После развода. Держись подальше от меня!

1

Я возвращаюсь в офис из-за папки. Глупо, конечно, но без неё завтра никак — в ней последние правки по контракту, мои пометки, цифры, которые Кирилл так и не запомнил.

Я захожу в свой кабинет, быстро прохожу к столу, открываю ящик. Папка на месте. Слава богу.

Смотрю на часы. Поздно. Кирилл писал, что у него встреча и он задержится. Очередная. Я уже даже не уточняю — с кем и зачем. Всё равно скажет общими словами.

В голове крутится обычная ерунда: что приготовить на ужин, есть ли дома овощи, не забыла ли купить соус, который он любит.

Я выключаю свет, закрываю кабинет, иду по коридору к выходу. Офис пустой.

И уже почти дойдя до лифта, слышу это.

Женский стон.

Не громкий. Не показной. Тянущийся, вязкий, такой, от которого внутри становится мерзко.

Я останавливаюсь автоматически, даже не сразу осознавая почему. Мозг сначала цепляется не за смысл, а за место.

Здесь?

Я делаю шаг назад, прислушиваюсь. Звук доносится из глубины коридора. Из крыла, где кабинет Кирилла.

Делаю шаг в сторону откуда доносится звук. Кто себе может позволить занимать этим, прямо у нас в офисе!? Завтра же уволю!

Шаги осторожные медленные и чем ближе я подхожу тем сильнее замедляюсь. Потому что понимаю, что звук идет прямо из кабинета Кирилла, из-за двери горит приглушенный свет от настольной лампы. Внутри все сжимается, сердце трепещет как птичка в клетке, меня начинает трясти.

Останавливаюсь возле двери и замираю. Она почти открыта, и я вижу её.

Моя лучшая подруга. Наш бухгалтер. Оксана!

Она лежит на столе. На рабочем столе моего мужа! В кабинете, где лежат договоры, подписи, контракты.

Белая рубашка расстёгнута, сползла с плеч. Красный лиф режет взгляд, как клякса.
Её спина выгибается, пальцы сжаты, ногти впиваются в край столешницы.

Глаза закрыты. Губы приоткрыты. Она стонет.

Мужчину я не вижу.

Меня накрывает волна злости. Грязной, липкой.

Ты совсем с ума сошла?В офисе? В его кабинете? Ты кого сюда привела?
Ты вообще понимаешь, где ты лежишь?Другого места не нашлось?

Фу!

Но решаю не влезать. Не устраивать сцен. Завтра. Завтра я её разнесу. Взрослая девочка, должна понимать, что делает! Кириллу не буду говорить, он ее точно уволит если узнает, что Оксана притащила сюда непонятно кого, да еще и устроила в его кабинете бордель!

Мне становится противно. Я думаю о документах. О контрактах. О том, что завтра утром здесь будут люди. Партнёры. Юристы. Мы будем подписывать договор прямо на этом столе… ФУ!

Завтра ты получишь всё. За каждую секунду этого цирка. Надо сказать уборщице, чтобы хорошенько помыла этот стол.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Мне не нужно это видеть дальше. Не хочу пачкаться. Видела уже достаточно. Да и стоны Оксаны становятся все громче.

Делаю пару тихих шагов и в этот момент слышу голос.

— Мне так нравится, как ты стонешь, — говорит он низко, лениво.

Я замираю.

Этот голос я знаю наизусть. Я узнаю среди тысячи других. Голос моего мужа.

— А что твоя Лера так не умеет? — сквозь стон усмехается Оксана.

Воздух будто исчезает. Сразу. Весь. Я медленно оборачиваюсь и как под гипнозом продолжаю смотреть.

— Давай не будем сейчас о ней. Еще немного и все будет кончено.

— Я устала ждать.

— Давай сделаю ожидание чуть более приятным.

Кирилл медленно поднимается, целуя, лаская живот Оксаны. Она продолжает стонать. Кирилл выпрямляется, гладит Оксану по груди, останавливает руку на нее горле, а второй быстро расстёгивает ремень на брюках. И в этот момент из моих рук падает папка на пол.

Кирилл поднимает голову, смотрит прямо на меня.

— Лера? — тянет он.

У меня в голове пусто. Ни мыслей. Ни слов.

Оксана резко открывает глаза.

1.1

Я стою, смотрю, и не понимаю, что именно вижу. Этого не может быть. Просто не может.

Сейчас я моргну — и всё исчезнет. Так бывает во сне. Слишком яркие цвета. Слишком чёткие линии. Красный. Белый. Тень от лампы.

Меня начинает трясти. Как будто что-то внутри потеряло опору и теперь бьётся о рёбра.

Это не он.Он бы не стал.Он не такой.

Я не смотрю в сторону мужа. Если не смотреть — можно ещё немного не знать.

Оксана двигается. Садится. Медленно, уверенно застегивает рубашку. Так двигаются люди, не которых поймали, а люди, которым нечего бояться.

Нет-нет-нет.

Я вспоминаю, как она сидела у меня на кухне. Как держала чашку двумя руками. Как говорила, что мне повезло. Это не может быть одна и та же женщина.

У меня закладывает уши. Звуки становятся глухими, будто я под водой.

Делаю вдох — и он не проходит. Грудь сжимает так, что хочется согнуться.

Это сон.Я просто устала.Я сейчас проснусь.

Где-то совсем рядом раздаётся его голос. И вот тут всё внутри обрывается. Меня трясёт сильнее. Руки становятся чужими. Ноги — ватными. Хочу закрыть уши. Зажмуриться. Развернуться и уйти так, будто ничего не видела.

Если я уйду сейчас — этого не было.

Но тело не слушается. И отрицание начинает трескаться.

В голове мелькают обрывки: его задержки, внезапные командировки, вечера, когда он приходил слишком довольный.

Меня накрывает волна тошноты.

Это не ошибка. Не чужой мужчина. Это мой муж. И моя подруга. И это происходит на самом деле.

Я чувствую, как внутри поднимается крик — без слов, без формы. Он застревает где-то между грудью и горлом, царапает, давит.

Я хочу проснуться. Хочу, чтобы это оказалось кошмаром. Хочу вернуться на пять минут назад — к папке, к мыслям об ужине, к нормальной жизни.

Но ничего не исчезает.

— Лер, ну не стой столбом, — говорит Кирилл спокойно. — Не делай вид, что ты удивлена. Это уже давно происходит.

Слово застревает. Цепляется за внутренности.

Давно — это не сейчас. Не ошибка. Не сорвалось.

Давно — это пока я готовила ужины. Пока верила командировкам. Пока рассказывала Оксане, как мне иногда страшно его потерять.

Меня резко бросает в жар. А потом в холод. Пол под ногами будто уезжает. Я хватаюсь за косяк, потому что иначе упаду.

Кирилл стоит спокойно. Расслабленно. Как человек, который уже всё решил и не понимает, зачем объяснять очевидное.

И в этот момент отрицание рвётся окончательно. Я больше не ищу оправданий. Потому что это не сон.

— Давно? — вырывается из меня. Голос ломается. Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Руки дрожат, но я не прячу их. — Ты даже не станешь оправдываться? — я смотрю на него, не моргая.

Кирилл устало выдыхает.

— Лер, не начинай, — говорит он. — Ты же знаешь, чем это всё закончится.

— Знаю?! — кричу я. — Да я черт возьми знаю чем это закончится! — Я разворачиваюсь к Оксане. — А ты?! Ты же смотрела мне в глаза! Ты знала про мои страхи! Ты знала, что я ночами не сплю! — Она вжимает плечи, но молчит. И это молчание громче любого признания. — Ты хоть раз сказала «хватит»?! — продолжаю я. — Хоть раз?! Хоть раз, подумала обо мне?!

Кирилл делает шаг и встаёт между нами.

— Успокойся, — говорит он жёстко. — Ты сейчас перегибаешь.

— Я перегибаю?! — я почти смеюсь, но смех срывается в хрип. — И это ты мне говоришь, сразу после того как вылез из ее… — я замолкаю почувствовав прилив тошноты. Он ведь целовал меня этими губами… — В нашем офисе! На нашем столе! Среди наших документов!

— Не наших, а моих, — спокойно поправляет он.

Я хмурюсь, не сразу понимаю на что Кирилл намекает. Да, этот бизнес мы начали еще до того как расписались и все оформлено на Кирилле, но… Но мы работали вместе над ним.

— Значит, вот как, — говорю я тихо, страшно тихо. — Значит, и это тоже не моё. — Я резко хватаю первую папку со стола и швыряю её на пол. — Это не мои документы! — слова летят вместе с бумагами. — Не мои отчёты! — Следующая папка летит следом. — Это не то, что мы строили годами! — я смахиваю ещё одну стопку. Бумаги разлетаются по полу. Я хватаю органайзер, канцелярию, скидываю всё разом. — Это не то, на что мы зарабатывали! — кричу я.

Подхожу к столу ближе. Вижу ноутбук. Там всё. Проекты. Расчёты. Мои бессонные ночи. Тянусь к нему.

— ЛЕРА! — орёт Кирилл резко. — Хватит! — Он подскакивает, хватает меня за запястье. — Ты совсем с ума сошла?! — кричит он. — Успокойся и прекрати истерить!

Я дёргаю рукой, вырываюсь.

— Истерить?! — голос срывается в хрип. — Это ты называешь истерикой?!

Он стоит передо мной, злой, жёсткий.

— А как ещё это назвать? — говорит он. — Ты ведёшь себя неадекватно.

Я задыхаюсь.

— Это… — я обвожу рукой кабинет. — Это наша жизнь. Наш бизнес.

Кирилл холодно усмехается.

— Наш? — переспрашивает он. — Ты сейчас серьёзно? — Он делает шаг ко мне. — Ты не имеешь к этому никакого отношения, Лера, — говорит он отчётливо. — Юридически — ноль. Ты наёмный работник. — Слова падают одно за другим. Тяжёлые. Точные. — Ты здесь просто сотрудница, — продолжает он. — И сейчас ведёшь себя так, что я вообще начинаю жалеть, что держал тебя так долго.

У меня в ушах звенит.

Наёмный работник.

Я смотрю на стол. На бумаги на полу. На Оксану, которая молча наблюдает.

Делаю шаг назад. Потом ещё один.

— Значит, вот как, — говорю я тихо. — Значит, я здесь просто лишняя?

Кирилл ничего не отвечает. И этого достаточно.

2

Не помню как выхожу из кабинета. Коридор длинный, пустой. Я иду. Шаг. Ещё.

Лифт. Кнопка. Цифры на табло прыгают, а у меня в голове будто выключили свет. Я хочу забыть обо всем, что только что видела. Сделать вид, словно этого не было.

Смотрю на свои руки. Они дрожат. Не заметно, но внутри — мелкая дрожь, как от сильного холода. Я сглатываю, во рту сухо.

Двери лифта открываются на первом этаже. Я делаю шаг — и мир качается.

Меня мутит. Резко. Физически, словно тело решило само, без меня: мы это не проглотим.

Я хватаюсь за стену. Пальцы цепляются за штукатурку. Дышать получается через раз. Вдох — короткий. Выдох — рваный.

Слышу, как охранник что-то говорит, но слова не складываются. Он подходит ближе, я вижу только его рот, который шевелится.

Качаю головой. Не надо. Не сейчас. Не трогайте.

На улице холодный воздух бьёт в лицо, и от этого становится легче на секунду — ровно на секунду, чтобы снова накрыло. Меня ведёт в сторону. Я останавливаюсь у стены, сгибаюсь.

Голова кружится. Я стою и думаю только одно: домой. Как будто дома есть что-то, что может исправить все это. Мне просто хочется оказаться в знакомом месте, где все так же, где ничего не изменилось, стены не предают.

Сажусь в машину. Руки не слушаются. Ключи выскальзывают, падают на коврик. Поднимаю их и почему-то начинаю смеяться — коротко, без звука. Это не смех. Это дырка вместо нормальной реакции.

Фонари. Пустые перекрёстки. Красный — зелёный. Не помню дорогу. Я просто в какой-то момент оказываюсь у подъезда.

Поднимаюсь. Лестница — как чужая. Дверь квартиры открывается тяжело, будто она тоже сопротивляется.

Захожу внутрь и замираю в коридоре. Тишина. Прохожу не раздеваясь. Сажусь на край дивана. Телефон лежит рядом. Экран чёрный. Я не проверяю его. Не нужно.

Он приедет и все объяснит… Все же не так… Все не может быть так… Кирилл меня любит.

Мы ссорились, да. Он мог быть резким, уставшим, злым. Но мы всегда находили пути решения и это… и это мы сможем… должны.

Я прислушиваюсь к каждому звуку за дверью. Шаги. Лифт. Скрип. Каждый раз сердце дёргается — и снова опускается.

Ничего. Он не приходит. В квартире такая тишина, что я слышу, как тикают часы на кухне.

Сжимаю пальцы, чтобы унять дрожь, и повторяю про себя, как мантру: Он меня любит. Значит, он приедет и все объяснит, попросит прощение и я…

Дальше не могу думать, потому что не знаю как с этим жить дальше. Сделать вид, что ни чего не было? Но это было, и стереть из памяти невозможно.

Я, видимо, задремала. Потому что реальность возвращается рывком.

Щелчок замка.

Я подскакиваю сразу, ещё до того, как понимаю, что делаю. Сердце бьёт так, будто сейчас выскочит.

Кирилл.

Дверь открывается. Медленно. Спокойно. Он заходит, сразу закрывает дверь за собой. Не торопится. Не оглядывается.

— Кирилл… — выдыхаю я. Мне хочется броситься к нему на грудь, обнять, плакать и молить, чтобы он сказал что любит и мне все это привиделось.

Кирилл снимает куртку, вешает её на крючок ровно, аккуратно. Вздыхает коротко, через нос, будто заранее готовится к тому, что сейчас будет.

Поднимает на меня усталый взгляд. Усталость не ночная, не человека, который провел всю ночь без сна, разрываясь от страданий. Другая. Та, что появляется, когда человек знает: сейчас начнут говорить, объяснять, выяснять — а ему не хочется. Совсем.

Он смотрит на меня так, будто уже видит всю сцену целиком и она ему неприятна.

— Ты всё ещё здесь? — говорит он.

Я делаю ещё шаг к нему, но Кирилл тут же отступает.

— Давай… — начинаю я и тут же сбиваюсь. — Давай поговорим.

2.1

Он не отвечает. Снимает обувь, ставит ровно, носками к стене. Ему важно закончить движение, прежде чем реагировать.

— Кирилл, — говорю я тише. — Мы же можем обсудить. Ты устал. Я тоже. Это… это всё... ты ошибся… в последнее время все навалилось… может я вообще что-то неправильно поняла, — я хочу его оправдать я не знаю как жить без Кирилла и я верю в наши чувства. — Это наш дом, наш бизнес. Мы столько лет вместе. Мы же не можем вот так… сразу.

— Лер, — говорит он и снова вздыхает. — Не надо. — Мягко произносит он. — Нечего обсуждать. Я не хочу разговоров. Не сейчас. И вообще, ты все видела и все поняла правильно.

Эта боль парализует. Я все еще не хочу верить. Может это глупо, но сейчас я готова поверить во что угодно, только не в услышанное. Я уверена, мой муж меня любит! И я его люблю! Мы прошли не маленький путь, пятнадцать лет вместе, десять из которых женаты. Когда мы познакомились, у нас ни чего не было, мы бизнес начинали на коленке, работали за гроши лишь бы получить заказы и клиентов.

Я увилась, подрабатывала официанткой, там в небольшой закусочной мы и познакомились. Красивый парень приходил в закусочную каждый вечер, и сидел в дальнем углу уткнувшись в ноутбук.

В любви Кирилла я не сомневаюсь! Первые деньги, что мы заработали, он сразу потратил на кольцо для меня. Потому что, именно это для него было важным! Он любит меня! Я это знаю!

Но Кирилл проходит мимо меня, задевая плечом. Случайно. Или нет — я не понимаю.

Останавливается в паре метров, стоит спиной ко мне, молчит. Пауза тянется дольше, чем нужно.

— Лера… — говорит он наконец, и в голосе слышно раздражение и усталость от необходимости говорить. — Мне уже надоело все скрывать, прятаться. — Я делаю шаг к нему, но Кирилл поднимает руку, останавливая меня. — Дай сказать, — бросает он, не оборачиваясь. — Я устал от тебя, — говорит он прямо. — От твоей серьёзности. От твоих вечных разговоров. От того, что с тобой всё всегда сложно. — Он поворачивается. — С тобой невозможно просто жить, Лер. Ты давишь. Ты всё превращаешь в работу, в обязательства, в ответственность. Ты прекрасный партнер, но не жена! — Его голос ровный. Холодный. Чужой. — Я не хочу так больше. Мне это не нужно. Я не хочу возвращаться домой и чувствовать, что снова должен. Ты не даешь, то что мне нужно.

— А Оксана дает? — тихо шепчу я, опустив голову.

— Да, — коротко и уверенно отвечает Кирилл. Он делает шаг ко мне — не угрожающе, а чтобы поставить точку. — Она дает всё, что мне нужно.

Такая сильная боль внутри от этих слов, мне хочется выть волком. Чувствую как силы покидают меня.

— Ты мне не подходишь, — добавляет он уже равнодушно. — И давно. — Он отворачивается сразу, не давая мне ни секунды на ответ. — Я не собираюсь это обсуждать. И не собираюсь ничего спасать. — Пауза. — Просто соберись и уезжай.

Кирилл разворачивается и уходит в спальню. Я остаюсь стоять в коридоре. Слова ещё висят в воздухе. Оксана, а не я… Она теперь для него всё!

Из спальни доносится шум. Я не сразу понимаю, что это. Выдвигается ящик. Падает что-то тяжёлое. Глухой удар о пол.

Я делаю шаг туда — медленно, неуверенно, как будто боюсь увидеть подтверждение. Но Кирилл меня опережает, выходит с большим чемоданом. Тем самым, с которым мы летали в отпуск.

Он ставит его передо мной. Потом толкает ногой ближе ко мне.

— Собирайся, — говорит он. — Я больше не хочу видеть тебя ни минуты.

— Кирилл… — произношу я, и это имя звучит странно, будто не его.

Он не отвечает. Разворачивается обратно, уже не глядя.

— Я хочу, чтобы ты уехала сегодня, — добавляет он на ходу. — Без сцен. Без разговоров. Без истерик. Просто прими это как факт. Я больше не люблю тебя. Я вообще сомневаюсь, что все, что между нами было можно назвать любовью.

Я не двигаюсь. Внутри пусто. Чемодан стоит между нами. Как граница. Неужели все вот так закончится? Неужели можно вот так собрать десять лет брака в чемодан и уехать?

3

— Собирайся, — повторяет Кирилл.

Я медленно качаю головой.

— Я никуда не поеду.

Муж смотрит на меня так, будто я сказала что-то бессмысленное.

— Лера, не начинай.

— Я не начинаю, — отвечаю я с искренним недопониманием. — Я здесь живу. Это и моя квартира тоже. Раз уж ты решил, что я тебе не подхожу, то собирай свои вещи и уезжай.

Он молчит секунду. Потом коротко усмехается.

— Теперь эта квартира моей матери.

— Что? — из меня вырывается смешок. — Мы покупали её вместе. Всего пять лет назад!

— Ключевое слово — «покупали», — спокойно говорит он. — Прошедшее время.

Он разворачивается, идёт к комоду, открывает ящик. Достаёт папку. Я узнаю её сразу — серую, тонкую. Документы.

— Вот, — говорит он и протягивает мне.

Я беру папку. Печати. Подписи. Я нахожу нужную строчку — и в груди что-то резко проваливается.

Собственник — его мать.

— Это… — я запинаюсь. — Это ошибка.

— Нет, — отвечает он. — Дарственная. Всё оформлено.

— Я ничего не подписывала, — говорю я быстро. — Я бы помнила.

— Подписывала, — говорит он также спокойно.

— Нет!

Кирилл смотрит на меня внимательно. Почти устало. И память срабатывает сама.

Утро. Я в пальто. Телефон в руке. Он стоит с бумагами у стола.

«Подпиши тут и тут. Потом разберёмся. Это для банка».
«Давай быстрее, мы опаздываем».

Я закрываю глаза.

— Это были те документы… — шепчу я. Он не отвечает. И мне больше не нужен ответ. — Я не читала, — говорю я. — Я тебе доверяла. Мы же семья.

— Ты всё сама подписала.

Руки начинают дрожать. Я снова смотрю на подпись. Моя. Настоящая.

— Ты обманул меня… — я с трудом поднимаю на глаза мужа. Он не мог так поступить… сам не мог!

— Не говори ерунды, — отвечает он. — Я пахал как проклятый, все здесь моё. Ты лишь жалкая приспособленка. Теперь у тебя ничего нет. Все что есть это принес мой бизнес!

Я чувствую, как что-то внутри окончательно обрывается.

— Я строила вместе с тобой этот бизнес, так же не спала ночами, искала поставщиков, покупателей.

— Я благодарен тебе за это, — кивает он. — Но теперь наши пути расходятся. У тебя есть полчаса чтобы взять все необходимые вещи… Надеюсь ты понимаешь, что это не касается драгоценностей.

— Ты всё это спланировал? — спрашиваю я, хотя ведь все и так понятно. Но для меня словно только что открыли занавес. Кирилл лишь самодовольно ухмыляется. — Ты все у меня забрал.

В коридоре становится очень тихо.

— Я расставил всё по местам, — отвечает он. — А теперь собирайся.

Я смотрю на чемодан. Потом на него.

— Я никуда не поеду, — говорю я снова. — Мне некуда.

Он делает шаг ко мне.

— Это уже не моя проблема. Я в душ, надеюсь, когда я выйду тебя уже здесь не будет.

Он разворачивается и уходит в ванную комнату. Дверь закрывается и я слышу шум воды.

Я остаюсь в коридоре. С документами в руках. С чемоданом у ног.

Я пытаюсь понять, куда мне теперь? Что делать? Раньше я никогда не видела Кирилла таким холодным, он словно чужой человек, смотрит на меня как на пустое место.

Родителей у меня нет, есть только тетка, сестра покойной матери, которая воспитывала меня… ну как воспитывала, получала пособия и тратила его на бутылку. Друзья? Это так стыдно… Прийти с чемоданом в руках, потому что, муж о котором я всегда говорила с восхищением и любовью выставил меня на улицу и оставил ни с чем.

Позже подумаю, что делать. Если я сейчас не займу руки, то точно рассыплюсь, упаду и буду реветь.

Приседаю рядом с чемоданом и открываю молнию. Руки не слушаются. Я беру первое, что попадается — футболку. Кидаю внутрь. Потом ещё одну. Затем еще какие-то вещи, уже не разбираю.

Где-то внутри всё рушится, но тело работает отдельно. Механически.

Косметичка. Паспорт. Телефон.

Останавливаюсь рядом с комодом, в нем лежат мои украшения, дорогие часы Кирилла, которые он надевает на важные встречи. Он забрал у меня половину моей жизни!

Слёзы начинают течь сами. Просто капают на руки. Я смахиваю их тыльной стороной ладони, резко открываю ящик и хватаю шкатулку, вместе с часами.

Движения резкие, закрываю молнию чемодана. Беру его за ручку. Я оглядываюсь в последний раз, не верится, что я ухожу отсюда вот так, с одним чемоданом в руках.

Открываю дверь и выхожу в подъезд. Дверь за спиной закрывается мягко, почти вежливо. Щелчок замка — и внутри что-то тоже встаёт на место.

В лифте я смотрю на своё отражение. Чужое лицо. Серое. Глаза будто выцвели.

Первый этаж. Улица. Ночь.

Я ставлю чемодан рядом и достаю телефон. Пальцы не сразу попадают по экрану. Делаю глубокий вдох. Холодный воздух щиплет лёгкие и немного приводит в чувство.

Ты справлялась и не с таким, — говорю я себе.

Открываю приложение и набираю «гостиница». Ближайшая. Без пафоса. Просто место, где можно закрыть дверь и привести мысли в порядок.

Такси приезжает быстро. Я называю адрес и отворачиваюсь к окну.

Гостиница встречает мягким светом и запахом чистоты. Ресепшн. Девушка за стойкой улыбается дежурно, не вглядываясь. И это хорошо. Мне не нужно, чтобы меня разглядывали.

— Номер на одну ночь, — говорю я ровно.

Она печатает, задаёт стандартные вопросы. Я отвечаю автоматически, протягиваю карту.

Щелчок терминала.

Пауза.

Ещё один щелчок.

— Простите… — девушка поднимает глаза. — Карта не проходит.

Внутри у меня что-то неприятно дёргается, но я не показываю этого. Просто киваю.

— Попробуйте ещё раз.

Она пробует. Экран мигает. Отказ.

3.1

Я чувствую, как напрягаются плечи, как под кожей начинает ползти холод.

Экран снова мигает и вновь отказ.

— Простите… — девушка на ресепшене неловко улыбается. — Видимо, проблема с картой.

Я киваю. Спокойно на сколько сейчас могу.

— Сейчас, — говорю я и отхожу в сторону.

Достаю телефон. Захожу в приложение банка. Пальцы дрожат, но я заставляю себя не спешить.

Все тело напряжено, внутри появляется предчувствие, которое я старательно отгоняю от себя. Нет. Кирилл не стал бы замораживать счета, это же бред! Ну такое невозможно. Да и зачем?

Но на экране появляется баланс по основному счету — ноль.

Я часто моргаю, словно от этого могут прибавиться цифры. Обновляю страницу.

Ноль.

Веду плечами, выпрямляю спину. Наверно… Может так и уже было… я ведь не пользовалась картой ни вчера, ни сегодня. Может Кирилл что-то оплатил и забыл мне сказать?

Я не хочу думать по-другому, потому что иначе это будет означать, что я для Кирилла совсем ни чего не значу.

Переключаюсь на другой счёт. Загрузка. Сообщение: «Операции временно недоступны».

Ещё одна карта. Заблокирована.

Ещё одна. Тоже самое.

Воздух будто становится гуще. Я делаю вдох, медленный, контролируемый. Не сейчас. Только не здесь. Руки дрожат, я словно выпадаю из реальности, но пытаюсь удержаться за воздух.

Открываю кошелёк. Быстро пересчитываю наличку.

Хватит. На хостел. Самый простой. На пару ночей.

Я поднимаю голову и возвращаюсь к стойке.

— Простите, — говорю ровно. — Я передумала. Отмените, пожалуйста.

Девушка кивает, не задавая вопросов.

Выхожу на улицу и сразу набираю номер. Кирилл отвечает не сразу. Гудки тянутся. Я считаю их, чтобы не закричать раньше времени.

— Что? — его голос раздражённый. Холодный.

— Ты заблокировал мои карты?! — срываюсь я. — Ты что творишь?!

Короткая пауза. Потом спокойный, почти деловой тон.

— Ты вынесла из дома мои часы и драгоценности. А я ведь тебе сразу сказал!

У меня перехватывает дыхание.

— Я взяла свои украшения! — кричу я. — И ты прекрасно это знаешь!

— Часы — мои, — отрезает он. — И всё, что было куплено на мои деньги, — тоже.

— Ты… ты с ума сошёл? Ты забрал у меня квартиру! Обманом! А теперь кидаешь предъявы за часы? Вообще-то это я их тебе подарила! — голос ломается, но я не останавливаюсь. — Ты понимаешь, что мне некуда идти?! Мне нужны деньги!

— Понимаю, — отвечает он спокойно. — Вернёшь часы — возможно я перееду тебе деньги.

Я сжимаю телефон так, что белеют пальцы.

— Ты серьёзно сейчас? — шепчу я. — Ты выкинул меня на улицу и торгуешься со мной за часы?

— Это не торговля, Лера, — говорит он устало. — Это порядок. — Пауза. — И не устраивай истерик. Ты сама всё усложняешь. Сделала бы как я сказал и спокойно пользовалась бы моими деньгами еще день. А теперь… ты сама виновата.

У меня в груди что-то сжимается до боли. Когда он стал таким? Я помню того парня из кафе, добры, застенчивый, всегда оставлял мне на чай… А теперь он готов перегрызть горло за копейку.

— Ты алчный, — говорю я глухо. — Мелкий. Жалкий.

Кирилл усмехается.

— Вообще-то это ты сейчас от меня требуешь денег. Так что, кто еще из нас алчный? Забрать часы. Как ты вообще опустилась до воровства? — бросает он и сбрасывает звонок.

Экран гаснет. Я стою посреди улицы с чемоданом, телефоном в руке и пустыми счетами.

Вот и всё.

Нахожу в сумке эти злосчастные часы. Это ведь я их покупала, даже гравировку сделала «Самому лучшему мужчине».

Кровь закипает, сжимаю часы в кулак и поднимаю глаза, хочется швырнуть их в мусорку. Вспоминаю как Кирилл говорил, что эти часы приносят ему удачу».

И тут через дорогу я вижу красно-белую вывеску «Круглосуточный ломбард». Решение приходит само собой. Перебигаю дорогу, толкаю дверь, раздается звон колокольчика и я вхожу.

Мужчина за стойкой поднимает глаза, оценивает меня быстро, без эмоций.

— Заложить? — спрашивает он.

Я киваю. Внутри, злорадство. Мелкая пакость, но от нее мне становится чуть легче.

Протягиваю мужчине часы. Он крутит их в руках. Проверяет. Смотрит на меня снова.

— Не ваши?

— Мои, — отвечаю я слишком резко. Потом выдыхаю. — Были.

Он не спрашивает больше ничего. Называет сумму.

Она меньше, чем они стоят. Значительно.

— Наличными, — говорю я.

Мужчина доволен выгодной сделкой, отсчитывает деньги.

Когда выхожу на улицу, телефон вибрирует.

Сообщение от Кирилла:

«Верни мои часы».

Я смотрю на экран несколько секунд. Потом печатаю:

«Часы в ломбарде. Карты можешь не разблокировать».

Я убираю телефон, не дожидаясь ответа.

4

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю через рот.

День ещё даже не начался, а я уже прожила его целиком. Ночь без сна. Разговор. Документы. Чемодан. Улица. Карта, которая не проходит.

Я иду медленно. Ноги ватные. Внутри пусто, нет мыслей, желаний, потребностей. Меня выкинули из моей же жизни, и теперь я не понимаю жива ли я вообще.

Захожу в первую попавшуюся пекарню. Тепло. Запах кофе. Беру чашку кофе и что-то простое — не потому что хочу есть, а потому что надо. Сажусь у окна.

Руки дрожат, когда я подношу кофе к губам. Адреналин отпускает без предупреждения. И вместе с ним уходит способность держаться. Глаза начинают закрываться.

Искать подходящую квартиру нет возможности, нужно где-то остановиться, хотя бы на пару дней. Открываю телефон и быстро смотрю объявления. Снять квартиру я не смогу, даже если продам все украшения, все требуют оплату на три-четыре месяца вперед, плюс залог, комиссия агента. Теперь мой единственный вариант это хостел, это временное убежище, только чтобы не спать на улице. Я уверена, что есть решение, невозможно прожить с человеком десять лет в официальном браке и остаться ни с чем. Даже если сейчас на бумаге все выглядит правильно и убедительно.

Хостел нахожу почти сразу. Без фотографий. Без описаний. Просто адрес и слово «сегодня». Наличные принимают. Отлично.

Администратор смотрит на меня без интереса. Утро. Люди уходят, а не приходят.
Я называю фамилию, получаю ключ и не задаю вопросов.

Комната маленькая. Чистая. Я ставлю чемодан у стены и сажусь на кровать.

Сначала просто сижу. Потом ложусь, даже не раздеваясь и не расправляя кровать.

Я не думаю. Не анализирую. Не вспоминаю. Тело выключается само — резко, как будто кто-то щёлкнул тумблером. Сны ужасают, я вновь и вновь возвращаюсь в офис к Кириллу и Оксане, вижу ее стоны, как она изгибается, как они смеются надо мной.

Меня резко выбрасывает из сна, словно кто-то толкнул.

Пару секунд не понимаю, где я. Потолок низкий. Белый. Свет из окна режет глаза. Значит, я спала долго.

Сажусь на кровати и сразу чувствую тяжесть в теле. Сердце ускоряется, в груди становится тесно. Опускаю ноги на пол и упираюсь ладонями в матрас, чтобы не завалиться назад.

— Стоп, — говорю я вслух. Голос хриплый, чужой. — Не сейчас.

Я дышу медленно. Считаю вдохи.
Один.
Два.
Три.

Работает. Немного.

Осматриваюсь. Чемодан у стены — мой единственный ориентир. Значит, всё это было. Не сон. Тянусь к телефону. Экран загорается сразу. Почти три.

Внутри что-то дёргается. Половина дня.

Мысль о Кирилле снова настойчиво пытается пролезть. Как будто ей мало одного раза.
Я чувствую, как в животе снова появляется то самое неприятное напряжение, будто меня сейчас накроет волной.

Я встаю резко. Иду в ванную, включаю воду, умываюсь холодной, чтобы остановить память. Я не хочу больше вспоминать о предательстве, это слишком больно, а я не хочу страдать. Я должна стать сильной.

Смотрю на себя в зеркало.

— Ты справишься, — говорю я тихо. — У тебя нет выбора.

Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать, беру телефон уже.

Эмоции — потом.

Воспоминания — потом.

Сейчас нужно действовать.

Следующий пункт — работа.

Открываю сайты по поиску работы, отправлю несколько резюме. Затем прохожусь по списку контактов. Старые имена. Люди, с которыми когда-то работала напрямую. Те, кто видел меня не в роли жены, а в роли человека, который решает задачи.

Пишу коротко. Без лишних слов.

«Ищу новую позицию. Готова быстро включиться. Буду благодарна за контакт».

Отправляю. Следующее. Ещё одно.

Палец на секунду зависает над экраном.

В голове снова пытается всплыть картинка — Кирилл, спокойный, уверенный, уверенный в том, что у меня ничего не получится.

Я чувствую, как внутри поднимается знакомое напряжение.

Нет.

Резко убираю телефон на кровать, встаю и делаю несколько шагов по комнате. Мне нельзя останавливаться. Стоит остановиться — и всё полезет наружу.

Возвращаюсь к телефону и продолжаю.

Резюме. Контакты. Ответы.

Первое письмо приходит неожиданно быстро.

«Добрый день. Спасибо за отклик. Вакансия на которую вы откликнулись уже закрыта. Но мы добавили вас в базу, как появится подходящая вакансия мы с вами свяжемся.»

Я предполагала, что поиск работы займет не один день, и не расстраиваюсь из-за первого отказа.

Второе письмо — через десять минут. Я открываю его без надежды, но вот содержание совсем другое.

«Добрый день. Спасибо за отклик. Собеседовании кандидатов на вакансию пройдет завтра в 11:00. Будем рады видеть вас.»

Третье — ещё позже.

Я глушу в себе радостный порыв. Маленький успех, но сейчас нельзя расслабляться.

Я откладываю телефон и на секунду закрываю глаза.

Хорошо. Работа — возможна.

Остаётся юрист.

Я открываю поисковик и вбиваю запрос. Медленно. Осознанно. Мне нужен не громкий специалист. Мне нужен человек, который работает с цифрами, долями, ростом стоимости бизнеса.

Я выбираю женщину из-за страха, что мужчина может не понять, поддержать моего мужа провалив дело.

Звоню. Голос на другом конце спокойный. Мы говорим недолго. По делу.

— У вас есть шанс, — говорит она. — Если бизнес до брака стоил одно, а сейчас другое, это уже совместно нажитое. Но сразу скажу — быстро не будет.

Я смотрю в окно. День в самом разгаре.

— Я понимаю, — отвечаю я. — Мне важно начать.

Мы договариваемся о встрече. В голове выстраивается простая схема.

Работа — ищу.

Юрист — есть.

Деньги — ограничены, но пока хватает.

Значит, можно идти дальше. Разрешаю себе выдохнуть, но запрещаю чувствовать. Закрываю все эмоции. Я должна стать сильной. По голосу и поведению Кирилла я поняла, что просто не будет. Он ни за что не уступит и не передумает.

5

На следующий день я еду в офис.

Без волнения. Волнение — роскошь, которую я себе сейчас не могу позволить.

Здание большое, стеклянное, холодное. Такое, где не спрашивают «как вы себя чувствуете», а смотрят — что вы умеете.

На ресепшене называют мою фамилию без уточнений. Сначала дает всем присутствующим тест, а затем проводят по очереди проводят в переговорную.

За столом двое. Мужчина и женщина. Документы перед ними разложены аккуратно, как по линейке.

— Начнём сразу, — говорит мужчина. — Расскажите о последнем проекте.

Я рассказываю. Без «мы». Без лишних деталей. Цифры. Риски. Решения. Где просели. Где вытянули.

Они не перебивают. Делают пометки.

— Хорошо, — говорит женщина.

Мужчина листает мой тест. Медленно. Вдумчиво.

— Вы раньше работали в жёстких условиях, — говорит он не вопросительно, а утвердительно.

— Да.

— Видно, — кивает он с какой-то усмешкой. — Вы не паникуете.

Он закрывает папку. Женщина смотрит на меня уже иначе. Не оценивающе — профессионально.

—Если вы пройдете отбор в течении дня с вами свяжется специалист из отдела кадров и все подробно объяснит, какие документы будут нужны и когда нужно будет выходить.

Так и происходит. Всего через несколько часов со мной связался специалист из отдела кадров и все мне рассказал более подробно.

Несколько дней проходят быстро. Слишком быстро, чтобы в них успеть подумать о чём-то, кроме дел.

Я выхожу из хостела рано утром и возвращаюсь поздно вечером. Комната становится просто местом, где можно лечь и выключиться. Мне этого достаточно.

На работе всё чётко. Процессы. Задачи. Люди, которые говорят по делу и слушают ответы. Никто не спрашивает, как у меня «обстоят дела». Никого не интересует моя личная жизнь. Здесь ценят результат.

Все знакомые отвернулись, не знаю, может в этом есть вина Кирилла. Но я не хочу об этом думать.

Я быстро вхожу в ритм. Разбираю документы, погружаюсь в проекты, задаю вопросы. Иногда ловлю на себе внимательные взгляды. Меня проверяют. И я это чувствую.

К концу недели у меня уже есть первые задачи, за которые я отвечаю целиком. Это возвращает ощущение контроля. Пусть не над жизнью — над процессом.

Параллельно я встречаюсь с Еленой Сергеевной, моим юристом. Она говорит так же, как по телефону — спокойно, без иллюзий.

— Он будет сопротивляться, — предупреждает она. — Будет тянуть время. Давить. Пытаться вас сломать.

Я киваю. Меня этим не пугают.

Мы собираем документы. Выписки. Переписку. Доказательства моего участия. Я вспоминаю детали, которые когда-то считала мелочами. Теперь каждая мелочь имеет цену.

— У вас хорошие позиции, — говорит она в конце встречи. — Но это марафон, не спринт.

— Я никуда не спешу, — отвечаю я.

И это правда. Несмотря на сложности, моя жизнь держится. Я не развалилась, не погрязла в жалости к себе.

Я почти не думаю о Кирилле. Не потому что отпустило — потому что я не даю себе этой возможности. Стоит на секунду замешкаться, как память тут же подсовывает образы, от которых перехватывает дыхание.

Я научилась их обрывать.

Работа. Документы. Завтраки на ходу. Кофе без сахара.

Жизнь собирается в прямую линию. Без эмоций. Но устойчивую.

Если не расслабляться — можно справиться со всем. И это чувство настолько убедительное, что я почти верю ему.

Я просыпаюсь без будильника.

Это уже странно. Последние дни я вскакивала по инерции — рано, резко, будто кто-то дёргал за шнур. А сейчас — тишина. Выходной. Организм, кажется, решил, что отдых не для него, привык к бешеному режиму.

Я лежу, не открывая глаз, и пытаюсь понять, который час. Тело тяжёлое, как после болезни.

Делаю вдох — и тут же чувствую, как подступает тошнота. Открываю глаза и сразу сажусь. Комната плывёт. В животе неприятно тянет, как будто меня укачало.

Встаю и почти бегу в ванную. Хватаюсь за раковину. Дышу. Медленно. Через нос.
Ничего не происходит — ни рвоты, ни облегчения. Только ощущение, будто тело решило саботировать меня изнутри.

Я стою так несколько минут, пока не отпускает.

Ночей без сна было достаточно. Стресс. Кофе на голодный желудок. Я умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное. Под глазами тени. Да, мне уже не двадцать чтобы мое тело спокойно переносило такие марафоны. Это в институте я могла, учиться, вечером работать и завтракать фасфудом запивая все это колой а в тридцать пять пора задуматься о соблюдении режиме.

Возвращаюсь в комнату, открываю окно. Холодный воздух немного проясняет голову.
Я делаю себе чай. Медленно пью, маленькими глотками. Тошнота не проходит полностью. Она остаётся где-то фоном, как напоминание.

Смотрю на часы. Выходной, но у меня назначена встреча с Еленой Сергеевной.

Я быстро одеваюсь, чтобы поскорей сбежать из хостела. Кажется, что стены начинают меня душить.

Но вместо не лучше, жарко, душно, запах алкоголя. Я вырываюсь из вагона, едва стою на ногах пока поднимаюсь на эскалаторе. На улице вновь становится немного легче.

До офиса Елены Сергеевны я добираюсь с большим трудом. Но перед дверью в ее кабинет все проходит, я вновь собранная и наполнена решимостью, никакие сбои организма мне не помешают.

Кабинет спокойный, светлый. Закрытое пространство. Тишина. Ее кабинет похож на владелицу. Елена Сергеевна собранная строгая, одевается элегантно, не носит украшения. Она немного старше меня, ей примерно лет сорок пять.

Мы садимся. Она говорит о сроках, о рисках, о том, как он будет сопротивляться. Я киваю, делаю пометки, задаю вопросы.

И вдруг — накрывает. Комната будто качается. Меня бросает в жар. В горле поднимается знакомая тошнота.

Я замолкаю на полуслове, сжимаю ручку так, что пальцы белеют.

— Лера? — голос Елены Сергеевны звучит рядом, но как будто через воду.

— Простите, — говорю я быстро. — Сейчас… секунду.

5.1

Закрываюсь в туалете на этаже. Ставлю пакет на раковину и несколько секунд просто стою, глядя на него. Смешно, что кусок пластика может пугать сильнее, чем суд, чем развод, чем потеря дома.

Бред, — думаю я.

Это просто нервы.Я не спала. Я на кофе. Я на адреналине. Моя жизнь перевернулась с ног на голову. Меня предали самые близкие люди. Это нормальная реакция организма! Я ведь не железная.

Открываю кран. Мою руки. Долго. Тщательно. Как будто чистота кожи может что-то отменить.

Не сейчас.Только не сейчас.

Я достаю тест. Кладу рядом. Снова убираю в пакет. Закрываю глаза.

Даже если…Нет!

Беременность — это слишком серьезно. У меня сейчас ничего нет. Ну куда с ребенком? Только устроилась на работу, развод. Да у меня сейчас не жизнь а апокалипсис.

И уж точно не от Кирилла.

Мысль режет резко. Я почти физически от неё отдёргиваюсь.

— Нет, — говорю я вслух, тихо. — Это невозможно.

Я вспоминаю последние месяцы. Работа. Усталость. Его постоянные «не сейчас». Его раздражение. Как будто всё уже тогда готовилось к разрыву.

Это просто совпадение.Организм дал сбой.Так бывает.

Я беру тест снова. Пальцы холодные, не слушаются. Делаю всё механически, без смысла.

Кладу на край раковины. Отворачиваюсь.

Смотрю на своё отражение. Проходит минута. Может, больше. Я не считаю.

Я поворачиваюсь.

Две полоски.

Они медленно проявляются. Как будто реальность сначала осторожно проверяет, готова ли я её принять.

— Нет… — выдыхаю я.

Сердце начинает биться быстрее. Я беру тест в руки, подношу ближе, как будто расстояние могло исказить результат.

Это ошибка.Бракованный.Сроки.Всё что угодно.

Но полоски не исчезают, даже после того как я потрясла тест хорошенько.

Я медленно опускаюсь на край унитаза. Держу тест двумя руками, как что-то хрупкое и опасное одновременно.

Беременна.

Мысль не оформляется сразу. Она не кричит. Не взрывается. Она просто есть.

Первое, что приходит в голову — не радость и не ужас.

Кирилл не должен узнать.

Сразу. Чётко. Без вариантов. Сейчас он самая большая угроза в моей жизни.

Я закрываю глаза.

Я только начала вставать на ноги… Мне только начало казаться, что все возможно и…

Слёзы подступают, но я не даю им выйти. Сейчас нельзя. Сейчас нужно думать о чём угодно, только не об этом.

Я вытираю лицо, убираю тест обратно в пакет и сжимаю его в руках.

Жизнь снова нагло изменила правила. Без предупреждения.

Я выхожу из туалета медленно. Как будто ноги стали чужими и я только делаю вид, что иду сама.

Пакет с тестом лежит в сумке. Он будто весит больше, чем всё остальное. Я стараюсь не прижимать его к боку, но всё равно чувствую — он там.

Елена Сергеевна поднимает глаза сразу как только я открываю дверь. Она ничего не спрашивает. Просто смотрит.

И этого достаточно.

Я сажусь напротив неё и какое-то время молчу. Слова не складываются. В голове пусто. Слишком много всего сразу, я просто не знаю о чем думать в первую очередь.

Беременность.

Кирилл.

Суд.

Работа.

— Я не понимаю, что мне делать, — наконец говорю я тихо. — Сейчас… это вообще не то что нужно… — Голос предательски дрожит. Я злюсь на себя за это сильнее, чем на ситуацию. — Я собираюсь судиться с человеком, от которого беременна, — продолжаю я, уже почти шёпотом. — С человеком, который лишил меня денег, дома, всего… грязно. Холодно. По расчёту. — Я делаю паузу, чтобы не сорваться. — И у меня только появилась работа. Мне нельзя сейчас… — я не договариваю, но она понимает. — Я всех подставлю.

Елена Сергеевна откидывается на спинку кресла. Несколько секунд молчит. А потом говорит.

— Лера, вы сейчас не имеете права раскисать. — Я поднимаю на неё глаза. — Послушайте меня внимательно, — продолжает она. — У вас впереди встреча с Кириллом до суда. Он будет давить. Он будет играть на эмоциях. И он обязательно попробует использовать это. — Она не произносит слово, но я понимаю. — Шансы у нас хорошие, — говорит она дальше. — Очень хорошие. Бизнес вырос в браке, и он это знает. Дарственную мы оспорим. Но если вы сейчас позволите гормонам и страху взять верх — он это почувствует, — говорит она жёстко. — А вам сейчас нужна твёрдость. Холодная голова. Ни шагу назад. — Она наклоняется чуть ближе. — Сейчас не время принимать решения о будущем. Сейчас время закрыть прошлое. Суд. Доля. Деньги. Без эмоций. — Я сглатываю. Внутри всё ноет, но слова начинают вставать на место. — Вы меня понимаете? — спрашивает она.

Я киваю. Не сразу, но уверенно.

— Я справлюсь, — говорю я. — Сейчас… сейчас не время думать о ребёнке. Сначала — суд.

Это звучит жёстко. Почти жестоко. Но иначе я не выдержу.

— Вот и хорошо, — кивает Елена Сергеевна. — И ещё. — Она смотрит на меня внимательно. — Вам нужно нормальное жильё. Не хостел.

— Я уже сняла небольшую студию, — отвечаю я. — Ну… какую смогла потянуть.

— Отлично, — говорит она, закрывает папку и встаёт. — Встреча с Кириллом через три дня, — добавляет она. — Будьте готовы и… — она поджимает губу, неуверенная стоит ли мне это говорить. — Давайте вы пока не будете говорить Кириллу о ребенке. У меня сложилось впечатление о нем не совсем приятное. Я думаю в нем нет ни чего святого и все люди лишь инструменты для его целей. Не хочу чтобы у него появился еще один рычаг давления. Да и из-за ребенка могут возникнуть сложности с разводом. Конечно, если вы все еще хотите развестись?

— Я не передумаю! — даже сама в шоке от своей уверенности. — Этому человеку не место в моей жизни!

6

Время до встречи с Кириллом проходит странно. Я почти не чувствую их, дни как бы идут и в тоже время их почти нет. Я работаю, отвечаю, хожу на совещания, что-то подписываю, но всё это будто происходит не со мной, а рядом. Как будто я всё время смотрю через стекло.

Я стараюсь не думать о ребёнке. Не потому что не хочу, а потому что стоит позволить себе одну мысль и дальше будет невозможно остановиться. Сейчас не время думать об этом.

Вот только тело не даёт забыть. Тошнота накрывает волнами, иногда без причины. Резкие запахи раздражают. Я ловлю себя на том, что автоматически прикрываю живот ладонью, будто там уже есть что защищать.

На работе, в обед, кто-то говорит между делом:

— Там муж ребёнка отсудил. У него бизнес, стабильный доход. А она… не потянула адвоката. Скотина!

— Ну а что ты хотела? Если она адвоката не потянула то как бы с ребенком справлялась? Там ведь совсем другие расходы.

Я делаю вид, что читаю письмо. Не реагирую. Слова не адресованы мне и все же они оседают у меня внутри.

На следующий день в переговорке обсуждают чужой кейс. Не мой. Не похожий.

— Сейчас суды часто становятся на сторону отца, если у него понятные деньги и структура, — бросает кто-то из мужчин. — Особенно если мать нестабильна.

— Ну а что? Сейчас полно баб, которые устроиться поудобней, а потом ребенком хотят оттяпать кусок побольше. А вот нехрен!

Я записываю цифры и только потом замечаю, что одну строку перечеркнула три раза подряд.

Нестабильна.

Слово застревает где-то внутри. Я думаю о хостеле, о студии, которую только что сняла, о том, что у меня новая работа, испытательный срок, суд впереди. Нестабильна — слишком удобное слово. В него можно упаковать что угодно.

С Еленой Сергеевной мы встречаемся за два дня до переговоров. Она говорит о документах, о тактике, о том, как Кирилл будет давить и торговаться, возможно, даже угрожать. Я слушаю внимательно, задаю вопросы, киваю.

В конце она закрывает папку и добавляет почти между прочим:

— Если он узнает о беременности до завершения процесса, это может стать для него рычагом.

Она не смотрит на меня. Не ждёт реакции. Говорит, как факт.

Я медленно киваю. Как будто мы обсуждаем чужую жизнь. Не мою.

Вечером я возвращаюсь в студию и долго стою у окна. У меня внутри появляется новое какое-то холодное чувство. Я представляю Кирилла, его спокойный голос, его уверенность и чувствую отвращение.

Он уже забрал у меня дом, деньги, почву под ногами.

Если он узнает о ребенке — он не отступит. Он найдёт формулировки, найдёт юристов, найдёт способ.

Я опускаюсь на край кровати и впервые за всё это время чувствую настоящую панику. Панику человека, который понял, что на кону не только он.

У меня нет времени.Совсем нет.

Перед встречей я почти не сплю. Собираюсь механически. Выбираю одежду без раздумий. Черный свитер, джинсы. Собираю волосы в неряшливый хвост.

До всего этого мне хотелось произвести впечатление на встречи, заявится сильной, уверенной, в платье с макияжем. А теперь я просто хочу, чтобы он держался от меня подальше.

Когда я выхожу из квартиры и закрываю дверь, внутри уже всё решено. Я ещё не знаю, как именно это произойдёт, но я точно знаю одно: эта встреча должна стать последней.

Переговорная находится на третьем этаже. Стеклянные стены, длинный стол, холодный свет.

Кирилл уже сидит. Расслабленный, уверенный. В дорогом пиджаке, который сидит на нём так, будто он в нём родился. Перед ним стакан воды и телефон, экраном вниз. Он не смотрит в мою сторону, когда я захожу.

Рядом с ним его юрист. Мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который давно не сомневается в исходах своих дел.

Я сажусь напротив. Рядом — Елена Сергеевна. Она кивает мне едва заметно, уголки ее губ чуть поддергиваются в уверенной улыбке. Этого достаточно.

— Ну что, — Кирилл первым нарушает тишину. — Давайте без затягиваний. Я человек занятой. У меня весь день расписан.

Он улыбается и бросает на меня презрительный взгляд.

Юристы начинают сразу. Без вступлений.

— Бизнес был зарегистрирован до брака, — говорит юрист Кирилла, листая документы. — Все ключевые активы оформлены на моего доверителя. Участие вашей клиентки не подтверждено юридически.

Елена Сергеевна спокойно кладёт перед ним папку.

— Рост стоимости бизнеса произошёл в период брака, — отвечает она. — Есть подтверждения фактического управления, переписка, договорённости с контрагентами. Мы это докажем. Также мы легко можем доказать, что Валерия принимала активное участие в развитие фирмы, что многие контракты заключила она и ее работа принесла большую выгоду фирме.

— Да, что она там делала? — злобно усмехается Кирилл. — Бегала с кофе и бумажки перекладывала!

Юрист Кирилла бросает на него резкий взгляд, останавливая его. Показывая, что тут его поле боя.

— Вы можете пытаться, — усмехается он. — Но практика…

— Практика бывает разной, — перебивает его Елена Сергеевна. — Особенно когда речь идёт о совместно нажитом.

Кирилл наклоняется вперёд, сцепляет пальцы.

— Лер, — говорит он впервые, глядя прямо на меня. — Давай без иллюзий. Ты понимаешь, что это всё — пустая трата времени.

Я не отвечаю. Даже не смотрю на него. Вообще за все время я ни разу не подняла глаза. Мне противно здесь находится. Грызться из-за имущества, стоя на руинах нашего брака. Для меня наши отношения были важнее всех денег мира.

— Ты же всегда была разумной, — продолжает он. — Зачем тебе этот цирк? Всё равно ничего не получишь.

— Моя клиентка получит то, что ей положено по закону, — спокойно говорит Елена Сергеевна.

Юрист Кирилла фыркает.

— Если суд решит, — подчёркивает он. — А суды сейчас, как вы знаете, не склонны…

— Давайте без оценочных суждений, — отрезает Елена Сергеевна.

Голоса накладываются друг на друга. Формулировки летят, как удары: «доля», «оценка», «период брака», «фактическое управление», «неподтверждённый вклад».

7

Пять лет спустя

Я выхожу из кабинета резко. Так, что первое желание — развернуться и хлопнуть дверью. Чтобы в его стерильном порядке что-нибудь дрогнуло.

Но я не хлопаю. Закрываю дверь медленно. Пальцы намеренно задерживаются на ручке — как будто я держу себя за горло и не даю сорваться.

Вот и всё. Вся наша коммуникация.

Я делаю шаг в сторону и выдыхаю через нос. Зло. Коротко. Внутри всё кипит.

Он опять это сделал, накинул задач, сдвинул сроки. Сказал «надо», как будто я не человек, а робот какой-то. Как буд-то у меня ни чего нет кроме работа, как у него!

— Это принципиально, Лера. Мне нужен результат, — ровно сказал Воронцов. — Или у вас есть что-то поважней работы?

Разумеется есть! Я же не живу на работе! У меня есть и другие обязанности, но ему это не понять. Устроил себе в офисе не кабинет, а гостиницу. Диван поставил большой, и спорт-зал организовал в соседнем кабинете, даже душ установил!

Нашего генерального ничего не интересует кроме работы! Он живет ей, дышит ей! И конечно же, считает что и все должна так же.

Снова перекинул на меня лишнее. Снова сдвинул сроки. Снова произнёс это своё спокойное «надо», от которого внутри всё сжимается.

Я злюсь. Не из-за количества задач. Из-за того, как он это делает. Холодно, расчётливо, без вариантов.

Он не давит напрямую — он ставит перед фактом. И ждёт, что ты примешь правила без возражений. А как возражать генеральному? Молча кивнула и пошла проклинать его!

А что хуже всего — я понимаю его. Я вижу логику, вижу ход мысли, вижу, почему именно так, а не иначе. И именно поэтому это бесит ещё сильнее. Я не могу сказать, что он ошибается.

Иду по коридору быстрым шагом, не останавливаясь, молюсь, что смогу дойти до своего кабинете и там выпустить всю злость. Если сейчас кто-то заговорит — я не гарантирую, что отвечу спокойно.

Сегодня снова задержусь. Это ясно уже сейчас.

В висках тянет, плечи напряжены. Пытаюсь успокоить себя.

Я справлюсь. Как всегда. Я справлюсь со всем!

Уже вижу свой кабинет, как слышу голос за спиной и цоканье каблуков.

— Лера. — Аня догоняет меня у поворота, почти врезается плечом и сразу тормозит, прищуриваясь. — У тебя прямо по походке видно, что ты опять была у него.

— У меня просто рабочий день, как и у всех вообще-то, — отвечаю я и не останавливаюсь.

— Нет-нет, — усмехается она и подстраивается под шаг. — У тебя лицо «Я убью Воронцова!». — Я молчу. — Пошли за кофе, а то мне страшно, что ты выплатишь свои планы в жизнь, — решает она за нас обеих.

Я останавливаюсь. Ладно, мне и правда надо выдохнуть. После получасового разговора с Воронцовым, надо хоть пять минут нармальной жизни, чтобы не начать убивать.

Мы сворачиваем к кофейной зоне. Там шумно, кто-то смеётся, кто-то обсуждает презентацию. Нормальная офисная жизнь. Та самая, в которой его имя звучит слишком часто.

— Он сегодня опять в темной рубашке, — вздыхает Аня, уже заправляя кофемашину. — Она так ему идет. Он в ней такой мрачный, загадочный.

— Аня.

— Нет, подожди, — не сдаётся она. — Ты понимаешь, что она делает с людьми? — Она поворачивается ко мне, глаза горят. — Эта рубашка сидит на нём так, будто она с ним договор подписала. На бицепсах — впритык. Ты идёшь за ним по коридору и буквально видишь, как его мышцы двигаются под темной тканью, когда он руку поднимает.

— Я шла не за ним, — сухо отвечаю я. — И ни чего там не видно.

— Ты вообще понимаешь, — продолжает Аня, понижая голос, будто делится чем-то почти неприличным, — что ему сорок?

— Понимаю, — сухо говорю я. — Он мне об этом не докладывал, но по задачам заметно. Что ему сорок, он одинок и ни чего не имеет кроме работы. Она ему и жена, и любовница, и ребенок.

— Я не про паспорт, — отмахивается она. — Я про то, как это выглядит. — Она наклоняется ближе: — Тёмные волосы, тёмные глаза. Ты никогда не понимаешь — он злится или просто думает. И эта небритость… — она выдыхает. — Не показная. Как будто у него нет времени на ерунду.

— Вот именно, — отзываюсь я и делаю глоток кофе. — У него нет времени ни на что, кроме работы.

Аня смеётся.

— А теперь добавь сюда рубашку. Рукава закатывает, когда злится или думает. И ты видишь руки. Крепкие. Не «качалка», а взрослый мужик, который знает, что делает со своим телом и своей жизнью. — Она вздыхает. — Вот бы мне к нему в кабинет, хоть бы пять минуточек наедине…

— Аня, — перебиваю я. — Я только что была с ним в кабинете.

— И?

— И это всё никак не помогает работать быстрее. Вот его мозг — это отдельная тема. А все что ты сейчас описываешь, это только для твоих фантазий, а не для работы!

— Фу какая ты! А какой запах от него… кофе, дорогой парфюм… И глаза, Лер. Ты вообще в курсе, какие у него глаза?

— В курсе, — перебиваю я. — Они смотрят сквозь людей и ищут где еще установить дедлайны.

Аня смеётся.

— Ну ты и убийца романтики. У него, между прочим, взгляд такой, что кажется — он всё видит. И тебя. И твои слабости.

Я смотрю на неё поверх кружки.

— Давление. Цифры. Сроки. Его спокойный голос, от которого хочется либо работать быстрее, либо выйти в окно. Вот что я вижу и чувствую рядом с ним. А если кому-то хочется фантазировать — пусть идёт к нему вместо меня. Я сегодня туда больше ни ногой.

Она фыркает, но всё равно улыбается. Я делаю глоток кофе. Медленно. Чувствую, как меня немного отпускает.

— Но когда он идёт по коридору, половина этажа готова уволиться, лишь бы он посмотрел на них

— Если хотят, чтобы он на них посмотрел, пусть работают лучше. Сколько не делай, он только фыркает на меня, и все больше накидывает задач.

Аня пожимает плечами.

— Ладно. Принято. Для тебя он — ходячий дедлайн. Выдохни уже. Ну все, ты пережила с ним встречу. У Воронцова встреча назначена через час, так что часа три он тебя дергать не будет.

Отличная новость. Ставлю кружку на стол и смотрю на часы.

8

Я сажусь в машину и закрываю дверь.

Конец лета, вечер теплый. Я завожу двигатель, бросаю сумку на соседнее сиденье и тянусь к телефону.

— Алло, — голос няни спокойный, с лёгким шумом улицы.

— Вы где?

— На площадке возле дома. Всё хорошо, не переживайте. Он на качелях, смеётся. Можете не торопиться.

Я улыбаюсь, хотя она этого не видит.

— Я уже еду. Буду минут через тридцать.

— Лера, правда, всё в порядке…

— Я скоро, — перебиваю мягко и сбрасываю вызов.

Мне всегда нужно быстрее. Даже когда всё под контролем. Даже когда мне говорят, что можно не спешить. Можно не спешить куда угодно, но только не к своему сыну.

Я трогаюсь с места. Светофор. Красный. Экран телефона загорается сразу, будто ждал.

Сообщение от Воронцова.

«Нужно доработать отчёт по поставщикам. Сегодня»

Я смотрю на экран несколько секунд. Молча.

Конечно, сегодня. Других дней, по его логике, не существует.

Пальцы набирают ответ автоматически:

«Хорошо. Утром отчет будет у вас»

Отправляю. Убираю телефон экраном вниз.

Я злюсь. Не из-за отчёта. Из-за того, что он до сих пор смотрит на меня так, будто у меня ничего не должно быть кроме работы.

Он всё ещё злится на меня за декрет. Я это чувствую. Не словами — объёмом задач, отсутствием любой скидки, этим холодным ожиданием, что я справлюсь. Как всегда.

Я ведь я можно сказать и не уходила в декрет, продолжала работать, на не полную ставку, удаленно, но всегда была на связи.

Конечно я продолжала работать не из-за любви к работе, это была вынужденная мера. Я понимала, что подставила людей, когда решила скрыть свою беременность до конца испытательного, но по-другому я не могу. Я хотела как-то сгладить свой уход в декрет. Да и деньги были нужны. У меня ведь ничего не было. Мне нужно было платить за квартиру, ребенку нужны вещи, памперсы, игрушки. Даже экономя на всем выжить на пособие невозможно.

Я не могла позволить себе «передохнуть». Помню как мне было тяжело. Ноутбук на кухне. Матвей в кроватке. Потом на руках. Потом я училась кормить одной рукой и печатать другой.

Созвоны — шёпотом. Письма — ночью. Отчёты — между кормлениями. До сих пор помню какой громкий щелчок мишки ночью.

Я была на связи всегда. Даже когда не спала по трое суток. Даже когда хотелось просто лечь и выключиться.

Я не рассказывала, как тяжело. Не просила о помощи или снисхождении. Потому что знала: стоит начать — и со мной будут говорить иначе. Меня перестанут принимать в серьёз и я могу лишится дополнительного дохода, а там… даже вспоминать не хочу.

Иногда, совсем поздно вечером, когда было совсем тяжело, я садилась на край кровати и чувствовала, как внутри всё сжимается. Хотелось просто поплакать. Коротко. Тихо. Без свидетелей.

Как маленькая. Только для себя.

Но я почти всегда говорила себе: потом, не сейчас, сейчас держись.

Я не сломалась. И не собираюсь.

Я сильнее сжимаю руль, сворачиваю во двор и сразу чувствую, как внутри начинает отпускать. Само. Без команды.

Паркуюсь, выхожу и иду быстрым шагом, уже не думая ни о работе, ни об отчётах, ни о Воронцове.

Площадка видна издалека. Шум, смех, обычный двор, обычный вечер.

И вдруг:

— МАМА!

Я вижу его сразу.

Он на качелях, смеётся так, будто в мире нет ничего страшного. Ноги болтаются в воздухе. Матвей оборачивается и срывается с места, даже не дожидаясь, пока качели остановятся. Бежит ко мне, спотыкаясь, размахивая руками.

Я приседаю, даже не задумываясь.

Он влетает в меня всем телом, обхватывает шею, прижимается так крепко, будто боялся, что я исчезну.

— Мамочка, ты пришла!

Я закрываю глаза. На секунду. Руки сами находят его спину. Сжимаю. Удерживаю.

В груди что-то оседает — резко и больно, как будто я слишком долго держала воздух и наконец позволила себе выдохнуть.

— Конечно, пришла, — шепчу я.

Он прижимается сильнее, утыкается мне в плечо, и мне вдруг хочется просто остаться так. Ничего не делать. Никуда не идти. Ни о чём не думать.

Быть здесь.

Я чувствую, как дрожат руки. Совсем чуть-чуть. Матвей этого не замечает. И хорошо.

— Ты работала? — говорит он спокойно.

— Да, — улыбаюсь я. — Зато теперь я вся твоя.

Он отстраняется, смотрит на меня серьёзно и кивает, будто мы только что о чём-то договорились.

Я снова прижимаю его к себе и понимаю ясно и остро: Я выдержу всё. Не буду спать. Буду работать ночами. Потому что всё это — не зря.

Я отстраняюсь и смотрю на него внимательнее.

Иногда я это замечаю. Разрез глаз. Линию бровей. Этот упрямый, чуть сосредоточенный взгляд.

Он похож на отца.

Не сильно. Не так, чтобы сразу бросалось в глаза. Но достаточно, чтобы иногда внутри что-то едва заметно ёкало.

Я не благодарна Кириллу за то, кем он был. За то, как ушёл. За то, что оставил меня без опоры.

Но я честна с собой: если бы не тот удар, я бы не стала такой. Я бы не рискнула. Не выдержала бы столько. Не выросла бы.

У меня есть работа, которую я заслужила. Квартира — пусть в ипотеку, но моя. Жизнь, выстроенная своими руками. Без чьей-нибудь помощи.

И самое главное — у меня есть сын.

Я сильная. Я знаю это. Я справилась.

Я поправляю ему футболку, провожу ладонью по плечу. Он поднимает на меня глаза и улыбается.

9

Утро начинается неправильно.

Не катастрофой — хуже. Мелкой спешкой, которая цепляется ко всему сразу.

Будильник я отключаю не с первого раза. Матвей сонный, лениво тянется, не сразу хочет вставать. В кухне заканчивается молоко, кроссовки стоят не на своём месте, рюкзак почему-то не там, где был вчера.

— Мам, мы опаздываем? — спрашивает он спокойно.

— Немного, — отвечаю я и завязываю ему шнурки быстрее, чем нужно. — Но мы справимся.

Мы почти всегда немного опаздываем. Это уже наш ритуал. Ничего критичного, но сегодня внутри неприятное ощущение — будто день заранее стоит на кривой.

Телефон вибрирует, когда я застёгиваю Матвею куртку. Сообщение из садика. Я открываю — и внутри сразу холодеет.

«Уважаемые родители! В связи с аварией на водоснабжении приём детей временно приостановлен. При необходимости вы можете забрать направление и перевести ребёнка в другой корпус».

Я зависаю на несколько секунд. Матвей смотрит на меня снизу вверх и дергает край пиджака.

— Мам?

Я быстро считаю в голове. Другой корпус — четыре квартала. Пробки. Это замет минимум минут сорок. А еще дорога до работы. Нет! Я так точно опоздаю! Опоздать — нельзя.

Перед глазами сразу всплывает спокойный, давящий взгляд Воронцова. Его «надо». Его «сегодня».

— Всё хорошо, — говорю я сыну и натягиваю улыбку. — Сейчас всё решим.

Я набираю Няню почти на автомате, в руках легкая дрожь

— Лерочка, — отвечает она сразу. — Ты чего так рано?

— В садике авария… — говорю я быстро. — Нин, мне нужно, чтобы ты приехала. Срочно. Вопрос жизни и смерти.

Пауза на секунду. Слышно, как она что-то прикидывает.

— Я помогу, конечно, — говорит она. — Но раньше чем через четыре часа никак. Я ты бы предупредила — я бы все перенесла… у меня сегодня запись была. Теперь уже никак.

Четыре часа. Я закрываю глаза. Пытаюсь решить как поступить. А в мыслях пустота.

— Ладно, — говорю я. — Спасибо. Тогда… будь на связи. Я напишу если что.

Выхода нет. Помогаю Матвею натянуть кроссовки, он хватает свой кораблик и мы выходим из дома.

Садимся в машину, и у меня в голове начинает собираться план — не идеальный, но рабочий… слабо рабочий.

— Матвей, — говорю я, заводя двигатель. — Хочешь поехать ко мне на работу?

Он сразу оживляется, глаза загораются.

— К тебе? А там что? А садик?

— Садик сегодня решил отдохнуть. А на работе у меня, полно взрослых, компьютеры и много скучных тёть и дядь. Почти как садик только для взрослых, — честно отвечаю я. — И одна важная игра.

— Какая?

— Тебе нужно будет прятаться, — говорю я. — Как шпион. Никто не должен знать, что ты там. Сможешь?

Он широко улыбается и кивает так серьёзно, будто его только что приняли в секретную миссию.

— Я буду самый незаметный.

Сердце дёргается. Но я заставляю себя не думать. Всего четыре часа. Ерунда!

В офисе всё идёт подозрительно гладко.

Сначала — ресепшен. Потом мой кабинет. Матвей садится на стул, чинно раскладывает кораблики. Незаметным ему конечно быть не удалось, но и хаоса он не принес в офис. Кто-то приносит печенье. Кто-то умиляется. У меня получается работать спокойно.

Матвей тихий. Послушный. Слишком взрослый для своего возраста.

Я каждые десять минут смотрю на часы.

Час.

Второй.

Третий.

Нина пишет: «Я выехала. Буду минут через сорок».

Я почти выдыхаю.

Почти.

И именно в этот момент всё летит к чертям.

Звонок. Срочно. В переговорку. Один из блоков отчёта «горит», нужно объяснить здесь и сейчас.

— Матвей, — я наклоняюсь к нему. — Я выйду на пару минут. Сиди здесь. Никуда не ходи. Договорились?

Он кивает. Увлечённо. Уверенно.

— Я шпион.

Я выхожу. Думаю — на пять минут. Максимум на десять. Но чуть задерживаюсь и когда возвращаюсь, первое, что чувствую — тишину.

Ладно, игра в шпиона…

— Матвей? — зову я негромко, всё ещё спокойно.

Стул пустой. Игрушки лежат на полу. Я делаю шаг внутрь кабинета, осматриваюсь

— Матвей? — уже громче. — Ты молодец. Ты выиграл.

Ничего. Сначала включается рациональность.

Туалет. Кухня. Ресепшен.

— Мальчика не видели? Маленький, в серой кофте?

Коллеги пожимают плечами. Кто-то предлагает посмотреть в комнате отдыха.

Проходит пять минут.

Потом ещё пять.

Воздух становится плотным, тяжёлым. В ладонях холодеет.

— Он был здесь, — говорю я самой себе. — Он никуда не мог деться.

Но внутри поднимается другое чувство. Паника. Руки начинают дрожать.

— Давайте искать, — говорю я уже вслух. — Всем этажом.

Кто-то бежит к охране. Кто-то обходит кабинеты. Кто-то зовёт по имени. Офис начинает двигаться, как единый организм.

— Проверили переговорные!

— На лестнице нет!

— Камеры посмотрели, он не выходил!

Я хожу вместе со всеми и почти не чувствую ног. В голове только один вопрос: где?

Проходит десять минут.

И вот тогда становится по-настоящему страшно.

Потому что вариантов больше не остаётся. А Матвея всё нет.

10

Воронцов

В офисе шумно — как всегда в это время: кто-то смеётся у кофейной зоны, кто-то ускоряется с телефоном у уха, кто-то обсуждает цифры, которые уже должны быть готовы.

Я поворачиваю к своему крылу и автоматически отмечаю: движение в коридоре чуть хаотичнее, чем обычно. Люди ходят туда-сюда без папок, без ноутбуков, как будто ищут что-то глазами.

Открываю дверь кабинета. И сразу понимаю: здесь кто-то есть.

Не потому что шумно — наоборот. Слишком тихо. И воздух будто другой.

Я не делаю резких движений. Закрываю дверь за собой без хлопка, ровно, как всегда. Два шага внутрь — и тогда вижу. Мальчик.

Он сидит на ковре у стены, там, где у меня стоит низкий стеллаж. Сидит так спокойно, будто это его место. Рядом лежит моя модель «Мустанга» — та, которую мне подарили на сорок. Он держит её в руках и рассматривает снизу, внимательно, как маленький инженер, которому важно понять, почему это работает.

Я отмечаю всё мгновенно: возраст — примерно пять, может шесть. Одежда аккуратная. Руки чистые. Взгляд спокойный. Никакой паники. Никакого плача.

Катастрофа — это не ребёнок. Катастрофа — это испуганный ребёнок.

Я делаю вдох. Медленно.

— Привет, — говорю ровно.

Мальчик поднимает голову. Смотрит прямо. Не дёргается, не прячется. Просто изучает меня.

— Здравствуйте, — отвечает он.

Голос чистый, без страха. Даже без смущения.

Я присаживаюсь на расстоянии. На уровень его глаз. Так проще: он не чувствует угрозы, а я контролирую пространство.

— Ты как сюда попал?

Он пожимает плечами, будто вопрос не самый важный.

— Я… ходил. Тут интересно.

Логика ребёнка безупречна. Я коротко киваю.

— Интересно — это хорошо. Но тут люди работают и нельзя просто так входить в чужие кабинеты.

Он смотрит на меня чуть внимательнее, потом снова переводит взгляд на машинку в руках. Он хорошо ощущает себя в моём кабинете, я даже чувствую себя здесь гостем.

— Она настоящая? Такие правда бывают?

Я не сразу отвечаю. Мне нужно понять, что именно он сейчас делает: отвлекается или действительно его интересует машинка. Судя по спокойствию — второе.

— Это модель, — говорю я. — Копия. Но да, такие машины существуют в реальности. Они, конечно, гораздо больше.

— А почему колёса… — он поворачивает машинку и тычет пальцем, — …не такие?

Я смотрю. Он показывает на диски. Пытается сравнить то, что видел, с тем, что держит.

Я не люблю пустых разговоров. Но я люблю точные вопросы. А это вопрос точный.

— Потому что это коллекционная серия, — отвечаю. — Здесь воспроизводят форму, а не функционал. Если бы колёса были «такие», как у настоящей, она бы не стояла ровно. И ломалась бы чаще.

Он молча кивает. Серьёзно. Запоминает.

Я отмечаю: умный. Не истеричный. Не «размазня». Внутри у меня всё равно стоит сигнал тревоги. Ребёнок в моём кабинете — это не мило. Это нарушение и кто-то должен понести за это ответственность. Но для начала надо понять как он сюда вообще попал. Учитывая то, что мальчик не напуган и чувствует себя уверенно, родители должны быть где-то рядом.

— Ты один? — спрашиваю я.

— Ага, — отвечает он и тут же добавляет, будто это очевидно: — Но я шпион.

Я смотрю на него секунду. Он не шутит.

— Шпион… — повторяю я.

— Да. Мне сказали спрятаться, — он понижает голос, как будто это действительно секрет. — И чтобы меня никто не видел.

Формулировка кривоватая, но смысл понятен. Значит, его сюда привели в офис. Скорее всего его родители работают здесь. Осталось выяснить кто эти родители и тогда…

Я держу паузу, выбираю правильную реакцию. Если я скажу «это плохо», он может испугаться. Если я скажу «молодец», он решит, что всё можно.

— Ты хорошо спрятался, — говорю я спокойно. — Но теперь тебя наверняка ищут.

Он поднимает голову. Ни тревоги, ни слёз. Просто интерес.

— Кто?

— Тот, кто сказал спрятаться, — отвечаю. — Мама или папа?

Он чуть морщит лоб, словно прикидывает, насколько это серьёзно.

— У меня нет папы.

Ладно, значит, его сюда привела мама, круг подозреваемых немного сузился.

— Твоя мама наверно сейчас нервничает.

— Не думаю, — он пожимает плечами. — У неё там какой-то пожар. А вы тоже нервничаете? — спрашивает он вдруг.

Прямо. В лоб. Детская честность как удар. Я бы мог сказать «нет». Это было бы ожидаемо. Но он смотрит так, что врать бессмысленно.

— Я не люблю, когда в моём кабинете появляются неожиданности, — говорю я. — Но я умею с ними справляться.

Его глаза на секунду становятся ещё внимательнее. Ему нравится ответ.

— А у вас много машин?

Он уже сам тянется взглядом к полке. Там стоят несколько моделей: две машины, один корабль, самолёт в прозрачном боксе.

— Достаточно, — отвечаю я.

— А кораблик зачем?

Я перевожу взгляд на модель — строгий серый корпус, аккуратные линии.

— Потому что корабль — это система, — говорю. — Там всё зависит от баланса. Если что-то одно не работает, страдает всё.

Он слушает. По-настоящему. Ему интересно.

— А машина — это тоже система? — спрашивает он, не отпуская «Мустанг».

Я на секунду задерживаю взгляд на его руках. Маленькие пальцы держат модель аккуратно. Он не пытается разобрать её, не играет, а изучает, бережно.

— Да, — говорю. — Машина — система. И люди — система. И работа — система.

Он кивает, как будто понял всё сразу, хотя я знаю: он понял не слова. Он понял интонацию. Снаружи доносится шум — ближе. Быстрые шаги. Голоса. Чей-то высокий, встревоженный.

Я поднимаюсь. Не резко. Так, чтобы он не подумал, что сейчас будет беда.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я спокойно, уже понимая, что сейчас придут за ним.

Он не колеблется.— Матвей.

Имя звучит по-взрослому чётко.

— Матвей, — повторяю я, чтобы зафиксировать. — А как зовут маму?

— Мама, — он улыбается. — Шпионы не выдают имена.

11

Лера

Я резко останавливаюсь — вижу его.

Матвей.

Он стоит в конце коридора — маленький, знакомый до боли. Живой. Целый. В моей голове это слово бьётся пульсом: живой. Он держит кого-то за руку, но я не смотрю туда сразу. Я смотрю только на него. Мой сын.

Мир на секунду схлопывается.

— Матвей… — голос выходит сам, сорванный, почти болезненный.

Он поворачивает голову. И в тот же миг срывается с места.

— МАМА!

Этот крик рвёт воздух. Он бежит ко мне, как всегда — не думая, не тормозя, не понимая, что только что перевернул мою реальность. Я не успеваю сделать и шага, падаю на колени прямо посреди коридора. Он влетает в меня всем телом, обнимает шею, прижимается.

— Мамочка!

Я хватаю его судорожно, руками, как будто если разожму пальцы — он исчезнет. Целую в щёки, в волосы, в лоб, снова и снова.

— Где ты был?.. — голос срывается, слова ломаются. — Матвей, ты… ты понимаешь, как ты меня напугал?..

Он хмурится, не до конца понимая, что происходит. Для него это не катастрофа. Для него это просто день.

— Я… — он задумывается. — Я играл.

Я прижимаю ладонь к его затылку, закрываю глаза. В груди больно, будто я слишком долго держала воздух и только сейчас вспомнила, как дышать.

— Я потеряла тебя, — шепчу я. — Я искала. Я думала, что… — не договариваю. Мне страшно даже формулировать. — Я очень волновалась.

Он смотрит на меня внимательно, потом вдруг становится серьёзным. Так внезапно, что у меня внутри что-то дёргается.

— Прости, — говорит он тихо. — Я не хотел. Я нашёл машинки.

Машинки. Я открываю глаза и медленно поднимаю взгляд — в поиске того, кому я должна быть благодарна за сына. Но тут же каменею встретившись с его взглядом.

Воронцов.

Он стоит за ним — спокойно, прямо. Только глаза внимательные, тяжёлые. Холод проходит по спине мгновенно.

— Я был у него в кабинете, — сообщает Матвей буднично и тычет пальцем назад. — Там кораблик и самолёт. И машинки настоящие, но маленькие.

В голове взрывается сразу всё.

ЕГО кабинет. Воронцов. Мой ребёнок. Садик. Няня. Работа. Испытательный срок.

Я встаю слишком быстро. Сердце колотится где-то в горле.

— Максим… — слова вылетают сами, сбивчиво. — Максим Сергеевич, простите, пожалуйста, это… это форс-мажор, я не планировала, в садике авария, я не знала, няня была занята, но она должна скоро приехать. Я просто хотела, чтобы он посидел тихо, я всё контролировала, правда, я…

Я говорю слишком быстро. Слишком много. Не успеваю думать.

Воронцов поднимает руку. Жест короткий. Останавливающий.

— Лера, — говорит он ровно.

И я замолкаю сразу.

Он смотрит на Матвея. Не строго. Не мягко. Внимательно. Как смотрят на то, что не должно было оказаться здесь, но уже есть.

— Мы позже обсудим ваш поступок, — говорит Воронцов. Холодно. Чётко. Без намёка на обсуждение прямо сейчас.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

Он разворачивается, делает шаг в сторону своего кабинета.

— Пока, — вдруг говорит Матвей и машет рукой.

Воронцов останавливается на секунду. Очень короткую. Почти незаметную.

Уголок его губ едва дрогает. Он кивает Матвею — один раз — и дальше уже не оглядываясь уходит.

Только после этого я наконец понимаю, что всё ещё держу дыхание — и резко выдыхаю. Кажется, весь офис выдыхает когда Воронцов скрывается в своем кабинете.

Я завожу Матвея в свой кабинет и закрываю дверь. Только тогда позволяю себе опуститься на стул и притянуть его к себе.

— Так нельзя, — говорю я тихо, но жёстко. — Ты понимаешь? — Матвей кивает, но больше потому, что чувствует мой тон, а не смысл. — Я очень испугалась, — продолжаю я уже мягче и провожу ладонью по его спине. — Очень. Я думала… — снова не договариваю. — Так больше делать нельзя. Никогда.

Он смотрит на меня снизу вверх, серьёзно, слишком взрослым для своих лет взглядом.

— Хорошо. Прости меня. Я не хотел… — Эти слова бьют сильнее любого окрика.
Я резко притягиваю его к себе, обнимаю, целую в макушку, в висок, в щёку.

Он прижимается, расслабляется, как будто всё наконец встало на место.
А у меня внутри всё равно натянутая струна. Я всё ещё жду удара. Просто не знаю — с какой стороны.

—Но там такие машинки. И дядя все мне рассказал. Я бы еще хотел к нему сходить! Там дверьки открываются и руль крутится.

Я улыбаюсь и качаю головой. Для меня эти полчаса были катастрофой, я несколько раз умирала и воскресала. А Матвей хорошо провел время.

Телефон вибрирует на столе.

Нина:Я подъезжаю. Буду у входа через две минуты.

Я читаю сообщение и чувствую, как впервые за этот день по-настоящему отпускает.
Не до конца. Но достаточно, чтобы снова дышать.

— Ну всё, — говорю я и улыбаюсь ему. — Няня приехала.

Матвей сразу оживляется, хватает рюкзачок.

Я беру его за руку, вывожу к выходу. Внизу, у ресепшена, Нина уже машет нам рукой — взволнованная, запыхавшаяся.

— Ну как вы тут? — начинает она.

— Всё хорошо, — улыбаюсь я. — Матвей всем понравился.

Матвей обнимает Нину, быстро, по-детски, и через минуту уже тянет к выходу, рассказывая про машинки, кораблик и «очень строгого дядю».

Я смотрю им вслед и не знаю, что ждет меня теперь и что мне будет за то, что привела ребенка в офис. От Воронцова можно ожидать чего угодно.

12

Я возвращаюсь в кабинет. Голова работает, руки делают привычные движения, а внутри всё натянуто, как струна.

Телефон вибрирует — я вздрагиваю. Письмо. Рабочее.

Я открываю, отвечаю, пересылаю цифры, закрываю. И снова смотрю на экран, как будто там вот-вот появится главное сообщение.

Жду этого: «Валерия, зайдите ко мне».

Жду, как приговора. Ведь знаю, что мне всё равно влетит. Матвей не просто потерялся, он забрёл в кабинет Воронцова.

Любые оправдания Воронцов не примет, он их просто не переносит. Да даже если бы метеорит на дом свалился, я все равно должна была бы что-то придумать. Я прокручиваю разговор заранее и каждый раз понимаю: он меня уничтожит.

Проходит час. Потом второй. Приходят задачи. Письма. Правки. Дедлайны. Всё как всегда.

Ожидание сводит меня с ума, даже самые легкие задачи даются с трудом.

Если бы он вызвал меня сразу — это был бы удар, и всё. Я бы уже знала с чем работать дальше. А так… так я живу с ожиданием удара, и это изматывает.

Реагирую на каждый звук уведомлений, как на выстрел. Делаю вдох, выдох, заставляю себя смотреть на цифры. Беру себя в руки. Потому что у меня нет другого выбора.

И вот — наконец.

«Валерия, зайдите ко мне».

Меня бросает то в жар, то в холод. Сердце делает провал, потом начинает колотиться где-то в горле. Я встаю, поправляю пиджак — бессмысленно, но машинально. Выпрямляю плечи, будто это может спасти. Делаю вдох. Ещё один. И иду.

Подойдя к кабинету, стараюсь сохранить собранность, чтобы он видел что ребенок ни как не повлиял на мою компетентность и на выполнение задач. Стучу и, дождавшись приглашения вхожу.

Воронцов сидит за столом и просматривает документы. Даже головы не поднимает, когда я вхожу.

— Закройте дверь, — говорит он спокойно. Я закрываю, хочется ударить себя по дрожащей руке. — Присаживайтесь.

Я сажусь. Это мой первый серьеёный проступок. Бывали ошибки, но они были мелкими и легко поправимыми.

Воронцов продолжает сидеть над документами. Я вся напряжена, ладони вспотели. Мне хочется вывалить всё сразу, пока он не сказал первую фразу, потому что я знаю: дальше будет поздно.

Затем он поднимает взгляд чуть нахмурив брови.

— По сделке с «ГранитГрупп» у нас расхождения в блоке поставщиков.

И начинает гонять меня по цифрам. Сроки. Риски. Логистика. Подписи. Штрафы. Формулировки. Ни одного слова про ребёнка. Ни одного намёка.

Я отвечаю чётко, по делу. Мы перебираем варианты, я быстро нахожу узкое место, предлагаю правку. Он задаёт вопросы так, проверяет прочность системы.

Я всё время ловлю его взгляд, ищу хоть тень: злость, раздражение, намёк на то, зачем он меня позвал на самом деле. Но он обычный, как всегда собранный, немного суровый.

И от этого у меня внутри становится ещё хуже.

Мы работаем несколько часов. В конце он откладывает папку.

— На сегодня достаточно, — говорит он.

— Я задержусь, закончу всё, — тут же выпаливаю я, быстрее, чем успеваю подумать. — Там ещё есть недоработки, я всё доделаю. Утром у вас будет готовый вариант.

Он шумно выдыхает. Качает головой — медленно, устало.

— Нет. Идите. Закончите завтра, — говорит он сухо, даже немного с раздражением.

Я моргаю.

— Но…

— Договор и отчёт подождут до завтра. Рабочий день окончен, — отрезает он.

До завтра? Он точно знает значение этого слова? Подождут? Я вообще раньше не слышала такого от Воронцова. «Все что можно сделать завтра, делаем сегодня» вот это в его стиле! А Завтра… Подождут…

Я встаю, не понимая, что происходит. Иду к двери почти на автопилоте. Рука ложится на ручку.

— И Валерия, — говорит он. Я вздрагиваю и замираю. — Ребёнку не место в офисе.

И вот она — точка. Наконец-то. Внутри как будто что-то отпускает и одновременно сжимается сильнее. Сейчас он лишит меня премии или накинет работы на выходные в виде штрафа за нарушения порядка.

Я медленно поворачиваюсь опустив голову.

— Я понимаю. Простите. Этого больше не повторится. Я обещаю. Это был форс-мажор.

Он смотрит на меня секунду. Без эмоций. Без смягчения. Будто фиксирует: принято.

— Идите домой, — повторяет он.

Я резко поднимаю голову, хочу увидеть серьезно ли он. Это все? А где штрафы, выговоры? Я была готова ко всему, но только не к этому. Но Воронцов уже не смотрит на меня, он что-то изучает на мониторе, нахмурив брови.

— До завтра, Максим Сергеевич.

Он лишь кивает, даже не отрывая взгляд от монитора и я выхожу.

В коридоре понимаю, что всё это время держала дыхание — и теперь выдыхаю резко, как после нырка. Возвращаюсь в кабинет, собираю вещи. Выключаю компьютер. Смотрю на часы.

Десять минут седьмого.

Я редко ухожу так рано и уж не думала что это получится после сегодняшнего происшествия. И эта странная мысль — осторожная, почти запрещённая — всё равно появляется:

Может, он не такой уж монстр.

Я тут же отдёргиваю себя. Рано делать выводы. Воронцов не делает добрых жестов. Он делает правильные. И всё равно… он мог уничтожить меня. Заставить сутками сидеть над отчетами и проектами… но почти настоял, чтобы я шла домой. Может это подготовка к удару? Раньше я не получала таких поблажек.

Следующие дни проходят ровнее. Воронцов не поднимает тему ребёнка. Не смотрит на меня иначе. Словно ничего не было.

Я всё ещё настороже, но постепенно перестаю вздрагивать от каждого письма.

В конце недели случается редкое чудо: выходной без хвостов. Вот прямо такие, что я могу провести их, даже ни разу не подумав о работе. Никаких срочных задач. Никаких «поставщиков сегодня». Никаких ночных писем. Всё! Это просто мои дни с Матвеем!

Я просыпаюсь без будильника от звуков прыжков Матвея по квартире. С самого утра я только и слышу про игровую и как там здорово и к обеду я сдаюсь.

Мы едем в торговый центр. Он держит меня за руку и болтает без пауз: про машинки, про кораблик, про «строгого дядю», который «умеет всё объяснять». Я киваю, улыбаюсь, но мне даже не верится, что мой сын говорит о моем директоре, которого я знаю совсем с другой стороны. Но мне приятно и я даже благодарна, что Воронцов не стал кричать и пугать Матвея. Странно, что он вот так спокойно отреагировал, не ожидала от него. Да еще и произвел впечатление на Матвея, второй день только о нём и говорит, спрашивает когда его в следующий раз возьмут на работу.

13

Мы выходим из магазина и я чувствую, как напряжение ещё держится в теле. Матвей скачет рядом, рассказывает что-то про горки и машинки, тянет меня за руку.

— Мам, ну мы же пойдём в игровую? Ты обещала.

Я киваю сразу. Даже не думаю отказывать. Мне надо остановится, и переключится. Встреча с Кириллом после стольких лет стала сильным потрясением. Но я пытаюсь хоть на время отключит все мысли о нем.

— Пойдём, — говорю я спокойно. — Конечно, пойдём.

Игровая шумная, яркая, безопасная. Матвей убегает внутрь почти сразу, растворяясь среди других детей. Я остаюсь у входа, скидываю куртку, кладу сумку рядом, сажусь на лавку у стены.

Только теперь понимаю, что пальцы всё ещё холодные. Закрываю глаза на секунду. Делаю медленный вдох. Потом ещё один. Ничего страшного не произошло. Мы живём в одном городе. Это нормально, что мы можем столкнуться. Это было неизбежно. Глупо было думать, что я никогда его больше не увижу.

Прошло столько лет. У него своя жизнь. У меня — своя. Нас ничего не связывает… почти ничего не связывает.

Я смотрю на Матвея. Он уже на горке, смеётся, спорит с каким-то мальчишкой за машинку.

Кирилл не знает. И не узнает. Да и с чего бы? В мире миллионы детей. Он никогда не посмотрит и не подумает — мой. Прошло столько времени. Даже если он увидит нас вместе, он все равно не поймет, мало ли от кого у меня может быть ребенок, в мире полно мужчин кроме него. Он ведь не попросит свидетельство о рождении, не станет считать даты. Да, ему это и не надо! Зачем ему ребенок теперь? Я от всего отказалась при разводе. Сделала, так как он хотел. Ему было важно только это, а ребенок… ребенок только мой! И ему он не нужен!

Мысли выстраиваются ровно, по полочкам, как отчёт, который я сдаю вовремя. Эмоции отступают, потому что им просто нечем больше питаться.

Я даже уверена, что если нам еще когда нибудь придется встретится вновь, я так себя не поведу.

Матвей вдруг прибегает ко мне, взъерошенный, счастливый, с машинкой в руках.

— Мам, смотри!

Я улыбаюсь искренне. Протягиваю руки, он влетает в них, обнимает быстро, без повода — и снова убегает.

Я смотрю вслед и ловлю себя на спокойной, твёрдой мысли: я справилась тогда — справлюсь и сейчас.

Прошлое может мелькать в толпе, но это не значит, что оно имеет право остановить меня. Я не обязана замирать каждый раз, когда встречаю его тень.

Выходные проходят спокойно. Настолько спокойно, что я сама себе удивляюсь.

Мы гуляем в парках, катаемся на аттракционах. Я давно так не веселилась, давно не была так беззаботно счастлива. Я готовлю ужин, читаю ему на ночь, выключаю свет и сижу рядом, пока дыхание не становится ровным.

Я ловлю себя на том, что почти не вспоминаю Кирилла. Жизнь идёт дальше. У меня есть работа, дом, сын, планы на неделю. Этого достаточно. Прошлому нет места.

Неделя начинается как всегда с быстрых сборов. Понедельник. Будильник. Сборы. Матвей капризничает из-за носков, потом смеётся, потом снова капризничает — обычное утро. Я отвожу его, еду в офис, включаю компьютер.

Работа втягивает сразу. Письма. Цифры. Задачи. Воронцов привычно сух, сосредоточен.

И именно в этом спокойствии меня настигает звонок. Номер садика.

— Валерия, добрый день. Матвей сегодня сильно кашляет. Температуры нет, но он вялый. Возможно, начинает заболевать. Может, у вас есть возможность забрать его пораньше? Не знаю, как он будет спать с таким кашлем.

Я прикрываю глаза на секунду. Медленно выдыхаю. Все нормально, сезон простуд. Ничего критичного.

— Да, конечно. Спасибо, что сказали. Сейчас решу.

Отключаюсь и сразу набираю Нину.

— Привет. Слушай, можешь забрать Матвея из садика? — говорю тихо, перелистывая отчет. Останавливаюсь возле двери своего кабинета. — Он кашляет, сказали, лучше не тянуть. Да… Спасибо. Я предупрежу воспитателей, что ты приедешь через час. Спасибо огромное.

Я кладу телефон и поднимаю глаза и сразу натыкаюсь взглядом на Воронцова — он стоит в паре шагов от меня. Блин. Не прошло даже недели как я вновь попадаюсь с личными делами на работе.

— Максим Сергеевич… извините. Из садика позвонили и... Я уже все решила и не отвлекаюсь.

Мне неловко. Лишне. Лично. Я опускаю взгляд раньше, чем он успевает что-то сказать.

— Понятно, — отвечает он ровно. — Посмотрите документы, которые я вам переслал.

— Конечно, сейчас.

Я тут же скрываюсь за дверью своего кабинет и сажусь за стол. Ну вот зачем я попыталась опять оправдываться? Ну он ведь этого не выносит. Промолчала бы лучше. Может он и не слышал ничего.

Выдыхаю и продолжаю работать. Лучшей способ реабилитироваться перед Воронцовым — это показать как я работаю.

Дальше день идет по плану. Без сюрпризов. И я успокаиваюсь.

— Пойдём поедим, — говорит Аня, заглядывая в кабинет. — Я сейчас умру, если не съем что-нибудь человеческое.

— Пойдём, — киваю я, захлопывая ноутбук.

Мы выходим из офиса — буквально несколько шагов до соседнего кафе. Аня что-то трещит: про поставщиков, про новые бонусы, про то, что кофе здесь наконец стали варить нормально. Я машинально киваю и пишу Нине сообщение: Как Матвей?

Иду по инерции радом с Аней смотря в телефон пока жду ответа. И в следующую секунду влепляюсь в кого-то. Телефон падает, я тут же наклоняюсь поднять его.

— Простите, — слышу я знакомый голос от которого напрягается каждая клетка моего тела. Кирилл.

Медленно выпрямляюсь и поднимаю глаза. Мир снова делает этот короткий, неприятный перекос — но уже иначе. Без ужаса. Просто резкий удар реальностью.

Он смотрит на меня секунду. Вторую. А потом узнаёт.

— Ты? — говорит он, и в голосе слышится удивление. Уголки его губ приподнимаются в улыбке. Медленно. Почти самодовольно. — Вот это да… — он окидывает меня внимательным, оценивающим взглядом. — Сколько лет. Не ожидал тебя увидеть, вот так!

14

Кирилл улыбается. Чуть самодовольно. Как человек, который ожидал увидеть меня где угодно, но не здесь — и теперь пересматривает картину мира.

— Ты… здесь работаешь?

Вот оно. Проверка. Я чувствую, как внутри поднимается старая, почти рефлекторная готовность оправдываться — и тут же гашу её.

— Да, — киваю я. — Здесь.

Он вновь медленно скользит по мне взглядом.

— Надо же, — тянет он. — Честно? Я думал, ты… — делает паузу, будто выбирает слова, но даже пауза выдаёт его с головой. — Ну, не в таком месте.

Я смотрю прямо.

— Ошибался, — говорю коротко.

Он усмехается, будто принимает правила игры, но не до конца.

— Похоже, да, — кивает. — Выглядишь… хорошо.

— Спасибо, — отвечаю без интонации.

Между нами зависает неловкая пауза. Он явно ждёт большего. Вопросов. Интереса. Реакции. Но у меня внутри — тишина.

— Ну ладно, — говорит он наконец. — Рад был увидеть. Правда.

Я киваю.

— Всего доброго, Кирилл.

Я резко разворачиваюсь беру Аню под руку и веду в кафе, чувствую взгляд Кирилла на своей спине.

Аня терпит ровно до того момента, как мы садимся за столик.

— Это кто был? — спрашивает она как будто между прочим, размешивая сахар.

— Не важно, — отвечаю я, чуть поморщив нос.

— Угу, — кивает Аня. Потом поднимает глаза. — У него такой взгляд мерзкий. Фу! — Я легонько усмехаюсь. — Такой весь напыщенный, самодовольный. Словно он выше всех на голову.

— Ну вообще он выше нас на голову, — усмехаюсь я.

— Да, я же не про рост!

— Я поняла, — я улыбаюсь. — Давай забудем о нем. Мне он тоже не особо приятен. Не хочу портить аппетит.

Она усмехается.

— Это точно. Не люблю таких мужиков. Пальто старенькое, рубашка кое как сидит, часы подделка, а ведет себя как хозяин жизни, так и хочет унизит кого-то. То ли наш Максим, все идеально! На нем и мешок будет смотреться как брендовая рубашка.

— О-о-о, — я откидываюсь на спинку кресла. — Началась старая песня. Ты хоть день можешь прожить не обсуждая нашего директора.

— Ну как не обсуждать? Кстати, — она хмурит брови. — Ты заметила, что он как-то спокойней стал? Ну ты точно уже неделю не бегаешь с дымом из ушей! Мне даже кажется, ты перестала планировать его убийство.

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Ань, ну вот ты как всегда. У нас все в штатном режиме, просто небольшое затишье, так всегда бывает. Он просто копит для меня задач, чтобы разом все свалить.

Аня грустно выдыхает, а я задумываюсь. А ведь правда, раньше спокойная неделя была, только если Воронцов в отпуске, а сейчас… как будто легче стало дышать. Я почти не задерживаюсь, все без спешки, на все есть время.

После обеда я возвращаюсь в кабинет. Работа снова забирает внимание — таблицы, письма, правки. Я почти забываю утреннюю встречу, хотя слова Ани про не очень опрятный вид остаются в голове. Я даже не обратила на это внимание и теперь иногда пытаюсь вспомнить правда ли то, что заметила Аня.

— Валерия, — голос Воронцова звучит рядом неожиданно.

Я вздрагиваю и тут же собираюсь.

— Да, Максим Сергеевич?

Он стоит у моего стола с тонкой папкой в руке. У моего стола! Обычно он дергает меня к себе по любому поводу. Иногда — просто чтобы задать вопрос, который мог бы написать в письме. А тут пришёл сам. В мой кабинет! Ну тут точно волей не волей, а вспоминаешь слова Ани, что Воронцов как-то изменился.

— Возьмите, — он кладёт папку передо мной. — Посмотрите.

Я машинально придвигаю её к себе.

— Это коммерческое предложение, — продолжает он. Я поднимаю взгляд. — Их директор сегодня приходил лично.

— Лично? — уточняю я. Это удивительно, принести коммерческое предложение лично, это должен быть очень отчаянный шаг.

— Да, — коротко отвечает он. — Без предварительных согласований. Просто пришёл и попросил о встрече. Ну у меня все рано был перерыв и я принял. Говорит красиво, но мы знаем что может стоять за словами.

Я киваю. Воронцов говорит это ровно, без нажима. Но именно в этом и есть вес — он не проверяет, не контролирует, не перепроверяет за мной. Просто отдаёт и ждёт результата.

— Хорошо, — киваю я. — Я посмотрю. Это срочно?

— Нет, вообще не срочно. Сделайте, как будет свободное время, — говорит он и уже собирается уходить. — Не думаю, что на них стоит тратить время.

Делает шаг к двери, потом останавливается. Секунда. Может, две. Он не оборачивается сразу, будто решает, стоит ли вообще продолжать.

— И… — произносит он наконец, чуть обернувшись ко мне. — Как Матвей?

Вопрос звучит сухо. Почти формально. Но он не рабочий — и от этого по мне словно проходит лёгкий разряд.

Я моргаю.

— Что?

— Ну… вы говорили… — он нервно покусывает губы. Воронцов нервничает? Этот день надо отметить в календаре. — Что он приболел.

— А-а-а, Нормально, — отвечаю чуть медленнее, чем обычно. — С ним няня, все хорошо.

Воронцов кивает. Один раз.

— Хорошо, — говорит он и уже открывает дверь. — Пауза. — Он… хороший парень, — добавляет он вдруг. Почти тихо.

И на долю секунды угол его губ едва заметно смягчается. Не улыбка — намёк на неё. Как будто мысль вырвалась раньше, чем он успел её отфильтровать.

Я не успеваю ответить.

Воронцов выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь сидеть, глядя на папку перед собой, и только сейчас понимаю, что снова задерживала дыхание.

Медленно выдыхаю.

И лишь после этого открываю коммерческое предложение.

Скользь пробегаюсь взглядом по первой странице — и внутри что-то резко, неприятно щёлкает.

15

Логотип знакомый. Формулировки — тоже. Этот стиль я узнаю сразу. Даже спустя годы.
Листаю дальше.

Юридическое лицо. Структура. Учредитель и генеральный директор: Кирилл Соколов.

Я замираю лишь на мгновение, словно кто-то внутри нажимает кнопку «стоп».

Значит, вот зачем он был здесь днём.

Я откидываюсь на спинку стула и медленно выдыхаю. По коже пробегает волна раздражающих мурашек. В памяти всплывает его взгляд — с лёгким презрением. И теперь судьба его предложения зависит от моего решения.

Я заставляю себя вернуться к тексту.

Хорошо. Спокойно. Ты аналитик, Лера. Это цифры. За ними нет людей. Твоя задача — считать холодно и беспристрастно.

Выручка. Динамика роста. Контракты. Обороты.

На первый взгляд всё выглядит идеально: ровные линии, правильные проценты, аккуратные формулировки. Документ будто не предполагает сомнений. Очень много крупных заказов.

Я копаю глубже.

Поставщики — новые, но поданы как «проверенные».

Логистика — оптимистичная, почти без запаса.

Риски обозначены формально, будто для галочки.

Я делаю пометки. Перепроверяю цифры. Сверяю данные.

Время уходит незаметно. За окном темнеет, офис редеет. Я закрываю папку.

Вывод очевиден — проект шаткий. Такой я бы отправила в корзину ещё на первом этапе.

И всё же сомнение мешает поставить точку. А вдруг дело не только в цифрах? Вдруг здесь говорит старая обида? Вдруг прошлое всё-таки влияет на оценку?

Эта мысль неприятно застревает внутри.

Я профессионал. Я умею быть объективной. И если сейчас пойти к Воронцову с выводом — как понять, что решение принято холодной головой?

Я выдыхаю.

Сегодня — нет. Нужно пережить эту новость и вернуться к анализу завтра, уже без эмоций.

Я ухожу домой с ощущением неразрешённого узла внутри. Даже вечером, укладывая Матвея спать, ловлю себя на том, что снова перебираю цифры, формулы, риски — будто пытаюсь убедить саму себя.

Ночью сплю плохо.

Утро приносит ясность — или мне просто хочется в это верить.

Я прихожу раньше и сразу погружаюсь в расчёты. Час. Потом ещё один. Почти не отвлекаюсь: откладываю письма, игнорирую звонки, механически отмечаю задачи в календаре.

Я снова и снова проверяю модель.

Меняю вводные. Смягчаю формулировки. Пробую «поиграть» цифрами — дать проекту шанс.

Результат не меняется.

К обеду появляется странная усталость. Простая, рутинная работа забрала почти два дня. Я всё больше сомневаюсь в себе. И больше так продолжаться не может. Задачи копятся, дела наваливаются, а я застряла в отчёте, на который обычно уходит пара часов.

Я могу его написать. Могу подать аккуратно, без резких формулировок. Могу закрыть глаза на сомнительные места.

Стираю формулировку. Пишу мягче. Потом строже. Потом снова мягче.

В начале пятого я сдаюсь и закрываю папку окончательно.

Решение созрело. Я встаю, беру документы и иду к Воронцову.

За час до конца рабочего дня. Стучу и вхожу.

Воронцов работает. Взгляд сосредоточенный, брови сведены.

— Слушаю, — говорит он, не поднимая головы.

Я останавливаюсь у стола. Ладони вспотели, внутри всё сжалось.

— Максим Сергеевич, — говорю ровно, хотя сердце колотится. — Я не смогу дать заключение по этому предложению.

Он медленно поднимает голову.

— Не понял.

Удивление мелькает на лице лишь на секунду — затем брови сходятся, взгляд темнеет.

— Потому что понимаю: в этой ситуации я не буду объективна, — отвечаю спокойно. — Я вижу риски, но не уверена, что воспринимаю их корректно. Я не хочу принимать решения, в которых сомневаюсь.

В кабинете становится тихо.

Воронцов смотрит на меня несколько секунд, не моргая. Потом откидывается в кресле и резко, раздражённо выдыхает.

— Вы издеваетесь?

Он говорит спокойно. Пока.

— Я почти два дня ждал этот отчёт, — продолжает он медленно. — Два. И сейчас вы приходите ко мне за час до конца рабочего дня и сообщаете, что не будете его делать?

Я открываю рот, но он поднимает руку.

— Нет. Давайте по порядку.

Он встаёт и начинает обходить стол.

— Вы аналитик. Не стажёр. Не новичок. Человек, на которого я рассчитывал.
И вы тратите два дня на анализ возможного поставщика?

Он делает шаг.

— У нас срывается контракт. Учредители давят. Финансовый блок трещит. В поставках дыра. А я получаю… — он усмехается, — сомнения и отказ от работы.

Ещё шаг.

— Два дня сомнений, Валерия. Чем вы вообще занимались?

Я стою ровно. Плечи напряжены, взгляд опущен — мне стыдно поднять глаза.

— Я честно сказала о своих сомнениях именно потому, что не хочу навредить компании, — отвечаю спокойно.

— Честность? — он резко усмехается. — Удобное слово. Но бизнес — не про честность. Он про ответственность и обязательства.

Он останавливается прямо передо мной.

— Может, мне стоит усомниться в вашей компетенции? Может, я зря принял вас на работу, зная обо всех ваших трудностях? Может, зря доверил столько ответственности человеку, который не умеет разделять работу и личное?

Эти слова режут. Внутри всё сжимается. Стыд, обида, злость — разом. Да, последние дни были сложными. Да, личное вмешалось. Но я всегда ставила работу выше всего. Я не ходила на утренники. Не брала больничные. Моего сына растит няня, а не я.

И слышать это сейчас — больно.

Я делаю вдох.

— В этой конкретной ситуации я не могу гарантировать абсолютную объективность, — говорю ровно. — Поэтому считаю правильным снять с себя эту ответственность.

Он смотрит на меня так, будто получил удар.

— Зря я вообще тратил на вас время, — бросает он резко. — Обучение. Проекты. Доверие. — Пауза. — Возможно, мне стоит пересмотреть вашу роль в компании, — добавляет он холодно. — Если вы не справляетесь с базовыми задачами.

Я молчу секунду. Потом медленно поднимаю взгляд.

16

Воронцов

Стою у окна, смотрю, как в доме напротив гаснут этажи, и понимаю: разговор всё ещё сидит во мне. Раздражение не уходит, только меняет форму — из злости становится тяжёлым, вязким.

Последние дни выдались жёсткими. Сделки срываются, контракты висят, учредители давят, сроки поджимают. И на этом фоне — Лера.

От неё я ждал чего угодно, кроме отказа. Потратить два дня и прийти с сомнениями. Лера всегда была точкой опоры. Тем человеком, кому можно просто передать задачу — и больше к ней не возвращаться.

Я злюсь именно потому, что ждал от неё большего. Потому что рассчитывал. Потому что привык считать её своим тылом.

Возвращаюсь за стол, выдыхаю и всё же открываю коммерческое предложение — то самое, которое выбило её из колеи.

Глазу почти не за что зацепиться: гладко, аккуратно, выверено. Такие документы всегда требуют второго слоя — там, где риски спрятаны под правильными формулировками.

Мне изначально не понравился человек, который пришёл с этим предложением. Даже имени его толком не запомнил. Слишком уверенный, слишком складный. Так не бывает — и я это знаю. Но сейчас компания в тупике, и этот контракт мог стать выходом.

Листаю дальше.

Юридическое лицо.
Учредитель.

Кирилл Андреевич Соколов.

Палец застывает на строке.

Соколов.
Соколова.

Несколько секунд просто смотрю на фамилию, будто она сама должна всё объяснить. Потом откидываюсь в кресле и резко выдыхаю.

Вот оно.
Вот почему она остановилась.
Вот почему сказала, что не сможет быть объективной.

Я закрываю глаза.

Родственник? Бывший муж?
Нет. Совпадения так не выглядят. Она не из тех, кто путается без причины.

Чёрт.

Я понимаю это резко и неприятно: вчера я перегнул. Давил. Говорил жёстче, чем нужно. И самое раздражающее — я ведь чувствовал, что её отказ не про лень и не про слабость. Но выбрал давить.

Выпрямляюсь, подтягиваю ноутбук. Предположения — плохая опора. Мне нужны факты.

Соколов Кирилл Андреевич. Регистрации. Участия. История фирм.

Последняя ссылка ведёт не туда, куда я собирался.

Социальная сеть.

Я открываю страницу почти машинально и уже через секунду понимаю, что совершаю ошибку. Но не закрываю.

Фотографий немного. Просто кадры. Живые. Настоящие.

Вот она смеётся, убирая прядь волос за ухо. Вот рядом мальчишка — Матвей. Она держит его за руку, наклонившись, будто что-то ему говорит.

Я ловлю себя на том, что смотрю дольше, чем нужно, изучаю её лицо, каждую деталь.

Это другая Лера. Просто женщина. Просто человек.

Внутри неприятно сжимается.

Я резко закрываю вкладку.

Чёрт. Я лезу туда, куда не следует.

Через кадровый отдел пробираюсь долго — я там редкий гость. Наконец нахожу папку. Ксерокопия свидетельства о разводе.

Всё встаёт на свои места.

Она поступила правильно. Их связь действительно делала её решение уязвимым. И она выбрала не принести мне удобный отчёт, а отказаться.

Сижу за работой ещё пару часов — механически. Документы проходят сквозь руки, но внутри снова и снова всплывает её фраза: «Я не смогу быть объективной».

Она была честной.

Могла бы сказать прямо, — думаю с раздражением, но тут же отдергиваю себя, ведь это лишь попытка оправдать себя.

За полночь ухожу из офиса. Моя квартира, просто ночлежка, где можно перевести мысли. Вот только сегодня это не получается. Пытаюсь себя успокоить, сказать сам себе, что ничего особенного я не произнес, но ничего не работает. Перед глазами возникает снова фотографии где она обычная женщина и мама, к ее расслабленному лицу. Я всегда смотрел на неё как на профессионала, а с тех пор как в офисе появился Матвей, что-то изменилось. Я никогда не жалел её, требовал максимум, а теперь во мне проснулась какая-то… забота? Я заметил, что стал меньше давать ей поручений, смотрю, чтобы она не задерживалась в офисе.

В офис я приезжаю как обычно, за два часа до начала рабочего дня. Спорт, душ, завтрак, всё на рабочем месте. Сажусь за работу, но постоянно прерываюсь, выходя и проверяя, не пришла ли Лера.

Когда слышу в коридоре стук каблуков, сразу понимаю, что это она. Беру папку и встаю, но возникает желание развернуться и отложить разговор. Но откладывать — значит снова ошибиться.

Делаю глубокий вдох и иду к ней. Для меня это сложно.

Стучу.

— Да, — слышу в ответ.

Она поднимает голову. Напряжённая. Собранная.

— Доброе утро, — вхожу в кабинет.

— Пришли сказать, что мне пора собирать вещи?

Я закрываю дверь и делаю вдох.

— Я посмотрел предложение, — начинаю спокойно. — Фамилии совпали, причина вашего отказа стала понятна. — Её плечи напрягаются, спина становится ровней, отводит взгляд. — Вы могли сказать это сразу. Тогда разговор не зашёл бы так далеко.

— Вы сами не приветствуете личное в работе, — отвечает она напряжённо.

Я киваю.

— Личное перестаёт быть личным, когда влияет на решения. И именно поэтому вы поступили правильно. — Она замирает. — Отказаться от анализа. Снять с себя ответственность. Это было верное решение. Моё давление вчера было лишним, — говорю с усилием. Я не признаю ошибок, но сейчас другого пути у меня нет. Но это сложно. — С этой компанией мы работать не будем.

Она кивает.

— Спасибо, — говорит тихо и отводит взгляд. — Но если это из-за меня…

— Это не из-за вас, — обрываю я резко, прокашливаюсь возвращая себе ровное состояние. — Просто в фирме не должно быть напряженных ситуаций. Так правильно.

Смотрю на Леру. Если бы в такой ситуации был бы другой сотрудник, я бы отказался от выгодной сделки? Ответ я знаю, но легче сказать, что так правильно.

Я разворачиваюсь к двери, потом останавливаюсь и чуть поворачиваюсь.

— Давайте, забудем о вчерашнем разговоре.

— Уже забыла, — она немного улыбается, тело расслабляется.

17

Дверь за Воронцовым закрывается, и в кабинете сразу становится тихо. Слышу только стук собственного сердца.

Несколько секунд сижу за столом глядя в одну точку. Компьютер включён, документы открыты, но я не прикасаюсь ни к клавиатуре, ни к мыши. Этот разговор выбивает сильнее, чем вчерашние его слова. К его выпадам, приказам, и жёстким фразам, я давно привыкла. А вот к извинениям… ну он ведь почти извинился? Я ведь правильно услышала? Какая собака его покусала?

Заставляю себя вернуться к работе. Может Воронцов и стал менее требовательным, но расслабляться нельзя.

Начинаю работу механически, по списку. Открытые окна закрываются одно за другим, задачи помечаются как выполненные.

И концу дня весь список горит зеленым, ни одной задачи не осталось, но вот словно есть что-то незавершённое, чувствую какую-то тяжесть внутри. Может это с непривычки, обычно мой рабочий день более загружен и поэтому мне кажется, что я что-то не сделала.

Выключаю компьютер, надеваю пальто и уже тянусь к сумке, когда взгляд скользит в даль по коридору. Свет в кабинете Воронцова всё ещё горит.

Часы на стене показывают десять минут седьмого, большая часть сотрудников уже ушли. Если у меня такая маленькая загруженность, то и у Воронцова должно быть не так много работы. Вновь ощущаю эту тяжесть внутри.

Останавливаюсь. Не думаю долго — просто разворачиваюсь и иду к кабинету Воронцова.
Без плана, даже сама не понимаю зачем.

Стучу.

— Да, — откликается он почти сразу.

Воронцов сидит за столом, закатав рукава рубашки. Галстука уже нет, ворот расстёгнут. Бумаги разложены хаотично — редкая картина для его кабинета.

Он поднимает голову. Усталый. Выжатый. Глаза такие… я раньше не видела у него такой измучанный взгляд. Воронцов сегодня не выходил почти не выходил из кабинета.

— Я… — начинаю и тут же делаю паузу. — Я ухожу. Все задачи на сегодня закрыла.

Слова звучат немного глупо, я никогда не говорила Воронцову, что ухожу, что у меня закончились задачи. Он и сам отслеживает по программе кто и что закончил и сколько времени на это потратил.

— Хорошо, — отвечает он и снова опускает взгляд в документы.

Делаю шаг вперед.

— Может, вам нужна помощь. Я могу…

— Вас ждут дома. — Я останавливаюсь. Морщится, будто сам недоволен тем, что едва не сказал. Потом всё же продолжает: — Меня никто не ждёт, так что с этой задачей я разберусь сам.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Если понадобится помощь… — начинаю я.

Он поднимает взгляд.

— Не сегодня, — говорит устало, но мягко. — С этим я разберусь сам

Я киваю. Понимаю, что спорить бесполезно.

— Тогда хорошего вечера.

Он отвечает тем же кивком. Не поднимаясь головы.

Выхожу из кабинета и иду к лифту с тяжёлым, странным ощущением в груди. Я несколько раз видела, как сегодня Воронцов резко разговаривал по телефону, как сжимал переносицу, глядя в монитор. Работы у него больше, чем обычно. Гораздо больше.
И при этом — ни одного поручения мне.

Странно.

Раньше в такие дни он загружал меня до предела. Я почти жила на работе.

А сегодня — «вас ждут дома».

И всё.

Почему он не даёт задач? Почему не тянет меня в этот водоворот? Это все из-за того коммерческого предложения? Он теперь не доверяет мне? Надо было сдать отчёт, я ведь почти сделала его, но испугалась.

Я отгоняю мысль и иду к выходу.

У входа кто-то стоит.

Сначала я просто отмечаю деталь: мужчина с букетом. Большим. Ярким. Красным.

Розы.

Мысль скользит мимо почти равнодушно — кому-то повезло. И только через долю секунды что-то внутри замирает.

Осанка. Пальцы, сжимающие стебли. Эта привычка стоять, чуть отставив ногу.

Я поднимаю глаза.

Кирилл.

Он смотрит прямо на меня. Улыбается.

— Привет, — говорит он легко, делая шаг ко мне. — Рад, что дождался. А ты не торопишься домой.

Красные розы — эти цветы всегда были у него универсальным решением.

— Ты зачем здесь? — спрашиваю я спокойно.

Он протягивает букет.

— Это тебе.

Я смотрю на розы и по телу пробегают мурашки, все тело словно электризуется, принимает защитное состояние.

— Оставь, — говорю я. — Мне они не нужны.

Улыбка на его лице не исчезает. Он словно знал, что так и будет.

— Всё такая же… — тянет он. — Красивая и упрямая.

18

Секунду смотрю на него и прохожу мимо. Спина прямая, шаг ровный, внутри все напряженно.

— Лера, — слышу почти сразу.

Я не отвечаю, даже шаг не прибавляю. Игнорирую.

Но Кирилл не сдается и через несколько шагов легко догоняет, подстраивается под мой шаг.

— Ну перестань, — говорит он мягко, почти по-доброму. — Мы же не чужие люди. — Сжимаю ключи в кармане пиджака, не глядя на него. — Столько лет прошло, — продолжает он, идя рядом. — Можно же просто поговорить. Спокойно. Без этих… — он делает неопределённый жест рукой, — стен.

Я молчу. Смотрю только на приближающуюся свою машину.

— Я правда многое понял, — не сдается Кирилл. — Мне было стыдно. Я тогда… я повёл себя неправильно. Я это вижу сейчас. — Он делает паузу, как будто ждёт реакции. — Ты всегда была упрямой, — добавляет он с лёгкой улыбкой, словно это комплимент. — Но давай честно. Мы же были близки. Разве можно вот так взять и вычеркнуть столько лет?

Останавливаюсь. Нажимаю на брелок, машина приветственно мигает фарами. Кладу ладонь на ручку двери и только тогда поворачиваюсь. Смотрю на него спокойно. Без злости. С максимальным равнодушием.

— Я рада, что ты всё осознал, — говорю ровно. — Правда. — Кирилл явно не этого ожидал. Брови чуть приподнимаются. — И ты прав, прошло много времени. — Делаю паузу. — И это было очень хорошего времени. — Улыбка на его лице застывает. — Время, в котором тебя не было. И это было лучшее, что со мной случалось. — Он моргает, словно не сразу понимает слова. — Я оставила тебе всё: бизнес, квартиру, деньги. Всё, что для тебя было важно. — Открываю дверь машины. — Я попросила у тебя только одно, — говорю уже через плечо. — Держаться от меня подальше.

Кирилл стоит молча. Секунда. Две.

Сажусь и захлопываю дверь, только тогда Кирилл приходит в себя.

— Ты серьёзно сейчас? — в голосе уже злость, растерянность. Но всё это глушит стекло. — Ты думаешь, я вот так возьму и отстану?

Я завожу двигатель.

— Лера! — кричит он, когда машина начинает выезжать. — Мы всё равно поговорим!

Я не оборачиваюсь. В зеркале вижу, как он остаётся стоять на месте — с букетом красных роз в руках.

Я выезжаю на основную дорогу. Руки всё ещё напряжены, пальцы стискивают руль крепче, чем нужно. Какого чёрта он вообще решил вернуться? Прошло столько лет. Я выстроила жизнь без него — ровную, понятную, устойчивую. Работа. Дом. Матвей.

Я делаю вдох и выдох.

Плевать. Это всего лишь прошлое. Оно не имеет ко мне больше никакого отношения.

Когда возвращаюсь домой злость и растерянность от встречи, исчезает. Вечер с сыном стирает остатки воспоминаний. Теперь я намного больше времени провожу с сыном, из-за этого моя жизнь набрала больше красок и эмоций. Я счастлива.

Утро начинается обычно. Даже чуть лучше чем обычно, мы с Матвеем не опаздываем, я неторопливо отвожу его в садик и отправляюсь на работу.

Но меня тормозят на посту охраны.

— Валерия, — охранник улыбается. — Вам передали. — Он протягивает букет. Красные розы. Опять. Я останавливаюсь всего на секунду. Смотрю на них без эмоций — как на чужую вещь, оставленную по ошибке. — Сказали — лично вам, — добавляет он с тем же вежливым выражением лица. — Очень красивые цветы.

Я молча смотрю на охранника. Потом перевожу взгляд на цветы, замечаю записку.

— Спасибо, — произношу я и беру букет, чтобы не создавать поводов для сплетен.

По дороге до лифта читаю записку.

«Ты по-прежнему прекрасна».

Я ощущаю резкую вспышку злости.

В лифте девушки посматривают на букет и с завистью улыбаются. А мне противен даже запах этих цветов, они пахнут ядом, предательством.

Как только вхожу в кабинете, первым делом швыряю букет в мусорку, хорошенько утрамбовываю их там и сажусь за стол, включаю компьютер, но мерзкий противный запах наполняет кабинет.

Черт! Встаю, хватаю пакет из мусорки, чтобы вынести эту мерзость из своего кабинета и в этот момент раздает легкий стук и открывается дверь.

— Доброе утро, — голос Воронцова ровный, рабочий.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня — и на пустые руки. Взгляд задерживается на черном пакете.

— У вас в кабинете не выкинули мусор?

— Нет, нет, — я нервно улыбаюсь, чуть приподнимаю пакет, быстро придумывая оправдание. — Это за сегодня.

Он чуть удивляется, но предпочитает ничего не говорить по этому поводу.

— У меня проблема по одному из проектов, — говорит он так, будто ничего не видел. — Нужна помощь.

Я киваю.

— Хорошо, я выкину и подойду.

Воронцов кивает и уходит.

Когда букет оказывается в общем баке на лестничной площадке, мне становится легче. Весь день мы с Воронцовым занимаемся проектами. Состояние дел хуже, чем я думала, приходится много поднимать отчетов, искать погрешности и новые каналы.

Когда поднимаю голову, на часах почти одиннадцать.

— Идите домой, — говорит Воронцов устало. — Дальше я сам. Завтра еще будет день.

— Но…

— Хватит. Завтра со свежей головой подумаем, как дальше быть.

Выдыхаю и соглашаюсь.

Когда выхожу из офиса вновь вижу Кирилла, но даже не даю ему возможности подойти ко мне, сразу быстрым шагом направляюсь к машине и уезжаю. Кирилл никогда не отличался упорством, уверена ему быстро надоест и он отстанет. Я в этом уверена!

Утром, когда я просыпаюсь, наливаю себе кофе, пока Матвей чистит зубы и подхожу к окну. Отдёргиваю штору — и замираю.

Кирилл сидит на лавочке напротив подъезда.

— Мама, я всё! — Матвей входит на кухню сильно улыбаясь чтобы я оценила как он хорошо справился.

19

Я опускаю взгляд на сына, и в этот момент страх ударяет сильнее всего. Мой сын. Я ушла, оставив всё Кириллу, лишь бы он никогда больше не появился в моей жизни. Я не сказала ему о беременности, но если он увидит Матвея… Что будет?

Я не знаю и не хочу узнавать!

Мне нужно на работу. Нужно в садик. Нужно выйти. Но если я выйду с ребёнком…

Мысли путаются. В груди на секунду становится тесно, трудно дышать. Меня медленно накрывает паника.

Выдыхаю. Спокойно, беру телефон.

— Нина? Доброе утро. Ты сможешь приехать сейчас?

— Лер… это… — Нина сомневается. Похоже у неё есть дела, но она слышит панику в моем голосе и не может отказать. В другой ситуации я бы что-то придумала, не стала бы настаивать, но не сейчас.

— Нина, это важно. Матвея нужно отвести в садик, а внизу… мой бывший муж.

Последние слова даются мне очень тяжело.

— Хорошо, скоро буду. Я постараюсь поскорей.

Звоню в садик, предупреждаю, что Матвей чуть задержится. Вроде всё приходит в норму. Есть план и он работает. Но остается самое сложное. Я уже не успею вовремя в офис, да мимо Кирилла просто так уже не пройти, разговора не избежать. Он перешёл границу, заявившись сюда.

Делаю глубокий вдох и набираю следующий номер.

Воронцова.

Гудки кажутся очень длинными.

— Да, — отвечает он. Голос собранный, уже рабочий.

Я сглатываю.

— Максим Сергеевич… я… Возможно, я немного задержусь. У меня тут… непредвиденная ситуация. Но я все уже решила, и скоро приеду.

Пауза.

— Что случилось? Я могу помочь?

И в этот момент я понимаю, что голос у меня дрожит.

— Ничего критичного. Личные обстоятельства. Но я уже скоро буду.

Короткая пауза.

— Валерия, — его голос становится чуть ниже, — если возникнут сложности — сообщите. Работа подождёт.

Он никогда так не говорит. Но отчего-то мне становится спокойней, и я даже чуть улыбаюсь.

— Хорошо, — отвечаю тихо и сбрасываю вызов.

Пару секунд просто смотрю на телефон. Я всегда боялась позвонить ему и сообщить что я не справляюсь, что не успеваю. Признаться, что мне сложно. Но всё оказалось не таким страшным. Может он всё же человек? Может он видел во мне только робота потому, что я ему показывала себя как бесперебойную машину?

Через полчаса я замечаю Нину во дворе и начинаю одевать Матвея.

Смотрю в окно, как Нина с Матвеем выходят из подъезда и проходят мимо Кирилла.

Сердце бьётся слишком быстро, меня бросает в жар. Задерживаю дыхание.

Но Кирилл лишь мельком удосуживается их взглядом и Нина с Матвеем сворачивают за угол.

Только тогда я позволяю себе вдохнуть нормально.

Хорошо.

Теперь — я.

Хватаю сумку и выхожу, лишь на секунду замявшись возле двери.

Кирилл поднимается с лавочки, когда видит меня.

— Привет, — говорит спокойно, чуть улыбнувшись. Эта такая загадочная улыбка, от которой раньше сердце замирало, вот только теперь она меня злит.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я сразу, не останавливаясь.

— Лар, может хватит? Давай просто поговорим.

— Нам не о чем разговаривать.

Я иду к машине, он идёт следом.

— Лер, хватит, — голос мягкий. Почти ласковый. — Я правда ошибся тогда. С кем не бывает?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— С кем не бывает что?

Он разводит руками.

— Я был глупым. Уверенным в себе. Думал… Да я тогда вообще не думал. Оксана передо мной жопой крутила! Ну ты же видела как она одевается? Ну я же мужчина! Она словно околдовала меня. Да и говорила о тебе всякое, а я… а я как дурак повёлся. Но я вырос. И понял.

— Что именно? — я чуть усмехаюсь не веря ни единому слову.

Кирилл делает шаг ближе.

— Что люблю тебя.

Он произносит эти слова так, словно репетировал всю ночь и я это понимаю, слышу, но вот всё равно внутри что-то щелкает. Он ведь мне никогда не признавался в любви раньше. Говорил, что это ерунда, что любовь это не слова и не признания.

— И понял это, когда фирма начала разваливаться? — спрашиваю я.

Его лицо на секунду напрягается.

— Не переворачивай. Я предлагаю тебе всё вернуть. Мы могли бы снова работать вместе. Быть вместе. Всё бы стало как раньше! Лучше чем раньше.

Он подходит ближе.

Так близко, что я чувствую запах его парфюма. Тот самый. Чуть древесный, чуть пряный. Когда-то я утыкалась носом в его шею и думала, что это мой дом.

Сейчас — это просто запах прошлого.

— Лер… — его голос становится ниже. Он кладёт руку мне на талию. И тело предаёт первым. По коже бегут лёгкие мурашки. Не из-за чувств, а из-за памяти. От механики, заученной годами. Его ладонь тёплая. Давление знакомое. Он всегда так притягивал — чуть к себе, чуть сверху, показывая, что решает он.

Кирилл наклоняется ближе. Успеваю почувствовать его дыхание у щеки.

Если бы это было несколько лет назад, я бы закрыла глаза. Но сейчас — я открываю их шире.

— Отпусти, — говорю тихо.

Он будто не слышит.

— Мы можем всё вернуть, — продолжает он. — Я предлагаю тебе не просто быть рядом. Я предлагаю снова быть командой. Ты же всегда была мозгом, Лер. Стратегия, расчёты, связи… Без тебя всё посыпалось. — Он скользит пальцами чуть выше по моей талии, притягивает ближе. — Нам нужен этот контракт. А ты можешь сделать так, чтобы он состоялся. Ты же умеешь договариваться. Ты всегда умела. — Он почти касается губами моей щеки. — Подготовь всё правильно. Сними риски. Выйди на контакт. Нам это ничего не стоит. Мы заработаем оба. Начнём сначала. Будем жить как нормальная семья. Полная. Настоящая.

Я кладу ладонь ему на грудь и надавливаю. Сначала мягко. Потом сильнее.

— Ты серьёзно сейчас говоришь про «мы»? — спрашиваю спокойно, глядя ему в глаза.

20

Он воспринимает моё замешательство как согласие. Уверенность возвращается в его глаза. Он почти улыбается — той самой улыбкой, которой всегда закрывал любой конфликт.

— Ты же чувствуешь, — шепчет он. — Всё не закончилось.

Его пальцы крепче сжимают мою талию. Перехватываю его запястье и снимаю руку глядя в глаза. Спокойно. Без рывка.

— Мы никогда не были семьёй, Кирилл.

Он замирает.

— Что?

— Я была удобной, — продолжаю ровно. — Готовила. Стирала. Работала. Строила твои планы. Закрывала твои провалы. Убеждала партнёров. Терпела. А ты привык, что я рядом.

Он морщится.

— Не начинай…

— Я не начинаю. Я заканчиваю, — перебиваю его тихо.

Он раздражённо проводит ладонью по волосам.

— Мы любили друг друга. И я могу сказать за себя, что всё ещё…

— Я любила. Ты пользовался, — жестко перебиваю я.

Тишина натягивается, как струна. Он хмурится, но в глубине взгляда нет раскаяния. Только желание переубедить.

— Лер, ты драматизируешь. Всё можно исправить. Ты мне нужна. Мы сильные вместе. Ты же сама знаешь. Без тебя всё посыпалось.

Вот оно. Нужна.

— И поэтому ты здесь? — спрашиваю спокойно. — Потому что без меня посыпалось?

Он делает шаг ближе.

— Потому что ты часть меня.

Я усмехаюсь.

— Нет. Я была ресурсом.

Он щурится.

— Ты так говоришь, потому что злишься. Это пройдёт.

— Нет. Это выросло.

Его уверенность чуть трескается, но быстро собирается обратно.

— Я могу быть рядом каждый день, — произносит он уже тише. — Ты всё равно привыкнешь. Ты никогда не умела окончательно уходить.

Я смотрю на него долго. И вот нет к нему ни злости, ни гнева, ни любви. Всё равно. Да, тело где-то откликается, но это… чистая физиология. Мое тело помнит его, как единственное мужское прикосновение за много лет.

— Ещё раз подойдёшь ко мне без моего согласия — и последствия тебе не понравятся.

Кирилл усмехается.

— И что ты сделаешь?

Я поднимаю на него взгляд.

— Проверять не советую.

Пауза. Он изучает моё лицо. Словно ищет слабое место. Прежнюю Леру. Удобную. Сомневающуюся. Но её здесь нет.

— Ты всё равно сдашься, — говорит он. — Ты слишком рациональна. Ты понимаешь выгоду. А она на нашей стороне.

Я качаю головой и открываю дверь машины. Но Кирилл перехватывает её рукой.

Смотрю на его пальцы.

— Убери.

Он медлит, потом всё же разжимает руку.

Сажусь за руль.

Через стекло вижу его лицо. Уже без мягкости, без улыбки.

— Мы ещё поговорим, Лера, — кричит он, так чтобы я слышала находясь в машине. — Это не последняя наша встреча.

Завожу двигатель.

Машина мягко трогается с места. В зеркале заднего вида Кирилл уменьшается, сжимается до силуэта, потом до точки.

Руки на руле дрожат первые несколько секунд, но я заставляю себя ослабить хватку. Вдох. Выдох.

Я чувствую — силу.

Я остановилась, сказала всё до конца и выдержала его прикосновение.

Это вкус победы. Горжусь собой. Теперь есть уверенность, что я со всем справилась. Мне нужна была эта встреча, чтобы подтвердить, что я уже не та Лерочка.

Когда подъезжаю к офису, внутри уже спокойно. В голове — чёткий порядок.

Поднимаюсь в кабинет, снимаю пальто, включаю компьютер и погружаюсь в работу.

Рабочий день проходит быстро.

Я с головой ухожу в цифры, стратегии, альтернативных поставщиков. Кирилл остаётся фоном. Шумом. Далёким и неважным.

К вечеру офис пустеет. В коридоре гаснет свет. В помещении становится непривычно тихо.

Часы показывают семь. Мы с Воронцовым остаёмся вдвоём.

Я правлю сводную аналитику. Он изучает предложения конкурентов. На столе разбросаны бумаги, ноутбуки, кружки с остывшим кофе.

Лампы дают мягкий, тёплый свет. Я чувствую взгляд.

Поднимаю глаза.

Он смотрит.

Изучает.

Секунда.

Он спокойно возвращается к документам.

Через пару минут — снова.

Я невольно выпрямляю спину.

— Что-то не так? — спрашиваю нейтрально. Машинально прикасаясь пальцами к лицу.

Воронцов моргает, будто возвращается из мыслей.

— Нет. Всё в порядке. — Он качает головой и улыбнувшись опускает голову. — Мы просто, давно так не работали… слажено.

— Я ведь рядом. Вы сами решили не подпускать меня. Я даже подумала, что вы стали сомневаться во мне.

— Нет, — Воронцов улыбается. — В вас я всегда уверен. Просто… Я хотел… думал… Ладно, давайте работать. Закончим поскорей и по домам.

Время приближается к девяти.

Отчёт почти готов. Осталась сводная часть. Мы должны свести данные воедино и разработать стратегию. Просмотреть еще все коммерческие предложения и выбрать несколько подходящих.

И именно тогда звонит телефон.

Нина.

— Лер, прости… — её голос сбивчивый. — У меня проблема. Мне срочно нужно уехать. Прямо сейчас. Я не смогу сидеть дальше.

В груди что-то резко сжимается.

— Насколько срочно?

— Полчаса максимум. Я правда не планировала… у дочери и внучки температура, тошнота. Я не могу взять Матвея с собой.

Я смотрю на отчёт. Завтра утром заседание. Этот документ Воронцов будет защищать лично. Знаю, как это важно для него. Воронцов в последние дни и так сильно напряжён, почти не выходит из кабинета. Да и я уже знаю масштаб проблемы.

Сегодня я уже опоздала. Сегодня у меня уже были «личные обстоятельства». А я хорошо знаю, как Воронцов не любит эти обстоятельства.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я что-нибудь придумаю.

Сбрасываю звонок. Некоторое время смотрю в экран, но ничего не вижу. В голове пустота.

— Проблема? — спрашивает он, не отрывая взгляда от документов.

Я сжимаю телефон сильнее. Внутри всё напрягается. Слова о том, что я уже задержалась утром. Что сейчас снова подведу. Что он рассчитывает. Поднимаю глаза на Воронцова, и слова застревают в горле.

21

— Няня… — выдыхаю я. — Ей срочно нужно уехать. Прямо сейчас. Матвея оставить не с кем.

Воронцов поднимает взгляд, всматривается в моё лицо. Потом тихо закрывает папку, отодвигает ноутбук.

— Через сколько вам нужно быть дома?

— Не знаю, — говорю быстро. — Но чем скорее, тем лучше. У няни заболела… — я замолкаю, из-за нервов опять начинаю говорить лишнее.

Я уже готовлюсь к раздражению. К привычному «решайте» и «работа горит». Но вместо этого он смотрит на часы, потом на таблицы.

— Отчёт должен быть завтра утром, — произносит он спокойно. — Мне важна сводная часть. Без неё на совете я потеряю аргументы. Да и по поставщикам ещё не всё понятно.

Он делает паузу — короткую, словно проглатывает решение.

— Продолжим у вас? — спрашивает он приподняв брови. И тут же добавляет, жёстко выстраивая рамку: — Если это допустимо. Я не собираюсь лезть в вашу жизнь. Просто в этот раз мне не обойтись без вас.

Я моргаю. На секунду в голове пусто.

— У меня… небольшая квартира, — вырывается первое, что приходит. Я часто дышу, панически вспоминаю прибрано ли дома, есть ли что поесть. — И Матвей… он спокойный, но… если вас это не смущает, то можем…

— Как я понимаю у нас не особо есть выбор. Либо провалить доклад, либо попробовать справится в неформальной обстановке, — обрывает Воронцов ровно. — Если вы не против, то давайте попробуем всё же справится с отчётом.

Я чуть улыбаюсь и киваю.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда… я сейчас поеду.

— Я поеду за вами — отвечает он. — Собирайтесь, я пока возьму всё необходимое..

Я киваю и ухожу в свой кабинет, чтобы забрать вещи. Через пять минут мы встречаемся возле лифта. Вместе спускаемся, чувствую небольшую нервозность, в отличие от Воронцова, он стоит прямо смотрит перед собой.

Дорога домой проходит на автомате. Поглядываю в зеркало заднего вида, машина Воронцова следует за мной в паре метров.

Мы входим в дом вместе, пока поднимаемся в панике думаю, что у меня есть в холодильнике. С каждым этажом неловкость только усиливается. У двери квартиры я уже так сильно нервничаю, что не с первой попытки попадаю в замок. Но дверь распахивается с другой стороны.

— Прости, Лер… — тут же виновато произносит Нина. Она уже полностью одета и готова бежать. — Я правда… сама в шоке.

— Всё хорошо, — отвечаю я, быстрее, чем думаю. — Езжай. Дай знать, если что-то понадобится.

Она кивает и вдруг замечает на площадке — Воронцова. Который всё еще не зашел в квартиру. Он стоит спокойно, папка под мышкой, другая рука держит ноутбук.

Нина оценивает его взглядом сверху вниз. Оценивает быстро, профессионально, как женщина, которая видела много мужчин и умеет отличать показуху от сути. Потом переводит взгляд на меня, уголки её губ едва приподнимаются и она кивает. Словно одобряет.

Мне хочется провалиться сквозь пол.

— Максим Сергеевич, — говорю я, и голос звучит максимально официально, чтобы Нина всё поняла и недодумывала.

— Добрый вечер, — отвечает он так же ровно, будто мы всё ещё в офисе.

Я быстро добавляю:

— Это Нина. Няня Матвея.

— Очень приятно, — Воронцов кивает. — Максим Сергеевич. Мы немного не успели закончить работу, — вот тут я ловлю какую-то трещину в Воронцове. Он никогда не оправдывается, но сейчас, перед незнакомой женщиной он делает именно это.

Нина кивает в ответ, уже одной ногой на лестнице.

— Конечно, я понимаю, — бросает она мне вполголоса. И исчезает.

Воронцов входит и я закрываю дверь. Матвей крутится рядом, уже успел стянуть шапку и шарф.

—Привет, милый. Как ты тут?

— Всё отлично! — бросает он.

Хочу наклонится, чтобы поцеловать сына, но он расправляет плечи, делает шаг вперёд и протягивает руку.

— Здравствуйте.

Я застываю.

Воронцов смотрит на маленькую ладонь секунду — и пожимает её. По-настоящему. Не «для галочки». Ровно и уважительно.

— Здравствуй, Матвей.

Матвей сияет.

— Вы к нам в гости?

— Похоже на то, — отвечает Воронцов.

Я кашляю, возвращая себе контроль.

— Проходите. Только… простите за бардак. Мы не ждали гостей.

— Всё нормально, у меня тоже не всегда дома порядок, — отвечает он, и я удивленно смотрю на него.

— Вам чай или кофе? — предлагает Матвей. Я чуть усмехаюсь, мой сын намного гостеприимней меня.

— Я не уверена, что у меня есть… что-то к кофе, но…

— Всё хорошо, — по его голосу я понимаю, что Воронцов чувствует, что я нервничаю и он пытается меня успокоить. — Чашка кофе — это всё что мне нужно. Я пока вымою руки.

— Да, ванна там, — я показываю на дверь, открываю её и включаю свет. Ну как включаю, нажимаю на выключатель, но свет не загорается. Ещё несколько раз щелкаю выключателем, но чуда не происходит. — Кажется…

— Наверное перегорела, — раздается прямо за моей спиной.

Я поворачиваюсь

— Похоже на то…

— Запасная лампочка есть?

— В шкафу, кажется… — я открываю кладовку, нахожу коробку, протягиваю. — Но это не важно. Мы же… отчёт… Я потом сама.

— Всё нормально, — спокойно говорит он. — Это не сложно.

Он снимает пиджак, закатывает рукава — знакомое движение, рабочее — и через минуту лампа уже горит ровно.

Матвей появляется в дверях, как будто его позвали.

— Вы всё умеете чинить? — спрашивает он с уважением.

— Не всё, — отвечает Воронцов. — Но кое-что могу.

Матвей исчезает и через секунду возвращается с машинкой на пульте.

— А это сможете? Она почему- то не ездит, хотя батарейки новые поставили!

Я готовлюсь сказать «Матвей, хватит», но Воронцов уже берёт пульт, переворачивает машинку, осматривает.

— Попробуем, — говорит он.

— Матвей, мы сюда пришли работать…

— Все хорошо, — Воронцов строго но с улыбкой смотрит на меня. — Сделайте пока кофе, пожалуйста.

— Вам крепкий? Или…

— Как вам удобно, — отвечает он. — Я пока посмотрю.

Мы все вместе идем на кухню. Матвей следует за Воронцовым словно хвостик. Пока я делаю кофе, Матвей стоит позади Воронцова затаив дыхание и следит за его движениями.

22

Следующий день начинается напряженно. Я жду, пока закончится совещание Воронцова и нервничаю.

Ближе к полудню дверь моего кабинета тихо открывается без стука. Воронцов входит в кабинет держа в руках папка.

Я сразу понимаю: что-то пошло не так.

— Наши варианты отклонили, — говорит он спокойно.

Я медленно закрываю таблицу на компьютере

— Все?

— Почти. Сроки поставок признаны неприемлемыми. Штрафы за просрочку перекрывают экономию. Соучредители не готовы рисковать. — Он не раздражён, не обвиняет, просто уставший человек, которому нужно выдохнуть.

— Будем искать дальше, — отвечаю я. Мне хочется поддержать его. — Сегодня же найдем новые варианты.

Воронцов смотрит на меня пару секунд.

— Не знаю, — он качает головой. — Если мы не выполним этот контракт…

— Мы сможем найти альтернативу.

Воронцов чуть улыбается, кивает и выходит.

Впервые я вижу Воронцова таким… усталым. Он всегда собран, готов к решениям, но теперь он словно погас.

Весь день я ищу. Комбинирую логистику. Дроблю поставки. Считаю штрафы. Сверяю графики. Поднимаю старые связи. Перепроверяю мелких поставщиков, с которыми мы раньше не работали.

Отправляю Воронцову три варианта. Потом ещё один. С пометками. С оговорками. Но у каждой схемы — слабое место. Где-то сроки. Где-то деньги. Идеального варианта не существует.

К вечеру глаза начинают болеть. Рабочее время давно закончилось, но я не сдаюсь. Сегодня ответы от поставщиков больше не поступят.

Выдыхаю и отправляю Воронцову последнее письмо:

«Частичное перекрытие по позициям 4 и 7 возможно. Остальное — с задержкой 3–4 дня. Иначе в бюджет не уложимся.»

Ответ не приходит.

В восемь я выключаю компьютер. Чувствую только бессилие. Мне почему-то очень важно помочь Воронцову, но я не могу сделать ничего.

Выходя из кабинета машинально бросаю взгляд на дверь Воронцов. Свет в его кабинете все ещё горит.

Я останавливаюсь. Хочу постучать. Сказать что-то. Поддержать.

Но что?

«Мы найдём решение»?

Он и так это знает.

Выдыхаю и направляюсь к лифту.

На выходе машинально проверяю время, пишу смс Нине, что скоро буду.

Поднимаю голову и останавливаюсь. У выхода из офисного здания стоит Кирилл. Спокойный. Собранный. И слишком уверенный.

Я устало выдыхаю. Вот мне только его сегодня не хватало.

— Что тебе нужно?

— Поговорить, — отвечает он.

— Мы уже поговорили. Тебе не надоело проходить всё по одному и тому же кругу? Но если тебе так нравится, то я повторю: Держись от меня подальше!

Я прохожу мимо. Кирилл делает шаг в сторону, перекрывая путь.

— Лера, — его голос спокойный. — Ты серьёзно думала, что сможешь это скрыть?

Я резко поднимаю глаза.

— О чём ты?

Он слегка наклоняет голову.

— От своего сына мне тоже держаться подальше?

Мир становится тише. Перестаю дышать. Слышу стук собственного сердца где-то в висках.

— Что… — голос ломается, но я беру его под контроль. — Ты бредишь!

Он подходит ближе. Не касается. Просто сокращает дистанцию.

— Матвей, — произносит он медленно. — Не самое красивое имя, но уже ничего не поделать, хотя… — он задумчиво улыбается.

Сглатываю ком в горле. Мурашки пробегают по спине, но я распрямляю плечи.

— Ты с ума сошёл.

— Нет, — спокойно отвечает он. — Слушай, давай больше не будем играть и спокойно поговорим. Твои коллеги всё мне уже рассказали. — Я делаю шаг назад. Он замечает. И хищно улыбается. — Ты скрыла от меня ребёнка, Лера.

— Ты ему никто, — произношу я тихо.

— Это мы ещё посмотрим. — Он говорит это почти лениво.

— Ты не имеешь права, — я чувствую, как голос становится ниже. — Ты… ты сделал свой выбор.

— Я отказался от брака, — поправляет он. — О ребёнке мне никто не сообщил.

Я сжимаю пальцы в кулак. Он продолжает, будто обсуждает контракт.

— Мы проведём тест. Посмотрим на документы. Я имею право знать, мой ли это сын. Ну и мой сын имеет право познакомится со своим отцом, а возможно и жить со мной.

— Ты ему не отец! — отвечаю я. — У тебя есть всё, квартира, бизнес, деньги. Я не взяла ни копейки.

Он усмехается.

— Конечно. Ты скрыла от меня ребёнка! И теперь должна мне морально это компенсировать!

— Что? Я ничего тебе не должна.

— Посмотрим, что скажет суд.

Внутри — ледяная пустота. Мы смотрим друг на друга, словно скрестив шпаги и не один из нас не готов уступать.

Он делает шаг в сторону, освобождая проход.

— Подумай, Лера, — говорит он спокойно. — Я вернулся не просто так. Ты можешь сохранить свою спокойную жизнь, если поможешь мне.