После развода

Ты подлец!

Тот вечер был неестественно тихим, словно дом затаил дыхание. Мы пили чай с мятой — мой любимый. Муж сам поставил на стол синюю кружку, ту самую, что я привезла из поездки в Гжель. Рядом аккуратной горкой лежало печенье “курабье”. Мне вдруг стало смешно и жутко от этой театральной идиллии. Сергей не печет печенье. Сергей не вспоминает о моей любви к мятному чаю просто так.

-Аня, нам нужно поговорить, — сказал он, и голос его прозвучал как запитанный с диктофона — выверенный, полный фальшивой значимости.

Ложка тихо звякнула о фарфор. Внутри меня что-то съёжилось, превратилось в крошечную, каменную точку. Я знала. Женщина всегда знает. Знает по излишней предупредительности, по взгляду, скользящему мимо, по новым носкам в шкафу, которых она не покупала. Но знать — одно. А услышать — совсем другое.

- Я должен быть с тобой честен. Я… я встретил другую женщину.

Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я видела, как движутся его губы, но слова долетали до меня с опозданием, будто через толщу воды. “…не собирался… просто так получилось… ты не виновата, ты лучшая из женщин, я просто… я запутался”.

Я смотрела на его руки. Эти знакомые, родные руки, которые тысячу раз касались моего лица. Теперь они лежали на столе, сцепленные в белый от напряжения узел. Предательские руки.

- Я не могу так жить. Врать тебе. Ты заслуживаешь правды, — он поднял на меня глаза. В них была непереносимая смесь — мольба, самолюбование и тот самый, собачий, виноватый блеск. Он ждал. Ждал моей реакции.

Но я молчала. Казалось, если я разожму губы, оттуда вырвется не крик, а черный, едкий дым, который отравит всё, что осталось.

Тогда он встал. Медленно, как в плохой драме, опустился передо мной на колени. Паркет скрипнул жалобно. Он схватил мои руки, холодные и неживые. Я не отдернула. Мне было интересно, как далеко он зайдет в этом спектакле.

- Аня, прости меня. Я не прошу остаться. Я прошу… прошу понять. Я разрушил всё. Я — подлец. Но я не хочу терять тебя как человека. Ты… ты сама свет в моей жизни, которую я затоптал.

В горле встал ком. Не от жалости. От бешенства. Такого тихого, такого леденящего, что я боялась пошевелиться. Он не просто изменил. Он обставил свое падение как высокую трагедию. Он сделал меня зрителем в собственном унижении.

Сергей заплакал. Настоящими, тяжелыми мужскими слезами. Они катились по его щекам, и он не вытирал их, давая мне рассмотреть весь масштаб его “страдания”. Это был кульминационный момент. Он принес мне на блюдечке свою вину, приправленную слезами, и ждал, что я совершу ритуал — приму, благословлю и отпущу с миром. Чтобы он мог уйти, не чувствуя себя негодяем. Чтобы сказать потом всем и, главное, себе: “Она поняла. Она простила. Мы расстались цивилизованно”.

Я наконец выдернула руки. Звук, с которым отлипла ладонь, был отвратителен.

- Как её зовут? — спросила я. Мой голос прозвучал чужим, плоским, без единой трещинки.

Он вздрогнул, будто я ударила его. Он ждал чего угодно — истерики, вопросов “почему”, обвинений. Но не этого простого, бюрократического вопроса.

- Катя… — выдавил он. — Но это не имеет значения, поверь…

- Имеет, — перебила я. — Мне нужно знать имя той, с кем мой муж валялся в гостинице “Венеция” в прошлый вторник, пока я думала, что он на корпоративе.

Он побледнел. Его слезы мгновенно высохли. В глазах мелькнул страх, а за ним — жалкая, уязвленная злость. Я испортила ему сцену. Я отказалась играть по его сценарию.

- Аня, не надо так… Я пришел к тебе с открытым сердцем…

- Ты пришел не с сердцем, — сказала я, поднимаясь. Ноги слушались, будто деревянные. — Ты пришел за индульгенцией. Ты хочешь, чтобы я вытерла тебе сопли, погладила по голове и сказала: “Бедный мой мальчик, иди на все четыре стороны». Чтобы ты не чувствовал себя так погано. Но знаешь что?”

Я наклонилась к нему. Он все еще сидел на коленях, и с этой позиции он казался таким маленьким.

- Ты — ничтожество. И я не стану твоим чистилищем. Убирайся с моих глаз.

Я повернулась и пошла в спальню. Шаг за шагом. Ровно, как автомат. За моей спиной повисла гробовая тишина. Его спектакль закончился провалом. А моя пытка — только начиналась.

Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скользнула на пол. В груди билось что-то горячее и острое, как осколок. Но слез не было. Была только всепоглощающая, леденящая тишина. И понимание: только что умерло всё. И похоронили это под маской цивилизованности, которую я теперь буду вынуждена носить, как проклятие.

Почему?!

Я сидела на краю кровати, в темноте, и прислушивалась к тишине. Она гудела в ушах, как после взрыва. В груди та самая каменная точка начала раскалываться, выпуская наружу щупальца ледяной, методичной боли. Они обвивали ребра, сжимали горло. Я дышала мелко и часто, как раненая птица.

И тут — шорох ключа в замке. Скрип двери. Шаги по паркету, осторожные, крадущиеся. Он вернулся. Очевидно, решил, что мой уход — просто первый акт драмы, за которым последует примирение, долгие разговоры до утра, взаимные упреки и, в конце концов, то самое прощение, в котором он так отчаянно нуждался.

Я не двигалась. Пусть ищет. Больше не приложу ни малейших усилий, чтобы пойти ему навстречу. После всего, что этот мерзавец сделал...

- Аня? — его голос прозвучал из гостиной, жалобно и натянуто. Потом шаги приблизились к спальне. Он приоткрыл дверь, и полоска света из прихожей упала на мои ноги: “Аня, мы не можем так оставить. Пожалуйста”.

Я подняла на него взгляд. В полумраке, должно быть, видны были только белки глаз.

- Лиза спит, — сказала я ровным, безжизненным тоном. Это было не напоминание, а оружие. Тысячу раз он засыпал, пока я укачивала ее, читала сказки, сидела у кровати, пока ее дыхание не становилось ровным. А в это время он… что он делал? Целовал чужую шею? Шутил? Говорил Кате те же слова, что когда-то мне?

Он вошел, прикрыв за собой дверь. Теперь мы были в полной темноте, два силуэта, едва различимые друг для друга.

- Я не могу уйти вот так. Ты должна понять…

- Что я должна понять, Сергей? — голос сорвался, став вдруг хриплым и резким,- Что у тебя зачесалось в одном месте? Что я перестала быть для тебя новинкой? Что ты встретил кого-то, с кем тебе… интереснее?

Последнее слово вылетело с таким ядом, что я сама вздрогнула. Он помолчал, и в тишине я услышала, как он глотает воздух: “Это не так. Ты… ты идеальна. Ты прекрасная мать, ты умна, ты всё делаешь правильно…”

И тут во мне что-то оборвалось.

- Правильно? — я вскочила с кровати, и теперь уже он отшатнулся,- Правильно?! Так в чем же дело, Сергей? В чем? Я уставшая, да! Я срываюсь на Лизу, когда у нее истерика из-за уроков. Я забываю купить твой любимый сыр. Я иногда ложусь спать, не смыв тушь, потому что нет сил. Я — живая! А не картинка из твоего мерзкого, вылизанного идеала! Ты что, хотел, чтобы я тоже начала орать и бить посуду? Чтобы было за что меня презирать? Чтобы твоя измена получила хоть какое-то оправдание?

Я задыхалась. Слезы, наконец, подступили, но они были слезами бешенства, жгучими и беспощадными.

- Почему, Серёж?! Почему ты не сказал мне:”Ань, давай сбежим куда-нибудь, как раньше”? Почему не устроил скандал, не сказал, что задыхаешься? Почему не попросил… не попросил помощи? Почему первым твоим порывом было не спасти нас, а предать?!

Мой голос дрожал, но не от жалости к нему. От жалости к нам. К тем, прежним, которые верили, что их любовь — это крепость.

Он стоял, опустив голову. Его силуэт был сгорбленным, побежденным.

- Я не знаю, — прошептал он наконец, и в этом шепоте не было ни актерства, ни пафоса. Только пустота. — Мне было… легко с ней. Не нужно было быть лучше. Не нужно было соответствовать. Это просто… случилось.

- Ничего не "случается"! — выдохнула я, и силы внезапно ушли. Я снова опустилась на кровать. — Ты делаешь шаг. Потом еще один. Ты выбираешь не ответить на мое сообщение. Выбираешь солгать про встречу. Выбираешь снять номер. Ты тысячу раз выбирал ее, а не нас. И каждый раз ты мог остановиться. Мог придти ко мне и сказать: "Мне плохо. Мне страшно. Помоги". Но ты не сделал этого ни разу.

Тишина повисла снова, теперь уже тяжелая, как свинец. Где-то за стеной сладко посапывала Лиза, наша дочь, для которой мир еще держался на двух столпах — маме и папе. И один из этих столпов только что признался, что он — труха.

- Что теперь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучал детский, потерянный страх. Не за меня. За себя. За свое будущее.

- Теперь ты идешь на кухню. Спишь на диване. А завтра… завтра ты находишь в себе остатки совести и думаешь, как сказать нашей дочери, что папа оказался слабым и подлым человеком и уходит жить к тете Кате. И ты не станешь винить в этом меня. Ты не скажешь ей, что мама "не поняла" или "не простила". Ты скажешь, что это твоя вина. Только твоя. Это минимум, что ты можешь сделать.

Я легла, повернувшись к стене, спиной к нему, к тому месту, где он обычно спал. Я сжалась в комок, вжимаясь в матрас, пытаясь занять как можно меньше места в этой вдруг чужой постели. Ждала, что он уйдет, хлопнет дверью, что-то скажет. Но он просто стоял. Минуту. Две. Потом я услышала, как он тихо вышел и прикрыл дверь.

И только тогда, уткнувшись лицом в подушку, которая еще пахла его шампунем, я разрешила себе заплакать. Не надрывно, а тихо, беззвучно, чтобы даже стены не услышали. Плакала о нем, о том мальчике с гитарой, которого я любила. О нас, которые больше не будут "мы". И о Лизе, чей детский мир только что дал трещину, и я была бессильна это исправить. Я могла только лежать и чувствовать, как боль, наконец вырвавшись на свободу, разливается по всему телу, становясь единственной реальностью в этом холодном, страшном мраке.

Дочка в шоке...

Пахло остывшей пастой, которую Лиза почти не тронула. Воздух был густым от невысказанного. Мы с Сергеем избегали друг друга, как два заряженных полюса, встречаясь только на территории дочери. Лиза чувствовала. Она стала тихой, слишком послушной, и цеплялась за меня, как репейник, будто боялась, что и я вот-вот испарюсь.

Сергей откашлялся. Он сидел напротив, вертел в пальцах стакан с водой.
— Лиз, — начал он. Голос был натянут, как струна. — У нас с мамой есть важный разговор.

Лиза подняла на него огромные, испуганные глаза. Ее взгляд метнулся ко мне, ища подтверждения или спасения. Я кивнула, пытаясь сделать лицо мягче. У меня не получилось.

— Видишь ли… папа допустил очень большую ошибку, — Сергей говорил, глядя в стол, а не на нее. — Я причинил боль маме. И нам всем.

— Что ты сделал? — спросила Лиза тоненьким голоском.
— Я изменил маме. Я полюбил другую женщину.
Он выпалил это прямо, без экивоков. Может, думал, что честность обелит его. Я сжала кулаки под столом.

Лиза не поняла сразу. Она моргнула.
— То есть… ты с ней дружишь?
— Нет, Лизонька. Не так. Я… я буду жить отдельно. Мы с мамой… мы расстаемся.

Тишина. Потом ее лицо, такое живое и открытое, начало медленно рушиться. Не в гримасу плача, а в маску полного, животного недоумения. Как будто ей сказали, что закон гравитации отменен.
— Ты уходишь? — прошептала она. — Насовсем?
— Я буду тебя видеть. Очень часто. Мы будем гулять, ходить в кино…
— А почему?! — ее голос взлетел до визга. Она вскочила, стул с грохотом упал на пол. — Почему ты уходишь? Мама, что случилось? Вы поссорились? Помиритесь! Пожалуйста, помиритесь!

Она бросилась ко мне, вцепилась в шею, прижалась всем телом, горячему и дрожащему. Ее слезы текли мне за воротник. Я обняла ее, гладила по спине, но мое прикосновение было деревянным. Я не могла дать ей утешения, потому что его не было. Во мне была только пустота и ярость на него, который устроил этот спектакль и теперь заставлял меня быть сорежиссером.

— Мы не ссорились, рыбка, — сказала я, цедя слова сквозь стиснутые зуба. — Папа… папа полюбил другую. Он сделал выбор.
— Но он же должен любить нас! — закричала Лиза, оборачиваясь к отцу. — Ты же наш! Наш папа! Ты обещал!
Она произнесла это с такой простой, детской уверенностью в незыблемости мира, что у меня сердце оборвалось.

Сергей побледнел. Его уверенность, его желание «честности» таяли на глазах под шквалом этой чистой, несправедливой боли.
— Я люблю тебя, солнышко. Я всегда буду твоим папой, — он попытался взять ее за руку, но она дернулась, как от огня.
— Нет! Если ты уходишь — значит не любишь! Я тебя ненавижу!
— Лиза! — жестко сказала я. Мой голос прозвучал, как хлыст. Она замолчала, смотря на меня в полном шоке. Я никогда на нее так не кричала. «Не смей так говорить. Это неправда. Папа тебя любит».
Я произносила эти правильные, цивилизованные слова, а внутри кричала вместе с ней: «Да, ненавидь! Он этого заслужил!».

Но я не могла. Я должна была быть взрослой. Должна была сохранить ей отца в каком-то виде, даже если он для меня уже умер.
— Я… я не хочу тебя видеть! — выдохнула Лиза, разрываясь между нами. Она вырвалась из моих объятий и бросилась вон из кухни. Дверь в ее комнату захлопнулась с таким звуком, будто рухнул весь мир.

Наступила тишина, хуже любой истерики. Сергей сидел, опустив голову на руки.
— Видишь? — сказала я тихо. Мой голос был холодным и острым, как лед. — Видишь, что ты наделал своей "честностью"? Ты хотел уйти с чистой совестью. А вместо этого разбил ее. Нашу дочь. Ты думал, она поймет и простит? Она — ребенок. Для нее ты — Бог, который предал. И я теперь должна годами собирать эти осколки и склеивать их, рассказывая, что папа хороший, просто так вышло.

Он поднял на меня глаза. В них не было слез. Только пустота и страх.
— Что же мне делать?
— Уходи. Сейчас. Живи у своей Кати, в гостинице, где угодно. Дай ей время. Дайте нам всем время. Не звони ей завтра с утешениями. Не приезжай с подарками через неделю. Ты стал для нее источником боли. И пока эта рана свежа, любое твое присутствие — это соль.

Он медленно поднялся. Пошел к прихожей. Он выглядел сломленным, и это зрелище не приносило мне ни малейшего удовлетворения. Только горькую, беспощадную жалость. К нему. К себе. К Лизе.

Он взял куртку, уже упакованную сумку стояла у двери с того самого вечера.
— Аня… прости.
— Не за что, — ответила я, не оборачиваясь. — Уходи, Сергей.

Я слышала, как щелкнул замок. Как затихли его шаги на лестнице. Я стояла посреди кухни, среди грязной посуды и недоеденной пасты, и слушала тихие, всхлипывающие звуки из-за двери Лизы. Они были похожи на писк раненого зверька.

Я подошла к ее двери, приоткрыла. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, ее маленькая спина судорожно вздрагивала.

— Лиза…
— Уйди! — простонала она. — Уйдите все!

Я не ушла. Я села на край кровати, положила руку ей на голову. Она дернулась, но не оттолкнула. Так мы и сидели в полумраке: она, разрываемая горем, которого не могла понять, и я — с пустотой внутри, которая была страшнее любого горя, потому что в ней не было даже слез, только холодная, тяжелая ответственность за то, чтобы теперь быть за двоих. За троих. Чтобы стать скалой, о которую разбилось наше общее прошлое.

История участвует в литмобе "Мы...после развода". Только для читателей, старше 18! https://litnet.com/shrt/wCeh

Бедная малышка

Я не стала уходить. Осторожно села на край кровати, положив ладонь на ее вздрагивающую спину. Она снова дернулась, но не оттолкнула. Ее маленькое тело было напряжено, как тетива, пропитано обидой и непониманием.

— Лизанька, — сказала я тихо, почти шепотом. Голос звучал чужо, но я старалась вдохнуть в него тепло, которого не было внутри. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Не знаешь! — она выдохнула в подушку, голос глухой и мокрый от слез. — У тебя нет папы, который ушел!

Ее слова вонзились в самое сердце. Она была права. Моего отца не было в живых, и это была другая боль. Непреодолимая. А ее боль была от предательства живого.

— Ты права, — согласилась я, продолжая гладить ее по спине круговыми движениями, как когда-то, во время колик. — У меня не было такого. Но у меня сейчас болит так же сильно, как у тебя. Только по-другому. И знаешь что? Это нормально — чувствовать эту боль. Нормально кричать и плакать. И даже нормально его ненавидеть сейчас.

Она медленно повернула ко мне заплаканное, опухшее лицо. Глаза, огромные от ужаса, смотрели на меня с немым вопросом: "А разве можно?"

— Да, — ответила я на ее немой вопрос. — Мама тоже злится. Очень. И ей тоже больно. И страшно.

Она приподнялась, села, поджав под себя ноги. Сопела, вытирая лицо кулачками.

— Почему он так сделал? Разве мы ему не нужны?

Вот он, самый страшный вопрос. От которого зависит все ее будущее, ее способность доверять миру. Мне потребовалась вся моя сила, чтобы отодвинуть свою ярость и дать не "цивилизованный", а правдивый, но осторожный ответ.

— Лиз, это не про нас. Это про него. Ты — самая нужная. Ты — лучшая дочь на свете. И я — старалась быть хорошей женой. Но в папе… что-то сломалось. Не здесь, не в нашей семье, а внутри него самого. Он запутался, как в темном лесу, и вместо того, чтобы позвать нас на помощь, он пошел куда-то один и заблудился так сильно, что не может найти дорогу обратно.

Она слушала, всхлипывая, впитывая каждое слово.

— Значит, это папа плохой? — спросила она, и в ее голосе снова зазвучала надежда. Надежда все разделить на черное и белое. Чтобы найти виноватого.

— Он поступил плохо. Очень плохо и подло, — сказала я твердо. — Но он не монстр. Он… слабый. И очень глупый в этом случае. Он думал, что ищет счастье, а нашел только новые проблемы и причинил боль тем, кого должен был защищать.

— Я не хочу его видеть, — прошептала она, снова закрываясь.
— И не надо. Никто не заставит. Ты будешь видеть его тогда, когда сама захочешь. И если захочешь. Это твое право. Обещаю.

Я взяла ее за подбородок, заставила посмотреть на себя.
— Но запомни самое главное, Лизонька. Его уход — это НЕ твоя вина. Никогда. Ни в чем. Ты не была недостаточно хорошей дочкой. Ты не вела себя плохо. Это его выбор, его ошибка. Как если бы он, играя с тобой в мяч, специально разбил окно. Окно разбито, и его уже не склеить. Но виноват тот, кто бросил мяч, а не тот, кто стоял рядом.

Она кивнула, в ее глазах понемногу проступало понимание, смешанное с усталостью. Горе выматывает.

— А мы с тобой что? — спросила она, цепляясь уже не за прошлое, а за будущее. За островок стабильности. — Мы остаемся вдвоем?

— Мы остаемся вдвоем, — я обняла ее крепко, прижала к себе, чувствуя, как ее маленькое горячее сердце колотится о мою грудную клетку. — Мы — команда. Мы — крепость. И нам будет очень-очень тяжело. Будут дни, когда я буду злой и плачущей. Будут дни, когда ты будешь злиться на меня просто потому, что больше злиться не на кого. Но мы пройдем это. Потому что я тебя люблю сильнее всего на свете. И никуда от тебя не денусь. Никогда.

Она обвила меня руками, спрятала лицо у меня на шее.
— Я тебя тоже люблю, мама, — прошептала она, и в этом шепоте была уже не истерика, а усталая, бесконечная грусть.

Мы сидели так долго, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким. Я уложила ее, поправила одеяло. На ее ресницах блестели высохшие слезинки.

— Мама? — тихо позвала она, уже почти во сне.
— Я здесь.
— Ты… ты не уйдешь к другому дяде?
Мир перевернулся. Ее страх был так конкретен и так ужасен.
— Нет, родная. Никогда. Сейчас все мое сердце занято тобой. И ремонтом нашего корабля, который дал течь. Нам двоим его хватит.

Она слабо улыбнулась и наконец закрыла глаза.

Я вышла из комнаты, прикрыв дверь. Тишина в квартире оглушала. Я облокотилась о косяк, и только тогда по моим щекам потекли первые слезы. Не истерические, не яростные. Тихие, соленые, бесконечно уставшие. Я успокоила свою дочь. Сказала ей все нужные слова. А кто успокоит меня? Никто. И не надо. Потому что мое утешение теперь — это ее ровное дыхание за стеной. И обязанность быть крепостью, даже если стены этой крепости треснуты, а в душе — выжженная земля. Я вытерла слезы тыльной стороной ладони. Завтра будет новый день. И я должна буду встать и быть сильной. Снова.

Время от времени буду дарить вам промо на другие книги) заглядывайте в главы, чтобы не пропустить)

Сейчас самые быстрые активируют промо на "Верну семью после измены" 5s5mbBXc и OaXM_UZa