После развода. Измены в пределах семьи

Глава 1

— Мама, пойдем со мной. Ты должна кое-что увидеть.

Голос средней дочери доносится до меня в тот самый момент, когда я отхожу от батюшки. Только что он говорил что-то важное, слова утешения, которые я слушала, но не слышала. Они проходили мимо меня, не задерживаясь в моем сознании.

Мы стоим за колоннами небольшой церкви. Воздух здесь густой, насыщенный, пропитанный горьковато-сладкой тяжестью ладана и тонким, чистым запахом воска от оплывших свечей. Людей много. Они стоят плотной стеной, черной, колышущейся. Все эти лица, знакомые и полузабытые, сливаются в одно расплывчатое пятно. Мама была общительной, светлой, ее любили... а теперь ее нет. Эта мысль не укладывается в голове. Но стоит об этом подумать, и каждый раз боль пронзает сердце заново.

— Аня, что такое? — спрашиваю хрипло, сипло.

Смотрю на дочь, высокую красавицу с каштановыми волосами, спадающими волной за спину, как у меня, и невозможно серыми глазами цвета грозового неба, как у Володи.

Шмыгаю носом, пальцы сами тянутся к черному платку, поправляют его, хотя он сидит идеально. Горло сдавливает спазмом, жестким, горячим. Я сглатываю, пытаясь протолкнуть ком, мешающий дышать.

До сих пор не могу поверить, что мама ушла. Быстро, тихо, навсегда. Как можно исчезнуть за мгновение? Кажется, только вчера она звонила, смеялась, звала в гости… и вот инфаркт.

— Пойдем. Быстрее, — дочь не спрашивает, она настойчиво берет меня за руку. Ее ладонь теплая, сухая, в отличие от моей, ледяной и влажной. Аня тянет меня, и я, как послушная кукла, делаю шаг, потом другой.

Аня ведет себя странно. Обычно она мягче, покладистее, а сейчас в каждом ее движении чувствуется жесткая, пугающая решимость. Словно она знает то, чего не знаю я.

— Куда мы? Подожди, я еще не все закончила... — я оборачиваюсь назад, ища взглядом Володю, чтобы предупредить его.

Но мужа нигде не видно. Все это время он был моей поддержкой и опорой, как и тридцать один год до этого. В самые трудные минуты я знала: он рядом, он держит меня за руку. Я инстинктивно ищу его руку сейчас, но мои пальцы сжимают лишь воздух. Наверное, Володя с кем-то разговаривает, утешает кого-то из родственников. Я благодарна ему, что он все эти дни был со мной, немым столпом, на который я могла опереться.

— Милая, — снова пытаюсь остановить дочь, но Аня словно не слышит. Она ведет меня уверенно, обходя людей, лавируя между препятствиями.

Дочь выводит меня из церкви. Осенний ветер налетает сразу, со всех сторон. Он пробирается под длинную юбку черного платья, холодит ноги, обжигает мокрые от слез щеки. Каштановая прядь, выбившаяся из-под платка, тут же бьет по лицу. Я машинально заправляю ее за ухо, когда мы огибаем белые своды церкви.

— Аня, что происхо... — слова застревают в горле.

Я резко останавливаюсь, споткнувшись на ровном месте. Взгляд натыкается на широкую спину, обтянутую черной тканью пиджака. Володя. Я узнаю его по темным волосам с проседью на висках, по тому, как он держит голову, по линии плеч. Но не это меня шокирует, а то, что рядом с ним кто-то есть.

Их двое. Они стоят в нише стены, почти скрытые от посторонних глаз. Моя первая мысль — кто-то плохо себя чувствует, и муж поддерживает эту женщину. Но то, как он стоит, не вписывается в эту картину. Он не просто поддерживает. Вся его поза, этот наклон головы, то, как его руки держат ее за предплечья... это кричит об одном.

Володя склоняется к ней ниже. Его пальцы сжимают ткань ее черного жакета. Она запрокидывает голову. Кладет руки ему на плечи. Сомнений быть не может. Это не мимолетное касание щекой, не случайность. Это поцелуй. Жадный, какой-то даже отчаянный. Он целует ее, сжимая так, словно боится отпустить.

Я думала, что этот день уже не станет хуже. Как же я ошибалась.

Перед глазами все расплывается, но эта картина проступает с ужасающей четкостью, выжженная на сетчатке.

Дыхание перехватывает так, будто мне сдавило горло невидимой удавкой. Воздух есть, но я не могу его вдохнуть.

Как Володя мог? Здесь. На похоронах моей матери. Рядом с церковью. Он целуется с другой.

Мое тело реагирует быстрее, чем мозг. Я резко отступаю назад, сжимаюсь, обнимаю себя за плечи. Хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, сделать вид, что я этого не видела. Каблук предательски скользит по мелкому гравию.

Но не успеваю я сделать и шага, как за моей спиной раздается злой, полный ледяной ярости голос сына.

— Да как вы смеете? Ничего святого в вас нет! — рявкает Андрей.

Володя медленно отрывается от женщины. Он не вздрагивает, не дергается. Просто прерывает поцелуй и так же неторопливо, с достоинством, поворачивает голову на голос сына.

Его лицо… спокойное. Абсолютно спокойное. Лишь сведенные к переносице брови выдают напряжение. Он смотрит на меня в упор, сжимает челюсти, потом переводит ледяной взгляд на Андрея. Ни тени раскаяния, ни капли стыда. Только глухая стена сдержанности.

А в следующее мгновение из-за его широкой фигуры, словно не в силах больше прятаться, выглядывает она. Сначала я вижу лишь край черного рукава, потом аккуратный пучок русых волос, знакомую линию скулы. И наконец — глаза. Огромные, карие, распахнутые от ужаса. Они встречаются с моими, и я перестаю дышать.

Глава 2

Затянувшееся молчание становится еще более давящим, неловким.

На языке крутится сотня вопросов. Они роятся в голове, жалят, требуют выхода.

За что?

Почему?

Как ты мог?

Почему именно она?

Но ни один из них не вырывается из горла. Я перебираю их и понимаю — все бессмысленно. Не потому что я не могу их задать. Могу. Язык не отнялся, в глазах не темнеет. Но зачем? Что это изменит? Факт останется фактом: Володя стоял здесь, в нескольких метрах от гроба моей матери, и целовал другую женщину… жену своего сына. А вот мне может стать еще больнее. Потому что на каждый вопрос найдется ответ, и каждый ответ полоснет по живому. Хотя, куда уже хуже?

Я стою и смотрю на них. На него. На нее. На его руку, которая все еще сжимает предплечье Златы. На ее губы, которые только что касались его губ. И жду. Жду, что вот сейчас подкосятся ноги, и я осяду на этот противный гравий, вжавшись спиной в холодную церковную стену. Но и этого не происходит. Тело отказывается падать. Словно мышцы свело судорогой, и теперь они держат меня вертикально назло всему.

Единственное — тяжело дышать. Это да. Словно кто-то одновременно зажал мне рот и нос. Воздух есть, я вижу, как ветер колышет ветки, я чувствую, как он ударяется о ноги, незакрытые юбкой, но в легкие он не проходит. Застревает где-то в горле, в том самом месте, где засел горький, колючий ком.

— У нас что, здесь семейный совет? — первым приходит в себя Володя.

Его голос разбивает тишину, грубый, резкий, не терпящий возражений. Он всегда так разговаривает, когда чем-то недоволен.

— Что вы все здесь делаете? — рявкает муж.

Я смотрю в его глаза. В эти серые, цвета грозового неба, такие родные, знакомые до каждой прожилки. И не нахожу в них ничего. Ни вины, ни сожаления, ни попытки оправдаться. Лишь раздражение. Чистое, холодное раздражение человека, которого отвлекли от важного дела. От какого дела? От поцелуя с любовницей?

— Серьезно? — голос Андрея срывается на рык. Сын огибает меня, выступает вперед, и я вижу, как напряжена его спина, как хищно сведены лопатки под черной тканью пиджак. — И ты еще смеешь задавать нам такие вопросы после того, что мы тут увидели?

Андрей собран, словно в любой момент готов к прыжку. Руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Каштановые волосы ерошатся на ветру, падают на лоб. Он вылитый Володя в его тридцать лет. Тот же разрез глаз, тот же волевой подбородок, та же манера сжимать челюсти, когда злится. Только в глазах Андрея — боль. Настоящая, живая, незащищенная боль. В глазах Володи — лишь лед.

— Помни, с кем разговариваешь! — Володя сужает глаза, глядя на сына в упор. Я знаю этот взгляд. Таким взглядом он останавливал меня в ссорах, когда я заходила слишком далеко. — Я твой отец! Не устраивай цирк и держи себя в руках. Мы на похоронах. Твоей матери сейчас тяжело и без этих сцен.

Я отшатываюсь. Физически, всем телом делаю шаг назад, будто муж оттолкнул меня. Потому что это все звучит как насмешка. Самая жестокая, самая изощренная насмешка, которую только можно было придумать. Володя стоит, пряча за спиной женщину, с которой изменяет мне, и говорит о том, что мне тяжело?

— Тогда почему тебя похороны не смутили? — слышу свой собственный голос.

Он вырывается откуда-то изнутри, хриплый, надтреснутый. Я не планировала это говорить. Слова сами нашли выход.

Володя переводит на меня взгляд. В нем появляется что-то новое. Разочарование? Укоризна? Словно это я повела себя неподобающе, словно причиной этих сцен являюсь я, а не он.

— Вита, ты-то не опускайся до выяснения отношений на людях, — произносит Володя спокойно, давяще. Будто говорит с истеричкой, которую нужно успокоить, чтобы не привлекать внимание.

— А что ты ей рот затыкаешь? — Андрей делает шаг к отцу, наклоняется вперед. — Давай объясни нам. Потому что я, например, очень хочу услышать, что здесь происходит. Прямо сейчас. — Он резко переводит взгляд на жену. Та все это время стоит за мощной спиной Володи, сжавшись, пытается стать невидимой. — А ты... — голос сына сочится ядом, — Злата, чего молчишь?

Злата вздрагивает, будто от пощечины. Вздергивает голову, смотрит на Андрея. И в этом взгляде больше нет ужаса. Там появляется что-то другое. Вызов. Злая, отчаянная гордость. Она молчит, сжав губы.

— Хватит! — рявкает Володя так, что даже ветер, кажется, стихает на мгновение. — Все ваши выяснения оставьте на потом. А сейчас нам нужно возвращаться. Или ты забыла, где находишься? — он снова смотрит на меня. В его взгляде — приказ. Приказ, которому я подчинялась тридцать один год. — Нас ждут... тебя, Вита, в первую очередь ждут. Люди пришли проститься с твоей матерью, и не дело — оставлять их без внимания, пока вы тут... — он властно тычет указательным пальцем в землю, — устраиваете разборки. Как на базаре, ей Богу.

Он переводит строгий взгляд на Андрея. Тот стоит, тяжело дыша, и в каждой линии его тела — напряженность.

— А ты езжай домой и остынь, — бросает Володя сыну. — Еще не хватало скандалов. Ты же мужик, в конечном итоге!

— Вот так? — лицо Андрея покрывается красными пятнами. Гнев поднимается от шеи к щекам, заливает лоб. — Ты вот так хочешь это все замять? Типа сделаем вид, что никто ничего не видел? Нет, отец. Не получится.