собрала? – настораживается муж, и настает моя очередь смотреть на него с прищуром.

А когда я заставляю его открыть входную дверь, на лестничной площадке никаких чемоданов не вижу. И начинаю без остановки нервно смеяться, понимая, что их просто-напросто украли.

– Это не смешно, Полин, – хмуро говорит муж, решив, что я его разыграла с чемоданами.

– Купишь себе новые вещи, не обеднеешь, – фыркаю я и, пользуясь тем, что он вышел из квартиры, захлопываю перед его носом дверь.

13

– Тридцать четыре недели! Схватки, кровь... Егор, приезжай. Мне страшно…

– Егор? – зову я его тихо и выгибаю бровь.

Жду, что он ответит Ольге.

Муж смотрит на меня в этот момент, я тоже не отвожу взгляда и гляжу на него флегматично. Не то чтобы я равнодушна, просто так устала, что не могу выдавить из себя ни единой эмоции, хотя внутри меня всё аж пылает и горит, а саму меня буквально лихорадит.

Взгляд у меня наверняка болезненный, я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы хоть немного себя отрезвить, но не выходит. Становится только хуже, и я держусь из последних сил.

– Она может потерять ребенка, – шепчет он, казалось, одними губами и опускает взгляд в пол.

И он мне о многом говорит. Даже не знай я наверняка, что это его ребенок, была бы полной дурой, чтобы не понять этого сейчас.

– Убирайся, – бросаю я ему и отворачиваюсь. Нет сил смотреть на предателя.

Он убавляет громкость динамика на телефоне, но я слышу неподдельные, пропитанные горем и страхом, рыдания Ольги. Еще вчера я бы первая кинулась к ней на помощь, а сегодня во мне умирает даже сострадание. Становится страшно, что я становлюсь равнодушной ко всему стервой, и меня охватывает горечь от осознания, что сотворили со мной самые родные люди.

– Поверь мне, родная. Как вернусь, мы снова поговорим, хорошо? Это ведь твой… твой племянник может умереть… – шепчет Егор, а я едва не хохочу. Зло. Цинично.

– Проваливай, я не хочу тебя видеть, – говорю я тихо себе под нос, так как голос сел, но муж этого будто не слышит. Кидается ко мне, разворачивает к себе, не ощущая моего вялого сопротивления и целует.

– Я должен помочь. Ты же всё понимаешь, родная. Скоро вернусь, и мы поговорим. Люблю тебя, – выдыхает он мне в губы и уже несется к двери, на ходу хватая ключи и куртку.

Я же продолжаю стоять посреди кухни, прижимая пальцы к губам. На них еще горит след его поцелуя – торопливого, виноватого, лживого.

Звук захлопнувшейся двери еще несколько секунд вибрирует в воздухе, а потом на квартиру обрушивается тишина. Плотная, звенящая.

Я стою посреди кухни, вцепившись пальцами в край столешницы из искусственного камня. Камень холодный, он вытягивает тепло из моих ладоней, но я этого почти не чувствую. Меня бьет озноб, хотя в квартире тепло.

На столе остывает чашка с кофе, который он не допил. Рядом – скомканная салфетка. Я смотрю на нее и физически ощущаю, как внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается ледяная воронка. Егор только что был здесь. Я всё еще чувствую его запах – смесь дорогого табака, одеколона и... лжи.

Я провожу ладонью по губам, пытаясь стереть фантомное ощущение его прощального поцелуя. Тру с силой, до боли, будто хочу содрать кожу. Мне грязно. Мне невыносимо грязно, словно меня вываляли в помоях.

– Всё, – говорю я вслух, и мой голос звучит странно, глухо в пустой комнате.

Что-то щелкает внутри. Предохранитель перегорел. Больше нет страха, нет надежды, нет попыток понять. Осталась только брезгливость и желание очистить свое пространство.

Я иду в спальню.

Вхожу в гардеробную. Включаю верхний свет, яркий, безжалостный. Здесь пахнет кедром и лавандой – саше, которые я раскладывала сама. Подхожу к его секции. Идеальные ряды вешалок. Кашемир, шерсть, хлопок. Его вещи, которые я выбирала, гладила, сдавала в химчистку.

С верхней полки с натугой стягиваю большой чемодан.

Я открываю его, и молния резко взвизгивает, от чего я вздрагиваю.

Протягиваю руку к вешалкам. Пальцы касаются мягкой фланели его домашней рубашки. В памяти проносится вспышка, он в этой рубашке, с Алиной на руках, читает ей сказку. Картинка такая живая, теплая, что меня сгибает пополам от острой рези в груди. Но я выпрямляюсь.

Я срываю рубашку с вешалки. Ткань сопротивляется, цепляется, но я дергаю резко. Швыряю ее в чемодан.

Следом летит синий джемпер. Колючая шерсть колет ладони. Джинсы – тяжелые, грубые. Я не складываю их. Я запихиваю их, утрамбовываю, комкаю. Мои движения резкие, рваные.

– Убирайся, – шепчу я, запихивая его кроссовки в пакет. – Убирайся к ней.

Чемодан наполняется быстро, вещей так много. что он едва закрывается. Я наваливаюсь на крышку всем телом, коленом упираюсь в упругий бок, заставляя молнию сойтись.

Когда второй чемодан и спортивная сумка набиты до отказа ноутбуком, зарядками и прочим хламом, я чувствую, как по спине течет пот, а руки дрожат от напряжения.

Я хватаю ручки и тяну всё это в коридор. Тяжело. Очень тяжело. Но эта тяжесть мне нравится. Она настоящая.

Тащу их по коридору. Колесики глухо рокочут по паркету, как отдаленный гром. Открываю входную дверь. Выталкиваю один чемодан на лестничную площадку. Потом второй. Они заваливаются на бок, беспомощные и жалкие.

Я закрываю дверь. Поворачиваю замок.

Один оборот.

Второй.

Прижимаюсь лбом к прохладному металлу двери и закрываю глаза. Тишина.

Сил не осталось. Ноги подкашиваются, и я бреду в спальню, сдирая с себя одежду на ходу. Падаю на кровать. Подушка пахнет свежестью кондиционера. Я зарываюсь в нее лицом, и темнота накрывает меня мгновенно, как тяжелое ватное одеяло.

...Сквозь сон пробивается что-то теплое. Мягкое. Живое.

Я чувствую прикосновение маленькой ладошки к своей щеке. Пальчики, пахнущие сном и печеньем, перебирают мои волосы.

– Мам... – тихий, сонный шепот.

Я разлепляю глаза. Полумрак. Бросаю взгляд на окно, кажется, еще раннее утро.

Алинка.

Она стоит рядом с кроватью, в своей пижамке с котятами, взлохмаченная, теплая от сна. Мой маленький воробышек.

– Иди ко мне, – шепчу я, откидывая одеяло.

Она тут же ныряет ко мне, как в норку. Маленькое горячее тельце прижимается к моему боку. Я обхватываю ее руками, зарываясь носом в ее пушистую макушку.

Господи, как она пахнет... Молоком, теплом, абсолютным счастьем. Этот запах – лучший антидепрессант в мире. Он заполняет легкие, вытесняя всю мою горечь без остатка.

16

– Через четыре недели сдашь повторный анализ после завершения приема лекарств, Полин.

Подруга смотрит на меня с нечитаемым выражением на лице, но я и так знаю, что она меня жалеет, как бы ни пыталась выглядеть и вести себя профессионально.

– Строго нужно соблюдать рекомендации. Никакой сауны, бани, алкоголь и… близость без защиты…

– Ну уж последнее исключено априори, – фыркаю я, едва не рассмеявшись.

Что-что, а мужа я к себе точно не подпущу.

– Что думаешь делать?

Ева отставляет мою медкарту в сторону и смотрит на меня выжидающе. Я не говорила ей, что у меня уже был разговор с мужем, что я выгнала его из дома, но она и так догадывается по моему настроению, что я не тешу себя иллюзиями, что подхватила инфекцию в общественном месте.

– Сегодня же подам на развод, – вздыхаю я, не чувствуя сомнений, так как у меня было несколько часов, чтобы об этом подумать.

– Ты уверена? – спрашивает она и кивает на дочку, которая сидит на стульчике в углу и залипает в телефон, особо не вслушиваясь в наш разговор.

– Не стану сохранять брак, лучше уж пусть у нее будет воскресный папа, чем у меня изменщик-муж. Да и ты меня должна хорошо знать, я не смогу проглотить этот плевок мне в душу, – с горечью говорю я и качаю головой, удивляясь тому, что Ева могла подумать, что я прощу Егора.

Она явно видит мою реакцию и поясняет:

– Ты не подумай, я не агитирую тебя сохранить брак, просто переживаю, что ты сейчас на эмоциях.

– Ты знаешь, если бы это была разовая измена, может, я бы еще и подумала, – усмехаюсь я, когда до меня доходит, что она вообще не в курсе моих семейных перипетий. – Знаешь, что самое обидное? Что он изменил мне с Олей, и явно не единожды. Она сейчас беременна не от моего брата, а от моего мужа, вот сюр, не правда ли?

Меня так распирает от разочарования, тоски и досады, что я никак не могу переварить эту новость до сих пор и как-то принять ее сердцем, так как такое просто не укладывается в голове. Ева же, услышав мою исповедь, замирает и молчит, нелепо открыв рот. Видно, что она тоже находится в шоке.

– Как ты справляешься? Мне очень жаль, Полин, не думала, что всё настолько плохо.

Ева кладет руку поверх моей, но я убираю ее со стола. Сейчас поддержка мне не нужна. Хочется побыть одной и переварить всё это наедине с собой.

– Никак не справляюсь, Ев. Ты извини, но в ближайшее время я хочу побыть одна. Сама понимаешь, мне предстоит нелегкий развод, я не знаю, что и как буду делать дальше. Буду выходить из декрета, надо как-то начинать жизнь с нуля.

Надо отдать Еве должное. Она не пристает больше с вопросами, принимает мой ответ таким, какой он есть, и не лезет ко мне в душу. Я же подхватываю дочку и медленно бреду домой, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Это утром я была злая и решительно настроена начать новую жизнь, а сейчас на меня будто наваливается бетонная глыба, которая давит мое тело к земле и мешает вдохнуть полной грудью.

Я так сильно погружена в себя, что только к вечеру замечаю, что дочка слишком тиха и молчалива. Она у меня обычно, как торпеда, носится по дому, скачет и громко поет в такт мультикам, а сегодня в квартире царит какая-то гробовая тишина.

– Зайка моя, что случилось? – спрашиваю я у нее и присаживаюсь рядом с ней около дивана, опираясь о него спиной.

Алинка ведет пальчиком по узорам на ковре и пожимает плечами, при этом не поднимая головы. И у меня сердце сжимается от напряжения и тоски при виде понурой дочери.

– Давай сегодня пиццу, наггетсы и фри закажем? С твоего любимого ресторанчика, м?

– Это вледно, – повторяет она мои слова, но голос у нее такой тихий, что в этот момент я готова разрешить ей что угодно, лишь бы она хоть немного повеселела.

– Сегодня мама разрешает, зайка. Давай?

Алина снова пожимает плечами, не проявляя особого интереса, и для меня это плохой знак. Она у меня не обидчивая и легкая по характеру, а со вчерашнего дня от моего прежнего солнышка не остается и следа.

И я корю себя за то, что зациклилась на себе и своей обиде на мужа, в то время как позабыла о том, что больше всего нужна своему ребенку, который испытал небывалый стресс.

Мысленно даю себе затрещину и сжимаю ладони в кулаки, когда думаю о том, до чего довела вся эта ситуация и как повлияла на хрупкую детскую психику.

– Поговори с мамой, зайка. Я люблю тебя и переживаю.

Притягиваю ее к себе, усаживая на колени, и она кладет голову мне на плечо.

– Что такое? Почему ты такая грустная?

Какое-то время Алина не отвечает, лишь вздыхает как-то слишком по-взрослому и прижимается ко мне сильнее. Но я терпеливая, не тороплю ее, а просто глажу по спине, перебирая крохотные пальчики и напеваю ее любимую колыбельную.

– Мне глустно.

– Почему?

Молчание. Конечно, ей всего три года, я и не жду, что она объяснит мне всё в подробностях, но мне бы понять, что именно беспокоит ее сейчас сильнее всего. Стрессов много, а сама я озвучивать боюсь, чтобы не вбить ей в голову лишних проблем, о которых она и не задумывалась.

– Папа обнанув! – сердито бурчит Алинка и поджимает губы.

Ее голос пропитан неподдельной обидой, и я замираю. Сердце грохочет так, что у меня в ушах пульсирует.

– Папа… – заговариваю я тихо и делаю паузу, не зная, что сказать. Хочу не то чтобы оправдать его, а как-то уменьшить терзания дочери, но информации все-таки мало.

– Это папин мавыш! Я свышава ваш вазговов!

Дочка поднимает голову и смотрит на меня таким взглядом, что меня пробирает насквозь холодом. Глаза у нее на мокром месте, нос покраснел, словно она плачет уже давно, а нижняя губа дрожит. Плотину слез вот-вот прорвет, а вот я деревенею и даже не знаю, что сказать.

Хочется соврать, чтобы она не переживала, но при этом рано или поздно она узнает правду, и сегодняшняя ложь потом не то что боком вылезет, она ее травмирует. Она перестанет доверять даже мне.

17

Чертыхаюсь, когда входная дверь вдруг открывается. Видимо, при возвращении я забыла закрыть дверь на щеколду.

Не успеваю перехватить дочку, как она уже кидается на мужа и обхватывает его за ноги. Поднимает голову и улыбается Егору. Рада видеть отца, и я даже догадываюсь примерно, какие мысли крутятся в этот момент в ее детской головке. Что папа вернулся к ней, а не ушел к другому малышу.

Сердце кровью обливается от мысли, что она всё это время считала, что Егор бросил нас… Ее…

– Па-па, – вдруг всхлипывает Алина и тянет ручки к мужу.

Егор растерянно оглядывается на меня, всегда теряется при виде слез дочери, а вот я прикусываю губу и молчу. Конечно, как женщине, мне хочется вытолкать его взашей и разораться, чтобы не смел больше возвращаться, но я не могу этого сделать. Ставлю интересы дочери выше своих.

– Что случилось, кнопка? – заботливо спрашивает он у дочери и подхватывает ее на руки.

Алина сразу же хватается за его шею и кладет голову на его плечо. Продолжает всхлипывать и дрожать, пока Егор гладит ее по спинке.

– Ты нас бвосив, – хнычет она, и наши взгляды с мужем скрещиваются.

– Что ты ей сказала? – читаю я по его движущимся бесшумно губам.

Качаю головой. Ничего.

– Она нас слышала, – говорю я так же тихо и ловлю на себе его хмурый взгляд.

Злюсь, складываю на груди руки, но ничего не говорю. Жду, когда он успокоит Алину. Пытаюсь сама ее перехватить, но меня она отталкивает. Чувствую чисто материнскую обиду, но стараюсь не воспринимать это близко к сердцу. Просто дочь чувствует угрозу, думает, что отец может уйти из семьи, и я это понимаю.

Егор разувается, и до меня доходит, что он сейчас с работы пришел… в дом, где его не ждут… я не жду…

– Я никогда вас не брошу, кнопка, ты чего это такое говоришь? – слышу я его голос, когда он заходит с Алинкой на руках в гостиную.

На нем вчерашняя одежда, и я сжимаю зубы, задаваясь вопросом, а куда делись чемоданы, которые я выставила вчера на лестничную площадку.

Встряхиваю головой. Не хочу думать об этом.

– Ты никуда не уйдешь? – жалобно спрашивает Алинка у отца, и я встаю у порога, наблюдая за тем, как она не хочет от него отцепляться.

– Не уйду. Давай мы с тобой поиграем, пока мама нам ужин разогреет, да?

Они оба смотрят на меня, и я медленно киваю под прицелом глаз дочери.

Егор хитрый, спрятался за ней, пользуется тем, что я не могу выгнать его, когда Алинка видит. Так что я ухожу на кухню и занимаюсь рутиной, в то время как внутри меня всё кипит.

Макароны с котлетами быстро разогреваются, но я впервые за всё время замужества не спешу звать мужа и дочь к ужину. Смотрю по сторонам и вспоминаю, как любила раньше совместные ужины. А сейчас эта идея вызывает у меня только болезненный спазм в груди.

Когда вдруг звучит дверная трель, я подрываюсь с облегчением. Даже не знаю, кто может быть на лестничной площадке, но мне становится всё равно. Я и в глазок не смотрю, распахиваю дверь и вижу там соседку. А рядом с ней два чемодана. Знакомых таких, которые я считала уже без вести пропавшими.

– Полин? Я тут вчера с дачи вернулась, ночь уже была, не стала тебя будить, но вы, кажется, чемоданы свои забыли. Я их у себя поставила, чтобы не украли. Мали ли…

Ольга Павловна, соседка-старушка с квартиры напротив, вытягивает голову, заглядывая мне за спину, и я напрягаюсь. Не знаю, то ли благодарить ее, то ли злиться за то, что она проявляет излишнее любопытство.

– А вы что, разводитесь с мужем? Всю ночь его не было ведь, под утро заявился, – цокает она, и я поджимаю губы.

– Он был на ночном дежурстве, – отрезаю я, но хватаю чемоданы. Они хоть и тяжелые, но я таком адреналине, что затаскиваю их в квартиру с легкостью.

Закрываю перед соседкой дверь, едва не прищемив ей нос, а когда оборачиваюсь, сталкиваюсь взглядом с мужем.

– Папа? Ты бвосаешь нас? Ты обманув меня! – жалобно хнычет Алинка, которая стоит на полу и прижимается всем тельцем к ногам Егора.

Ее глаза наполняются слезами при виде чемоданов, ведь она знает, что если они стоят у порога, отец уезжает. Обычно в командировку, но в этот раз в ее голове крутятся совершенно иные мысли.

– Нет, кнопка, это просто недоразумение. Мама одолжила наши чемоданы соседке, и она их вернула, – прищурившись, говорит Егор, успокаивая дочь.

Он поглаживает ее по голове, а сам смотрит при этом на меня. Нагло так, выжидающе. Я бы даже сказала, с вызовом, словно спрашивает, готова ли я сейчас из-за гордости и обиды испортить настроение ребенку.

– Мам?

Голос Алинки, когда она обращается ко мне, дрожит, и у меня сердце кровью обливается, когда я опускаю на нее взгляд. Она смотрит на меня с такой надеждой, что у меня горло перехватывает спазмом, и я не могу выдавить из себя ни слова.

В этот момент я ненавижу себя и одновременно мужа, который, как назло, молчит. Нет, чтобы сказать, что мы больше не будем жить с ним вместе, эту ответственность он перекладывает на меня.

Я же понимаю, что именно я буду злодейкой, которая лишает ее отца, если сейчас скажу дочери правду. Кажется, что проходит целая вечность, хотя буквально пару десятков секунд, когда я наконец выдавливаю из себя то, что мне претит.

– Всё хорошо, зайчонок, папа прав, соседка просто отдала нам чемоданы, а папа никуда не уходит. Мойте руки, идемте ужинать.

18

Просыпаюсь рывком, будто кто-то толкнул в плечо. Сердце колотится, во рту сухо, и я несколько секунд лежу неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок. Люстра. Моя спальня.

Рядом пусто. Подушка Егора холодная, нетронутая.

Точно. Он спит в гостиной. На полу. Потому что диван я ему не предложила, а сам он не попросил.

Встаю, накидываю халат. Ноги сами несут меня на кухню, подальше от мыслей, к привычным действиям. Кофе. Чашка. Сахар. Нормальное утро нормальной женщины.

Но по дороге взгляд цепляется за гостиную.

Егор лежит на спине, одна рука закинута за голову, плед сбился к ногам. Футболка задралась, обнажая плоский живот с рельефными кубиками пресса. Он никогда не пропускал тренировки, даже после ночных дежурств. Широкие плечи, мощная грудная клетка, которая мерно вздымается. Даже во сне его тело выглядит напряженным, собранным. Тело человека, привыкшего контролировать всё вокруг.

Всего несколько дней назад я просыпалась рядом. Водила пальцами по рельефу мышц, пока он не перехватывал мою руку и не притягивал к себе.

Отворачиваюсь так резко, что в шее что-то хрустит.

Кухня. Кофеварка. Кнопка. Механические действия успокаивают, не дают думать. Достать чашку, ту, синюю, с отколотым краем. Насыпать сахар, две ложки, как всегда. Подождать, пока машина прогреется. Смотреть, как темная струйка льется в чашку, и ни о чем не думать.

Телефон на столе вибрирует.

Вздрагиваю, едва не опрокинув чашку. На треснутом экране высвечивается: «Мама».

Смотрю на это слово секунду, другую. Палец зависает над кнопкой ответа. Не хочу. Не готова к маминым вопросам про Егора, про планы на выходные, про «когда вы наконец второго родите». Не готова врать, а говорить правду тем более.

Но не ответить нельзя. Мама будет волноваться, перезванивать каждые пять минут, потом позвонит папе на работу, потом, не дай бог, приедет сама. А у нее сердце.

– Алло, мам.

– Полиночка!

Голос звенит, непривычно высокий. Мама всегда говорит тихо, размеренно. Учительница начальных классов с тридцатилетним стажем, привыкла контролировать интонации даже дома. А тут почти звенит. И от этого звона у меня что-то сжимается внутри.

– Доченька, ну почему ты молчишь? Я всю ночь не спала, думала, позвонишь, расскажешь!

– О чем, мам?

– Как о чем?

В ее голосе искреннее изумление. Будто я должна знать что-то важное, что-то радостное, а я не знаю. И от этого изумления мне становится не по себе.

– Оленька же родила! Мальчика! Вчера вечером звонила, такая счастливая, плакала...

Пальцы на чашке немеют. Кофе обжигает ладонь сквозь керамику, но я не чувствую.

– Антошенькой назвала, представляешь? В честь нашего...

Голос мамы ломается. Я слышу, как она сглатывает, берет паузу. Знаю эту паузу. Мама так делает, когда пытается не расплакаться. После похорон Антона эти паузы стали частыми. Слишком частыми.

– Мам...

– Подожди, дай скажу.

Она не слышит меня. Не хочет слышать, слишком переполнена тем, чем хочет поделиться.

– Я так рада, Полиночка. Так рада. Это же... это же частичка Антоши. Понимаешь? Он ушел, а частичка осталась. Внук. Мой внук.

Опускаюсь на стул. Ноги вдруг перестают держать. Обхватываю чашку обеими руками. Пальцы ледяные, хотя в квартире тепло, хотя кофе горячий. Холод идет изнутри.

– Я вот думаю, надо им помочь.

Голос мамы меняется, становится деловитым. Тем самым, которым она тридцать лет организовывала родительские собрания и школьные праздники. Когда мама говорит таким тоном, значит, решение уже принято.

– Оленька одна, без мужа, без работы. А тут еще малыш приболел, представляешь? Она так расстроилась, так расстроилась...

Приболел. Я сглатываю вязкую слюну.

– Говорит, лекарства нужны, уколы какие-то, капельницы. Я спрашиваю: Оленька, сколько надо? А она мнется, отказывается. Скромная такая, гордая. Антоша такой же был, никогда ничего не просил, даже когда в институте голодал, помнишь?

Скромная. Гордая. У меня темнеет в глазах. Эта тварь, которая спала с моим мужем за спиной у моего брата, которая рыдала на его похоронах крокодиловыми слезами, которая била мою дочь и называла ее отродьем, теперь еще и скромничает? Мнется? Отказывается?

Какая виртуозная игра. Какое филигранное исполнение роли бедной вдовы.

При упоминании брата закрываю глаза. Антон. Мой старший брат. Который учил меня кататься на велосипеде, придерживая седло, пока я не начала крутить педали сама. Который дрался за меня во дворе, когда мальчишки дразнили меня рыжей. Который плакал на моей свадьбе, единственный раз, когда я видела его слезы, и говорил Егору: «Обидишь сестру, убью».

А его жена в это время уже, наверное, строила глазки моему мужу. Или позже? Какая разница. Она предала его. Предала живого, а теперь наживается на мертвом.

– Ну я и сама предложила, – мама продолжает, не замечая моего молчания. – Мы с папой отправили ей сто тысяч. Это, конечно, не всё, но сколько было. На дачу откладывали, крышу перекрыть, но какая крыша, когда внук болеет? Правда же, доченька?

Сто тысяч.

Внутри что-то вспыхивает. Жаркое, темное, удушающее. Ярость поднимается волной, заливает грудь, горло, бьет в виски.

Она посмела. Эта наглая дрянь посмела звонить моим родителям. Родителям человека, которому она изменяла. Плакать им в трубку, давить на жалость, выжимать из них последние копейки. Из пожилых людей, которые полгода не могут оправиться от смерти сына. Из моей мамы с больным сердцем.

И они отдали. Всё, что было. На крышу копили целый год, отказывались брать деньги у меня, экономили, а эта... эта...

Смотрю в окно. За стеклом серое ноябрьское утро, фонари еще горят желтым больничным светом, редкие машины ползут по мокрому асфальту. Нормальное утро. Нормальный город. А внутри меня пожар. И пустота. Одновременно.

– Мам, а что за болезнь? Она сказала тебе?

19

Голос звучит ровно. Удивительно ровно для того, что я сейчас чувствую.

– Ой, я записала даже, подожди... Где же бумажка... А, вот!

Шуршание. Мама ищет очки, потом бумажку, потом снова очки.

– Лимфо... лимфогра...

Она запинается на сложном слове. Моя мама, которая безупречно выговаривает «дифференциация» и «коммуникативный», запинается.

– Лимфогранулема, кажется так… В общем, что-то сложное. Но врачи говорят, лечится. Главное, вовремя начать.

Венерическая лимфогранулема.

Мама прочитала правильно. Просто не поняла значения. А я поняла. У меня такой же диагноз. Тот самый, которым меня заразил муж. Который заразился от Ольги.

От Ольги, которая теперь доит моих родителей.

Круг замкнулся.

И эта мразь еще посмела просить деньги на лечение болезни, которой сама же всех заразила. На лечение ребенка, который болен по ее вине.

Меня трясет. Мелко, противно. Костяшки пальцев белеют на чашке.

– Мам, послушай...

– Полиночка, ты чего как будто грустная? Не бойся за маленького, это лечится, всё будет хорошо! Радоваться надо!

Ее голос снова звенит, и от этого звона у меня начинает болеть в груди. Физически болеть, тупо, давяще, будто кто-то положил на ребра камень.

– У нас внук! У тебя племянник! Алиночке братик двоюродный. Вот вырастут, будут дружить, как вы с Антошей...

Мама всхлипывает. Открыто, не сдерживаясь. Значит, одна дома, папа ушел на работу. При папе она держится, а одна позволяет себе.

– Ты приедешь на выходных? Привези Алиночку, я пирогов напеку. С капустой, как она любит.

Стискиваю чашку. Кофе давно остыл, а я так и не сделала ни глотка.

– Оленька мне фото прислала, такой хорошенький, такой маленький... На Антошу похож, я сразу заметила. Глазки такие же, и лобик...

Не похож. Не может быть похож. Потому что это не Антошин ребенок. И Ольга это знает. Знает и молчит. Знает и берет деньги. Знает и присылает фотографии, и говорит «спасибо», и называет их бабушкой и дедушкой.

Тварь. Расчетливая, хладнокровная тварь.

– Знаешь, доченька...

Голос мамы теплеет, становится мечтательным. Таким голосом она читала мне сказки в детстве, таким голосом говорила «всё будет хорошо», когда я болела.

– Я ведь уже и не надеялась. После похорон думала, всё, конец. Нет больше Антоши, и никогда не будет. А тут внук. Его кровь, его продолжение. Господи, Полин, я полгода не жила, существовала. Вставала утром и не понимала, зачем. Ложилась вечером и не хотела просыпаться. А теперь... теперь есть ради чего.

Вот оно.

Вот то, что ломает меня окончательно. Не деньги, деньги можно вернуть. Не наглость Ольги, хотя от одной мысли о ней меня мутит. А этот голос. Этот дрожащий от слез голос матери, которая полгода ходила как тень, похудела на десять килограммов, перестала красить волосы и следить за собой. И вот, впервые за эти страшные месяцы, звучит живой.

Ольга украла у нее не только деньги. Она украла надежду. Подсунула фальшивку вместо настоящего внука. Дала маме смысл жить, который построен на лжи. И когда правда всплывет, а она всплывет, мама рухнет. Потеряет Антона во второй раз.

Как сказать ей правду?

Как сказать: «Мам, это не Антошин ребенок. Это ребенок моего мужа. Ольга тебя обманывает. Она спала с Егором, пока Антон был жив. Она использует твое горе, чтобы выкачивать деньги».

Как произнести эти слова и не убить ее?

– Мам, я перезвоню позже, ладно? Мне надо Алину собирать.

Вру. Алина еще спит. Но я не могу больше, горло перехватывает, еще секунда, и голос сорвется. Или я закричу. Или скажу всё как есть.

– Конечно, доченька. Целую вас. Алиночку обними от бабушки.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

– И Егору привет, скажи, молодец, что жену бережет. Хороший он у тебя. Надежный.

Отбой.

Сижу неподвижно. В тишине слышно, как тикают часы на стене, подарок мамы на новоселье, старинные, с кукушкой, еще бабушкины. Тик-так. Тик-так. Равнодушный звук, которому всё равно, что происходит в этой кухне. Что происходит в моей жизни.

Надежный. Хороший. Бережет.

Хочется смеяться. Или выть. Или швырнуть эту чертову чашку в стену.

Вместо этого встаю. Открываю холодильник. Достаю яйца, масло, сыр. Руки сами знают, что делать: включить плиту, поставить сковороду, разбить три яйца в миску. Восемь лет одних и тех же движений. Каждое утро. Он любит омлет с сыром, не пережаренный, чуть влажный внутри.

Взбиваю венчиком. Добавляю щепотку соли. Тру сыр на мелкой терке.

И вдруг замираю.

Что я делаю?

Стою с теркой в руке, смотрю на миску с яйцами и не понимаю, как я здесь оказалась. Тело само, на автопилоте, по накатанной за годы колее.

Не буду я ему готовить.

Не буду.

Ставлю терку на стол. Отодвигаю миску. Руки дрожат.

Восемь лет. Каждое утро. Омлет, кофе, поцелуй в щеку, «хорошего дня, родная». А он в это время... всё это время...

Глаза начинает щипать. Горячее подкатывает к векам, и я зажмуриваюсь, до боли стискивая челюсти. Нет. Не сейчас. Не из-за него. Хватит.

Глубокий вдох. Еще один. Открываю глаза.

Выливаю яйца в раковину. Смотрю, как желтая жижа закручивается в воронку и исчезает в сливе.

Вот так.

Воздух за спиной сгущается. Я чувствую его присутствие раньше, чем слышу шаги. Всем телом, кожей, каким-то звериным чутьем, которое выработалось за восемь лет совместной жизни. Он всегда заполнял собой пространство. Входил в комнату, и комната словно бы становилась меньше.

Не оборачиваюсь.

_______

Дорогие читатели, приглашаю вас в свою невероятно эмоциональную новинку про предателя, который думал, что его жена закроет глаза на его вторую семью.

Развод. Никогда не прощу!

https://litnet.com/shrt/kSK5

20

Слышу шаги. Тяжелые, уверенные.

Голос низкий, чуть хриплый со сна:

– Ты чего так рано?

Не оборачиваюсь. Продолжаю смотреть в окно на серое утреннее небо.

Его отражение мелькает в темном стекле. Высокий силуэт, широкие плечи, которые перекрывают половину дверного проема. Он оглядывает кухню, останавливается взглядом на раковине, на пустой миске, на терке с остатками сыра. Понимает.

– Ты что-то готовила?

Не отвечаю.

Он подходит к кофеварке, наливает себе кофе. Открывает холодильник, достает молоко. Бытовые звуки, такие привычные. Еще неделю назад они были фоном нашей жизни, а теперь каждый царапает по нервам.

– Кто звонил?

Молчу.

Он садится напротив. Не спрашивая разрешения, не выжидая, просто садится, как хозяин. Потому что он и есть хозяин. Был. Всегда решал, когда нам говорить, о чем, как долго. Я этого даже не замечала, казалось естественным, что он всегда ведет.

Сейчас его присутствие давит. Он слишком большой для этой кухни. Его здесь слишком много.

Рискую поднять глаза.

Он смотрит на меня в упор. Темные глаза, тяжелый взгляд, тот самый, под которым пасуют медсестры и молодые ординаторы. Волевой подбородок с утренней щетиной, жесткая линия рта.

– Так и будешь молчать?

Голос мягкий, обволакивающий. Он умеет так говорить, словно заворачивает в одеяло. Раньше от этого голоса я таяла. Сейчас меня от него тошнит.

– Мама звонила.

Пауза. Он ждет продолжения, отпивая кофе. Собирает информацию, прежде чем реагировать. Просчитывает. Как всегда.

– Твоя любовница вчера звонила моим родителям.

Чашка замирает на полпути ко рту. Но только на секунду, потом он спокойно делает глоток и ставит ее на стол. Контролирует себя. Всегда контролирует.

– Полин, давай без ярлыков. Что конкретно произошло?

Без ярлыков. Меня передергивает. Он и сейчас пытается управлять разговором, задавать тон, ставить рамки. Как на планерке с подчиненными.

– Ольга. Позвонила. Моим родителям. Вчера вечером.

Говорю раздельно, четко. Вбиваю каждое слово, как гвоздь. И слежу за его лицом. Ни один мускул не дрогнул. Только желваки чуть перекатились под кожей.

– Плакала. Рассказывала, как ей тяжело одной с больным ребенком. Какая она бедная, несчастная вдова.

– И?

– И они отправили ей сто тысяч рублей.

Тишина. За окном сигналит машина, резко, коротко.

– Все накопления на дачу. Отправили на лечение твоего сына.

Он откидывается на спинку стула. Скрещивает руки на груди, мышцы под футболкой напрягаются, обрисовываются четче. Защитная поза, но у него она выглядит как поза хозяина положения. Даже сейчас. Даже так.

– Она не должна была этого делать. Я с ней поговорю.

Не «мне жаль». Не «это ужасно». «Она не должна была». Констатация факта. Ошибка в расчетах, которую нужно исправить.

– Ты с ней поговоришь?

Моя усмешка выходит кривой, злой.

– Интересно, как. По телефону? Или лично заедешь проведать сына, заодно обсудить финансы? Может, в постели удобнее будет?

– Полина, прекрати.

Он произносит мое имя с нажимом. Предупреждение. Раньше я замолкала, когда он так говорил. Сейчас только сильнее завожусь.

– Что прекратить? Называть вещи своими именами?

– Ты не в том состоянии, чтобы...

– Не смей!

Голос срывается на сдавленный крик, и я сама пугаюсь его громкости. Но остановиться уже не могу. Помня, что в соседней комнате спит Алинка, перехожу на громкий шепот.

– Не смей говорить мне, в каком я состоянии!

Егор подается назад. Впервые за весь разговор в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность. Но он тут же берет себя в руки.

– Хорошо. Я понимаю, ты расстроена. Давай обсудим это спокойно.

– Спокойно?!

Смеюсь. Истерично, некрасиво. Чувствую, как трясутся руки.

– Знаешь, как она назвала ребенка?

Он молчит. Но я вижу, как напрягается его шея.

– Антон. В честь моего брата. Которому она изменяла. С тобой.

Вижу, как он сжимает челюсть. Мышцы на скулах каменеют.

– Антошенька. Моя мама плачет от счастья, думает, это внук от ее мертвого сына. Частичка Антоши, как она говорит. Единственное, что от него осталось. Единственное, ради чего стоит жить.

Голос дрожит. Ненавижу себя за эту дрожь, но ничего не могу поделать.

– Полин, послушай...

– Нет, это ты послушай!

Вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Он тоже встает, инстинктивно, и мы стоим друг напротив друга. Он выше на голову, шире в плечах, но мне плевать. Я уже не боюсь.

– Моя мать угасала от горя. Полгода! Не ела, не спала, таблетки горстями глотала. А эта тварь позвонила ей и дала надежду. Фальшивую, лживую надежду. И содрала за эту надежду сто тысяч! И ты стоишь тут и говоришь мне успокоиться?!

Егор делает шаг ко мне. Кладет руки мне на плечи, тяжелые, горячие. Пытается притянуть к себе.

– Полин, я понимаю...

– Не трогай меня!

Отталкиваю его. Со всей силы, обеими руками. Он отшатывается, в глазах тлеет злость, настоящая, темная, и у меня на секунду мелькает безумная мысль, что он сейчас ударит. Но он только сжимает кулаки и шумно выдыхает.

– Хорошо. Не буду трогать.

Голос уже не мягкий. Жесткий, холодный. Наконец-то настоящий.

– Я верну деньги твоим родителям. Сегодня же. Это я могу исправить.

– А остальное? Остальное ты тоже исправишь?

Наши взгляды сцепляются. Я заставляю себя не отводить глаза первой. Раньше не получалось, его взгляд всегда был сильнее. Сейчас мне помогает злость.

– Ты мне клялся, что это было после похорон. Один раз. По пьяни. От горя. А она родила через четыре месяца после смерти Антона.

Пауза. Длинная, тягучая. Он не мигает, не дергается. Стоит неподвижно, как скала.

– Я умею считать до девяти, Егор. Так когда ты начал ее утешать? До похорон или после?

– Следи за языком.

Рычит. Почти рычит. Вот он, настоящий Егор.

21

Дочка успокаивается только через пару дней. Я надеюсь, что мне удалось донести до нее, что она ни в чем не виновата. Что мы с папой разводимся из-за наших взрослых проблем, которые ее никак не касаются, но она долго дулась и отворачивалась.

Егору едва удалось убедить ее, что дело не в том, что у него родился сын на стороне. Он убеждал ее, что она для него первенец и принцесса, и она постепенно оттаяла. Повлияло и то, что он продолжал жить всё это время с нами.

В иной ситуации я бы давно его прогнала, чтобы не играть в фарс, но душевное спокойствие дочери для меня важнее.

Так что я просто продолжаю лечиться и жить по накатанной, стараясь не обращать на будущего бывшего мужа внимания. Это не так уж и сложно, ведь до вечера он пропадает на работе, а к ужину я закрываюсь в спальне. Благо, больше не нужно подрываться утром, чтобы дочь не заметила, что мы не ночуем вдвоем.

– Полина Андреевна, здравствуйте, вас беспокоит секретарь директора двадцать седьмой школы. Вы звонили утром по поводу вашего выхода из декрета.

К вечеру в один из дней со мной связывается школа, где я работала учителем обществознания, и я жду их ответа, затаив дыхание.

– Да-да, я хотела бы выйти чуть раньше из декрета. Какие мои действия и есть ли сейчас свободная ставка. Разгар учебного года все-таки…

– Как раз по этому поводу я и звоню. У нас как раз произошло ЧП, и учитель, который преподавал вместо вас, увольняется, и мы собирались подыскивать нового. Но раз вы возвращаетесь, то придите в школу, пожалуйста, напишите заявление, а дальше мы сами всё решим.

Я чувствую воодушевление и радуюсь тому, что связалась с ними еще до того, как развестись. Как удобно. Ведь если бы тянула до последнего, то могла бы опоздать.

– А через сколько нужно будет выйти на работу? Мне бы пару недель, чтобы решить кое-какие вопросы и устроить дочку в садик.

– Нас всё устраивает. Учитель как раз отрабатывает две недели. Как будет готов приказ о вашем возвращении на ставку, я выдам вам направление на медосмотр…

Она что-то продолжает говорить, а я сглатываю и подсчитываю даты, после чего с облегчением выдыхаю. К тому моменту я излечусь от хламидиоза. У меня и без того не будут брать анализы на венерические болезни, ведь тот же хламидиоз не входит в перечень заболеваний, которые передаются бытовым путем, но мне всё равно будет легче, если я буду здорова.

– Ты хочешь выйти на работу до окончания декрета?

Вздрагиваю, когда слышу за спиной голос мужа. Сегодня он вернулся раньше обычного, еще и так незаметно, что я едва не подпрыгивать от неожиданности.

К горлу подкатывает страх, сердце стучит так сильно, что в ушах звенит, но я быстро беру себя в руки и медленно оборачиваюсь. Разговор со секретарем школы закончен, так что я сжимаю ладони в кулаки и прищуриваюсь, с недовольством глядя на Егора.

– Тебя это не касается, – холодно отрезаю. Чертыхаюсь, что забыла закрыть дверь в спальню.

Егор же пользуется тем, что Алинка спит и не услышала его возвращения. Обычно она сразу бежит и полностью оккупирует территорию рядом с ним до самой ночи, что меня вполне устраивает. Сейчас же ее рядом нет, и я холодею, ощущая неприятную волну вдоль позвоночника.

– Ошибаешься, еще как касается. Если ты выйдешь на работу, что будет с Алиной? Кто с ней будет сидеть?

– Ты мне сейчас предъявы кидаешь? – злюсь, заметив, что он недовольно хмурится. – Считаешь, что имеешь на это право? Не переживай, твою Ольгу больше просить посидеть со своей дочерью не собираюсь.

– Снова ты начинаешь.

Я напрягаюсь, так как опасаюсь, что он захочет в очередной раз обсудить нашу будущую совместную жизнь, как будто до сих пор не признает то, что никакого нас больше нет.

– Ты прав, разговор на эту тему окончен. Развод и точка. А что касается Алины, то она пойдет в детский сад.

– Она еще слишком мала для этого.

– Ей почти три, скоро бы я так и так вышла бы из декрета на работу, так что на пару месяцев рентген пойдет в сад, ничего страшного.

– Тебе не нужно спешить на работу, Полина, я же сказал тебе, что пока Алина не пойдет в школу…

Это правда. Егор до этого всё время настаивал на том, чтобы до самой школы я сама занималась с Алиной. Она девочка она у нас чувствительная, так что он, как отец, особо беспокоился, что ее могут начать обижать. Вот только я вдруг сталкиваюсь лицом к лицу с мыслью, что он проявляет излишнюю опеку и такими темпами может превратить нашу дочь в тепличной цветок.

В любом случае, рассуждать об этом больше не имеет смысла, так как мы с ним больше не единая семья, и то, что он думает, меня больше не волнует. Он потерял право на решающий голос.

– Прекрати тешить себя иллюзиями, Егор. Ты ведь знаешь, что я подала на развод. И всё еще жду от тебя согласия, чтобы Алина жила со мной. Ты сам понимаешь, что с твоей работой ты не потянешь быть основным опекуном.

Я уже который раз пытаюсь завести с ним этот разговор, но он каждый раз увиливает от ответа. Словно надеется, что я перебешусь и успокоюсь, после чего наша жизнь войдет в привычную колею, словно ничего и не было.

– Алина проснулась, – подмечаю, так и не дождавшись его ответа. – Скажи, ты уже поговорил с моими родителями? Уже два дня прошло, а ты всё кормишь меня завтраками.

– Я же сказал, что решу этот вопрос. Дождусь результатов теста ДНК, после этого сразу же поговорю с твоими родителями.

– И для чего ты тянешь?

Я злюсь и сжимаю ладони в кулаки. Стараюсь себя сдерживать, так как опасаюсь, что если позволю себе излишние эмоции, уже не смогу остановиться и начну кричать, даже не думая о том, что нас снова услышит дочь.

– Ты же сама понимаешь, что если это не мой ребенок, то я понапрасну расстрою твоих родителей.

Замираю. Не то чтобы я об этом не думала, но когда наши с ним взгляды встречаются, я пугаюсь. Кто бы знал, какие противоречивые эмоции меня сейчас раздирают на части.

С одной стороны, на кону надежда и счастье моих родителей, а с другой, мое собственное спокойствие.