После развода. Право на счастье

Глава 1

Дверь спальни бесшумно распахнулась. Время не просто остановилось — оно свернулось в тугую спираль, выдавив из моих легких весь воздух до последней капли.

На нашей кровати, на том самом постельном белье цвета слоновой кости, которое я выбирала три месяца назад к годовщине, сплелись два тела.

Одно — до боли родное, с родинкой на левой лопатке, которую я целовала каждое утро. Другое — чужое, гибкое, с неестественно рыжими волосами, разметавшимися по моим подушкам.

Алла. Секретарша Вадима. Та самая, про которую он говорил:

«Лиз, ну она же просто эффективный сотрудник, не выдумывай».

Сладковатый запах чужих духов ударил в нос, смешиваясь с тяжелым ароматом животной страсти, и этот коктейль мгновенно скрутил мой желудок в тугой узел.

Мерзость. Какая же невыносимая мерзость.

— Предатель! — выдохнула вместе с болью, рвущейся из сердца.

Вадим дернулся, словно ошпаренный, спихивая с себя любовницу. Его лицо, еще секунду назад искаженное удовольствием, теперь пошло красными пятнами паники и жалкого испуга.

Алла взвизгнула, натягивая на себя простыню — мою простыню! — и этот звук, тонкий и визгливый, окончательно разбил стеклянный купол моего оцепенения.

Я стояла в дверях, сжимая в руке сумочку с документами для клиники, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает.

Не любовь. Любовь погибла мгновенно, за секунду до этого. Умирала моя вера в то, что мир справедлив.

Сегодня. Именно сегодня. В день, когда мы должны были зачать нашего ребенка.

— Лиза? — голос Вадима дрогнул, сорвавшись на фальцет. Он нелепо пытался прикрыться подушкой, путаясь ногами в одеяле. — Ты же... Ты должна быть в клинике. У тебя запись на двенадцать.

— Я забыла паспорт, — произнесла мертвым голосом. — Решила вернуться. Какая ирония, правда?

Вадим наконец сел, отшвырнув подушку. В его глазах паника сменилась той самой циничной холодностью, которую я раньше принимала за деловую хватку. Теперь же я видела ее истинную природу — бездушие.

Он даже не пытался извиниться. Он просто просчитывал варианты.

— Ну, раз уж ты все видела... — Вадим криво усмехнулся, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Может, это и к лучшему. Хватит ломать комедию, Лиз. Я устал. Устал от врачей и бесконечных уколов, от твоего кислого лица и вечных разговоров о фолликулах. Я мужик, мне нужна живая женщина, а не ходячий инкубатор, напичканный гормонами.

Каждое его слово хлестало наотмашь, как пощечина.

Нет, хуже.

Как удар ножом под ребра, туда, где и так все болело от бесконечных медицинских вмешательств.

Я смотрела на него и не узнавала. Шесть лет. Шесть лет я жила ради этого человека. Я создавала уют, терпела задержки на работе, унижалась перед отцом, выпрашивая деньги на его стартапы, которые прогорали один за другим. Я превратила собственное тело в полигон для испытаний ради его мечты о наследнике.

А теперь я — инкубатор?

— Ты ничтожество, Вадим.

Слез не было. Глаза жгло, словно в них насыпали песка, но влаги не было. Только сухой, испепеляющий гнев.

— Ой, да брось! — подала голос Алла, натягивая бретельку лифчика. Она уже оправилась от испуга и теперь смотрела на меня с вызовом, как на досадную помеху. — Сама виновата. Мужика надо удовлетворять, а не по клиникам таскать. Вадимчик, скажи ей, пусть валит отсюда.

Я не стала слушать дальше. Моя рука сама потянулась к безымянному пальцу. Кольцо с бриллиантом, которое когда-то казалось символом вечности, теперь жглось, словно раскаленный обруч.

Сдернула его с таким усилием, что, кажется, содрала кожу, и швырнула в него. Золотой ободок сверкнул в луче солнца и ударил Вадима в грудь, отскочив куда-то под кровать.

— Подавись им! — выплюнула я. — Я подаю на развод. Сегодня же. Чтобы духу твоего в моей жизни не было.

— Развод? — Вадим рассмеялся, и этот смех был страшнее всего. — Да пожалуйста! Только помни, дорогая, кому ты обязана всем. Кто ты без меня? Бесплодная истеричка с богатым папочкой, который тебя знать не хочет? Куда ты пойдешь? Кому ты нужна с твоим ЭКО?

Я развернулась и выбежала из комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Мне нужно было бежать. Бежать от этого запаха, от этого голоса, от руин моей жизни, которые еще дымились за спиной.

Улица встретила меня серым, равнодушным небом и шумом проспекта. Я не помню, как спустилась на лифте, не помню, как вышла из подъезда. В голове билась только одна мысль:

Этого не может быть. Это сон. Дурной, кошмарный сон.

Но саднящий палец без кольца и тошнота, подступающая к горлу, кричали об обратном. Это реальность. Жестокая, грязная реальность.

Такси ожидало меня у подъезда. Я рванула дверцу и упала на заднее сиденье. Водитель тут же нажал педаль газа, и машина сорвалась с места, вдавливая меня в сиденье.

И вот тут меня накрыло!

Словно прорвало плотину, которую я из последних сил удерживала все эти минуты. Я согнулась пополам, обхватив себя руками, и завыла. Беззвучно, страшно, кусая губы до крови, чтобы не закричать в голос.

Глава 2

Слепящий белый цвет выжигал сетчатку. Я моргнула, пытаясь отогнать вязкую пелену, застилающую взгляд. В нос ударил резкий запах спирта и чего-то сладковатого, тошнотворного.

Я в больнице?

Потолок плыл. Я попыталась приподняться, но тело казалось чужим, налитым свинцом. Низ живота тянуло тупой, ноющей болью, словно там, внутри, кто-то туго завязал узел. Паника, холодная и липкая, шевельнулась в груди.

— Ну вот, проснулась наша спящая красавица, — голос прозвучал откуда-то сбоку, бодрый, профессионально-ласковый.

Я с трудом повернула голову. Надо мной нависло лицо врача. Не моего лечащего, а другого — молоденькой медсестры или ассистентки. Она поправляла капельницу, улыбаясь так, будто мы встретились на чаепитии, а не в палате реанимации.

— Где я? — язык ворочался с трудом, во рту пересохло, словно наелась песка.

— В палате послеоперационного наблюдения, Елизавета Андреевна. Не волнуйтесь, все позади. Вы просто переволновались перед процедурой, давление скакнуло. Но Алексей Петрович — волшебник, все сделал в лучшем виде. Эмбрионы отличного качества, перенос прошел успешно. Теперь главное — покой.

Слова падали в сознание тяжелыми камнями, вызывая круги на воде.

Перенос. Прошел. Успешно.

Меня словно током ударило. Я дернулась, пытаясь сесть, но медсестра мягко, но настойчиво уложила меня обратно на подушки.

— Тише, тише! Вам нельзя резких движений. Лежите.

Я замерла, глядя в белый потолок. Значит, это случилось. Пока я находилась в отключке, пока мозг спасался бегством от измены мужа, врачи сделали свое дело.

Они вживили мне эмбрион. Ребенка Вадима. Человека, который час назад кувыркался с секретаршей на моей простыне.

Ирония судьбы была настолько чудовищной, что мне захотелось рассмеяться. Громко, истерически, до икоты. Я годами молилась об этом моменте. Я пила горсти таблеток, терпела бесконечные УЗИ, пункции, унизительные осмотры.

И вот, когда мечта осуществилась, она превратилась в проклятие. Внутри меня теперь, возможно, зарождается жизнь, наполовину состоящая из предательства.

Но вместо смеха из горла вырвался сдавленный всхлип.

— Ну что вы, милая, — засуетилась медсестра. — Это гормоны. Слезы — это нормально. Вы теперь, считай, беременная. Радоваться надо!

Радоваться. Господи, как же больно.

— Мне нужно идти, — прошептала я, сбрасывая одеяло. Ноги дрожали, когда я коснулась холодного пола.

— Куда? Вам нужно полежать хотя бы час!

— Нет. Мне нужно... Мне нужно домой.

Я врала. У меня больше не было дома. То место, где я жила шесть лет, теперь казалось склепом, оскверненным чужой грязью. Но оставаться здесь, под этим жизнерадостным щебетанием, я не хотела.

Оделась на автомате, не чувствуя пуговиц под пальцами. Подписала какие-то бумаги, даже не читая. Выписка, рекомендации, поддержка прогестероном...

Оказавшись на улице, я вдохнула загазованный воздух проспекта, надеясь, что он выветрит из легких больничный запах. Рука сама потянулась к сумочке. Телефон.

Оставила дома! Проклятье!

Но так даже лучше. Не отследит теперь, куда я пошла.

— Извините, девушка, вы не одолжите телефон? Мне нужно срочно позвонить, — обратилась к случайной прохожей.

Гудки шли бесконечно долго. Один, второй, третий...

— Алло? Кто это? — раздался звонкий голос подруги. — Это ты, Лиз? А что за номер? Что случилось? Все нормально? Как прошло?

— Юля... — я не выдержала. Голос сорвался, превратившись в жалкий писк. — Юль, я... Вадим... Он с Аллой. Я видела. Прямо в нашей спальне.

Тишина в трубке повисла такой плотной, что мне показалось, связь оборвалась. А потом Юля взорвалась:

— Что?! Этот ублюдок? С рыжей шваброй? Лиза, ты где сейчас? Ты в клинике? Стой там, никуда не уходи! Я сейчас приеду! Я ему яйца оторву, клянусь!

— Нет! — крикнула я, пугая прохожих. — Не надо. Не приезжай сюда. Я не хочу... Я не хочу никого видеть. Я сама приеду. Можно? Мне некуда идти, Юль.

— Ты еще спрашиваешь? Дура ты моя, конечно! Быстро ко мне! Ключи под ковриком, если не успею добежать с работы раньше тебя. Но я сейчас отпрошусь. Езжай немедленно!

Я сбросила вызов.

— Спасибо! — протянула телефон девушке, в глазах которой сквозило сочувствие, и отправилась к метро.

Каждая минута промедления казалась вечностью. Мне хотелось спрятаться. Зарыться в нору, где меня никто не найдет.

Через сорок минут я сидела на кухне у Юльки, сжимая в ладонях чашку с горячим чаем, который не могла пить. Зубы стучали о край фарфора. Юля, взлохмаченная, в домашнем халате, металась по кухне, как тигрица в клетке.

— Вот же скотина! — она яростно резала лимон, словно это была шея Вадима. — И ведь как шифровался! «Эффективный менеджер», твою мать! Лиза, ты должна позвонить отцу. Прямо сейчас.

Я вздрогнула, чуть не расплескав чай.

Глава 3

— Это мой ребенок. Мой. Я столько лет к этому шла. Если сейчас сделаю аборт или выпью таблетки... Я себе этого не прощу. Вадим может катиться в ад, но ребенок ни в чем не виноват. Он будет только моим.

В глазах защипало, но я сдержалась. Хватит реветь. Слезами горю не поможешь. Нужно действовать. Пока Вадим не перекрыл мне кислород.

— Мне нужны вещи, — сказала я, поднимая взгляд. Внутри начинала просыпаться холодная злость. Она была лучше, чем отчаяние. Она давала силы. — Документы, одежда, ноутбук. Я не могу оставаться в том, в чем сбежала.

— Поехали, — Юля решительно встала. — Я с тобой. Одна ты туда не войдешь.

По дороге мы заскочили в салон связи. Я стояла на углу под дождем, натянув капюшон плаща, пока Юля оформляла сим-карту на свой паспорт. Я чувствовала себя преступницей в бегах. Шпионкой, заметающей следы. Старый номер планировала выключить, как только заберу вещи. Пусть Вадим звонит в пустоту.

Когда мы подъехали к нашему дому, у меня перехватило дыхание. Окна темные. Машины Вадима на парковке нет. Значит, он на работе. Или у Аллы. Плевать.

— Быстро, — скомандовала Юля, когда мы вошли в подъезд. — У нас полчаса максимум.

Квартира встретила тишиной и запахом чужих духов, который, казалось, въелся в стены. Меня замутило. Я бросилась в спальню, стараясь не смотреть на кровать. Скомканное белье все еще лежало там грязным комом, немым свидетелем моего позора.

Мерзость.

Я достала с антресолей большой чемодан и распахнула его на полу.

Свитера. Джинсы. Белье. Теплая куртка — в деревне сейчас холодно. Я швыряла вещи в чемодан, не заботясь о том, помнутся ли они. Главное — забрать свое. Только свое.

Взгляд упал на туалетный столик. Новый айфон в золотом корпусе — подарок Вадима на прошлый день рождения. Рядом — бархатная коробочка с серьгами, которые он подарил, когда я начала протокол ЭКО.

Я сгребла драгоценности, подаренные отцом и друзьями, и бросила их в косметичку. Подарки Вадима смахнула на пол. Пусть валяются. Мне от него ничего не нужно.

— Лиза, посмотри сюда, — голос Юли донесся из кабинета Вадима.

Я вошла. Юля стояла у открытого сейфа. Вадим, самонадеянный идиот, никогда не менял код — день нашей свадьбы.

— Он пустой? — спросила я безразлично.

— Почти. Но вот это... — Юля протянула мне толстый конверт.

Я заглянула внутрь. Пачки пятитысячных купюр. Его «заначка», про которую я знала, но молчала. Думала, он копит нам на отпуск или на ремонт детской. Наивная дура. Он копил на новую жизнь. Без меня.

— Бери, — жестко сказала Юля.

— Это воровство.

— Это компенсация! — рявкнула подруга. — За твои нервы, здоровье и разрушенную жизнь! Лиза, тебе нужно на что-то жить. Ты беременна! Ты без работы! У тебя ни копейки! Бери, иначе я сама их возьму и насильно тебе в карман запихну.

Я колебалась секунду. А потом злость снова вспыхнула, выжигая остатки совести. Я выхватила конверт и сунула его в сумку.

— Ты права. Это мои алименты.

Я вернулась в спальню, нашла свой старый разбитый «Самсунг», который валялся в ящике тумбочки. Зарядка...

Где зарядка? Нашла. Ноутбук — в рюкзак. Документы — паспорт, диплом, медицинская карта — отправились в отдельный пакет.

— Все? — Юля стояла в дверях, нервно поглядывая на часы.

— Почти.

Я села на край стула, открыла ноутбук. Руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться.

Пароль. Браузер. Госуслуги.

Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Я нашла вкладку «Расторжение брака».

Вдох. Выдох.

Курсор завис над кнопкой «Подать заявление».

Перед глазами пронеслись прошедшие годы. Свадьба, клятвы, первые совместные ужины, мечты, планы... Все это теперь казалось дешевой декорацией, за которой скрывалась гниль.

Я нажала кнопку. Щелчок мыши прозвучал как выстрел.

«Заявление отправлено».

Все. Пути назад нет. Я уничтожила мосты.

Я захлопнула крышку ноутбука, чувствуя странную, пугающую легкость. Словно мне отрезали конечность. Больно, крови много, но я буду жить.

— Уходим, — сказала я, поднимаясь и хватая ручку чемодана.

Мы вышли из подъезда, и я почувствовала, как свежий ветер холодит мокрые от пота виски. Юля уже вызвала такси.

— Ты уверена насчет деревни? — спросила она, обнимая меня за плечи. — Там же глушь. Ни связи толком, ни магазинов. Оставайся у меня.

— Нет, Юль. Мне нужно... Мне нужно вытравить из себя все это. Мне нужна тишина. Я не смогу здесь, в городе, где каждый угол напоминает о нем. Дом от бабушки достался. Он крепкий, печка есть. Интернета нет — и слава богу. Мне нужно побыть одной.

— Я буду приезжать на выходные, — пообещала Юля, шмыгнув носом. — Продукты привезу. Ты только звони. С новой симки.

— Обязательно.

Глава 4

Роман Горин

Стеклянная поверхность стола разлетелась вдребезги, осыпав дорогой персидский ковер сверкающим дождем из острых осколков. Оглушительный звук утонул в реве, который рвался из моей груди. Звериный рык раненого хищника, которому только что вырвали сердце.

Марина.

Ее имя пульсировало в висках набатом, заглушая все остальные мысли. Холодная. Она была такой холодной. Я держал ее за руку всего десять минут назад, и эта рука, всегда такая теплая, такая нежная, безвольно скользнула с каталки.

Врачи суетились, пищали приборы, кто-то орал про адреналин и дефибриллятор, но я уже знал. Я видел эту тень на ее лице. Тень смерти.

— Роман Александрович, прошу вас, успокойтесь! — голос главного врача дрожал, срываясь на визг. — Мы сделаем все возможное... Мы возместим...

Я схватил тяжелое пресс-папье из мрамора и швырнул его в стену. Оно врезалось в плазменную панель, по экрану побежала паутина трещин, и изображение замерло, превратившись в сюрреалистичную абстракцию.

Мне хотелось уничтожить здесь все. Стереть это проклятое место с лица земли, сжечь дотла, чтобы даже пепла не осталось.

Успокоиться?

Он просит меня успокоиться?

Я шагнул к нему через груду битого стекла, не обращая внимания на хруст под подошвами моих ботинок. Главврач, седовласый мужчина в безупречно белом халате, вжался в кожаное кресло так сильно, что казалось, хотел слиться с обивкой. Он побелел, на лбу выступили крупные капли пота. От докторишки смердело страхом. Животным, липким страхом.

— Ты... — я навис над ним, уперев руки в подлокотники его кресла. Костяшки пальцев сочились кровью, но боли я не чувствовал. Боль разрывала изнутри — черная, бездонная дыра, которая засасывала меня целиком. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал, тварь?

— Это был тромб... Эмболия... Мы не могли предвидеть... Роман Александрович, это несчастный случай, один на миллион! — лепетал он, пытаясь отодвинуться, но бежать ему было некуда.

Я схватил его за лацканы халата и рывком поднял на ноги. Пуговицы отлетели, звякнув о паркет. Я встряхнул его, как тряпичную куклу.

— Мне плевать на твою статистику! — прорычал я ему в лицо. — Я платил вам не за проценты! Я платил за жизнь! Я доверил вам самое дорогое, что у меня было! А вы...

Я отшвырнул его. Он ударился спиной о шкаф с документами, папки посыпались на пол, создавая бумажный хаос.

Она мертва. Марины больше нет.

Эта мысль ударила снова, свежая и острая, как нож. Я задохнулся. Воздуха в кабинете катастрофически не хватало. Перед глазами стояла ее улыбка — та, которой она провожала меня сегодня утром.

«Все будет хорошо, Ром. Мы вернемся уже втроем».

Втроем...

— Мы готовы выплатить компенсацию, — прохрипел главврач, потирая ушибленное плечо. — Любую сумму. Мы покроем все расходы на похороны, мы создадим фонд имени вашей супруги...

Я расхохотался. Страшным каркающим смехом, который царапал горло, как битое стекло.

Деньги. Он предлагает мне деньги.

— Ты думаешь, что сможешь откупиться? — я медленно подошел к нему. — Ты думаешь, я не в состоянии купить эту клинику и сровнять ее с землей вместе с тобой? Я уничтожу вас. Я засужу вас так, что вы до конца дней будете работать санитарами в морге. Мои адвокаты пустят вас по миру. Но это будет потом…

Я посмотрел на дверь. Там, за матовым стеклом, маячили тени.

— Введите его, — бросил я коротко.

Дверь распахнулась. Мои парни, Антон и Сергей, втолкнули в кабинет человека в зеленом хирургическом костюме. Он упирался, его ноги волочились по полу, глаза бегали, как у загнанной крысы.

Карлов. Репродуктолог. Тот, чьи руки должны были сотворить чудо, а вместо этого сотворили смерть.

Антон толкнул его, и Карлов рухнул на колени прямо посреди разгрома, порезав ладони об осколки стекла. Он зашипел от боли, но тут же зажал рот рукой, глядя на меня снизу вверх с ужасом.

— Роман Александрович... Я не виноват... Анестезиолог... Это все реакция... — забормотал он, срываясь на фальцет.

Я подошел к нему и присел на корточки. Теперь наши лица находились на одном уровне. Я видел, как расширены его зрачки, видел, как дергается жилка у него на шее. И кто бы знал, как руки чесались свернуть эту шею. Прямо сейчас.

Хруст позвонков принес бы мне секундное облегчение.

— Где мой ребенок? — спросил я тихо. И от этого тихого голоса в кабинете стало холоднее, чем в морге.

Карлов сглотнул. Кадык дернулся.

— Эмбрион... Мы не успели... Когда у Марины Викторовны остановилось сердце, процедура еще не началась... Точнее... — он путался, заикался, его взгляд метался по комнате, ища поддержки у главврача, но тот сам находился в состоянии полуобморока.

— Точнее! — рявкнул я, ударив кулаком по полу рядом с его коленом.

— Материал... Он погиб. Вместе с ней. Мы не могли... Мы спасали мать, Роман Александрович! Приоритет жизни пациентки!

Глава 5

Роман Горин

Я развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Гипсокартон хрустнул, проломившись под ударом, и моя рука ушла в пустоту по запястье. Боль прострелила плечо, но это отрезвило меня лишь на секунду. Я выдернул руку, осыпая белую пыль.

— У вас будут еще дети! — вдруг выкрикнул Карлов, пытаясь спасти свою шкуру. — Вы молодой, здоровый мужчина! Мы подберем суррогатную мать, донора яйцеклетки, все сделаем! Роман Александрович, медицина сейчас творит чудеса!

Меня словно током ударило. Я медленно повернул голову к этому идиоту.

Не будут.

Никогда.

— Заткнись, — прошипел я. — Заткнись, если хочешь жить.

Но Карлов, ведомый паникой, продолжал:

— Мы возьмем ваш биоматериал! У нас отличный банк спермы, мы...

Я подлетел к нему в два шага, схватил за горло и вздернул вверх. Он захрипел, суча ногами в воздухе. Его лицо начало багроветь.

— Нет у меня больше биоматериала! — прорычал я ему в лицо, и каждое слово было как удар молота. — Ты слышишь меня, коновал? Нет! Я бесплоден! Тот эмбрион... Тот единственный эмбрион, который вы сегодня должны были подсадить Марине... Это был последний. Последний шанс. Больше ничего не осталось. Я пустой. Стерильный.

Я сжал пальцы сильнее. В глазах Карлова лопались сосуды.

— Вы убили не только мою жену. Вы убили мое будущее. Моего наследника. Единственного.

Я видел, как жизнь уходит из него. Видел этот животный ужас перед неминуемой расправой. И мне было плевать. Я хотел, чтобы он сдох. Прямо здесь, в моих руках.

— Он жив! — вдруг прохрипел Карлов. Звук вырвался еле слышным, сдавленным, но я его разобрал.

Я ослабил хватку. Карлов рухнул на пол, жадно глотая воздух, кашляя и держась за горло.

— Что ты сказал? — мой голос упал до шепота.

— Он... Жив... — сипел врач, растирая шею. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с соплями. — Не убивайте... Прошу... Я все скажу. Произошла ошибка. Чудовищная ошибка.

В кабинете повисла мертвая тишина. Даже главврач перестал дышать.

— Говори, — приказал я.

Карлов поднял на меня взгляд. В нем плескалось столько отчаяния, что я понял: он не врет. Он сейчас продаст душу дьяволу, лишь бы выйти отсюда живым.

— Мы перепутали... — он всхлипнул. — Когда началась реанимация Марины Викторовны... В лаборатории творился хаос. Ассистентка... Она перепутала пробирки. Эмбрионы... Ваш эмбрион, Роман Александрович... Он не погиб.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Время остановилось.

— Где он? — я шагнул к нему, нависая как скала. — В криокамере? Заморожен?

Карлов замотал головой, вжимаясь в пол.

— Нет. Он... Его подсадили.

— Кому? — рявкнул я так, что зазвенели остатки стекол в оконной раме.

— Другой пациентке. Параллельная процедура. Операционные находились рядом. Мы поняли это только сейчас, когда проверили маркировку пустых пробирок...

Мир покачнулся.

Мой ребенок. Моя кровь. Частица Марины. Он где-то там. Живой. Растет в чужом теле. В чужой женщине, которая даже не подозревает, что носит наследника империи Горина.

Ярость, которая секунду назад застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, уступив место чему-то другому. Холодному, расчетливому, острому, как лезвие бритвы.

Цель. У меня появилась цель.

Я не все потерял.

— Имя, — потребовал я, протягивая руку. — Немедленно.

Карлов дрожащими руками полез в карман брюк, достал смартфон. Пальцы не слушались, он несколько раз ронял телефон, пока наконец не открыл базу данных.

— Вот... — он протянул мне гаджет. — Горская. Елизавета Андреевна. 28 лет.

Я выхватил телефон. На экране светилась фотография. Обычная, с документов. Бледное лицо, светлые волосы, испуганные глаза.

Елизавета Горская.

Я впился взглядом в это лицо, запоминая каждую черточку. Этот «инкубатор» сейчас носит в себе мою жизнь. Мою надежду.

— Адрес? — спросил я, не отрывая взгляда от экрана.

— Здесь все есть... В карте, — пролепетал Карлов. — Она ушла... Час назад выписалась. Мы не успели ее остановить.

Ушла.

Она гуляет по городу с моим ребенком внутри. Без охраны. Без присмотра. Может, она пьет кофе? Или спотыкается на лестнице? Или садится в раздолбанное такси с лихачем за рулем?

Паника ледяной иглой кольнула сердце. Нет. Я не позволю.

Я швырнул телефон Антону.

— Найди ее. Подними всех. СБ, детективов, ментов — мне плевать. Чтобы через час я знал, где она, что делает, что она ест и с кем спит.

— Понял, шеф, — Антон кивнул и тут же начал набирать номер, выходя из кабинета.

Я повернулся к врачам. Они смотрели на меня как на безумца, который вдруг обрел смысл жизни. И они были правы.

Глава 6

Такси растворилось в клубах дорожной пыли, оставив после себя лишь едкий запах выхлопных газов и звенящую, оглушающую тишину.

Я стояла у покосившихся ворот, сжимая ручку чемодана так, что пальцы побелели, превратившись в безжизненные крючья.

Ветер, гуляющий по заросшему бурьяном двору, швырнул мне в лицо горсть сухих листьев, словно приветствуя новую хозяйку этого царства запустения. Дом смотрел на меня пустыми глазницами темных окон.

Бабушкин дом. Когда-то здесь пахло пирогами с капустой и парным молоком, а теперь от бревен веяло сыростью, гнилью и безнадежностью.

Дом умирал. Медленно, в одиночестве, зарастая крапивой и мохом. Прямо как я.

— Ну, здравствуй, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужеродным скрежетом в этом застывшем воздухе.

Ключ, спрятанный много лет назад в расщелине над притолокой, оказался на месте. Ржавый, холодный, он с трудом провернулся в скважине, сопротивляясь вторжению.

Дверь отворилась с протяжным, жалобным стоном, впуская меня в темноту сеней.

Запах.

Он ударил в нос тяжелой волной — смесь старой пыли, мышиного помета и застоявшегося воздуха.

Меня передернуло. Желудок, и без того измученный стрессом и гормональной бурей, сжался в тугой комок, подкатив тошнотой к самому горлу.

Я привалилась плечом к косяку, жадно хватая ртом воздух, пытаясь унять головокружение.

«Дыши, Лиза. Дыши. Ради него».

Рука привычно легла на живот. Плоский, пустой, но теперь — священный. Там, в глубине, в темноте моего истерзанного тела, должно было свершиться таинство.

Или не должно. Я не знала. Но вера — это все, что у меня осталось. Я не имела права сломаться сейчас, когда от каждого моего вдоха зависела крошечная жизнь.

Я шагнула внутрь, нащупывая выключатель. Щелчок. Под потолком тускло вспыхнула единственная лампочка без абажура, озарив убогое убранство кухни.

Облезлая клеенка на столе, гора немытой посуды в раковине (видимо, кто-то из местных алкашей все же наведывался сюда), паутина, свисающая черными гирляндами с закопченных углов.

Какое же дно.

Вчера я выбирала итальянскую плитку для ванной в нашей с Вадимом квартире. Спала на шелковых простынях. Вчера я была любимой женой успешного, как мне казалось, человека.

А сегодня я стою посреди грязной избы в глухой деревне, в дизайнерском плаще, который стоит дороже, чем сам этот дом, и чувствую себя бездомной собакой, которую пнули под ребра.

Слезы, которые я так старательно сдерживала всю дорогу, вдруг хлынули из глаз горячим, неудержимым потоком.

Я сползла по стене на грязный пол, закрыла лицо руками и завыла. Громко, страшно, раскачиваясь из стороны в сторону.

Почему? За что?

Картинка измены вспыхнула в мозгу с новой силой, яркая, детальная, тошнотворная. Рыжие волосы Аллы на моей подушке. Взгляд Вадима — пустой, оценивающий, без капли раскаяния.

«Инкубатор». Он назвал меня инкубатором.

— Ненавижу! — выкрикнула я в пустоту, и эхо метнулось по углам, пугая мышей. — Будь ты проклят, Вадим! Будь проклят!

Истерика накатывала волнами, выворачивая душу наизнанку. Мне хотелось крушить, ломать, рвать на себе одежду. Боль предательства была физической — она жгла кожу, ломала кости, выкручивала суставы.

Я столько лет жила ради него. Я растворилась в нем, потеряла себя, стала удобной функцией, придатком к его эго.

А он просто вытер об меня ноги.

— Хватит!

Я резко замолчала, вытирая мокрые щеки грязными ладонями. Тишина в доме стала плотной, давящей.

Если я продолжу истерить, наврежу ребенку. Кортизол убивает. Я читала об этом. Мне нужно успокоиться.

Я с трудом поднялась с пола, отряхивая плащ. Взгляд упал на ведро, стоящее у печи. Вода давно испарилась, на дне — лишь ржавый осадок.

Надо работать. Труд лечит. Труд отключает мозг.

Переодевшись в старые джинсы и растянутый свитер, которые нашла в чемодане, я повязала голову какой-то тряпкой и принялась за уборку. Драила полы с остервенением, словно пыталась отмыть не грязь, а собственную память.

Ледяная вода из колодца обжигала руки до костей, но я не чувствовала холода. Тряпка ходила ходуном, стирая слои многолетней пыли. Я выскребала углы, выметала паутину, мыла окна, через которые с трудом пробивался вечерний сумрак.

Каждое движение сопровождалось воспоминанием.

Вот я тру подоконник — и вижу, как мы с Вадимом выбираем шторы в детскую.

«Только не розовые, Лиз, это пошло», — морщится он.

И я соглашаюсь. Всегда соглашалась.

Вот я выкидываю битую чашку — и вспоминаю, как он разбил мой любимый сервиз, когда напился после провала очередного тендера.

Я тогда ползала по кухне, собирая осколки, и утешала его, говорила, что он гений, что все наладится.

Дура. Какая же я была дура.

Глава 7

Я отложила телефон, словно ядовитую змею. Он ищет меня. Не потому, что любит. Не потому, что раскаивается. А потому что я — его билет в красивую жизнь.

Думал, что я никуда от него не денусь? Что проглочу его измену и сделаю вид, что ничего не было?

Нет! Мосты сожжены. Пусть ищет. Об этом доме он не знает. Никто не знает, кроме Юльки. Мама умерла, с дальними родственниками я не общалась. Так что и рассказать уже некому.

Я подошла к окну. За мутным стеклом царила непроглядная тьма, лишь где-то вдалеке лаяла собака.

В глуши, время текло иначе. Здесь не было офисов, пробок, лицемерия и гламурных секретарш. Здесь властвовала суровая, голая правда жизни.

Усталость взяла свое, и я прилегла на диван, накрывшись колючим шерстяным пледом, пахнущим нафталином. Сон не шел. Я лежала, глядя в потолок, по которому плясали отсветы от печи, и думала о том, что происходит внутри меня.

Жив ли он? Прикрепился ли?

«Держись, малыш, — мысленно прошептала я, поглаживая живот. — У нас с тобой нет папы. Но у нас есть мы. И мы справимся. Я зубами выгрызу для нас счастье, слышишь? Только останься со мной».

Утро началось не с будильника, а с пронзительного холода. Печь остыла, и дом мгновенно выстудило. Днем солнце припекало жарко, но вот ночи стали холоднее. Особенно здесь, вдали от цивилизации.

Я вылезла из-под пледа, стуча зубами, и натянула на себя все теплые вещи, что нашла.

Вышла на крыльцо.

Мир утопал в молочном тумане, плотном и влажном. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Ни машин, ни голосов. Только робкое чириканье какой-то птахи в кустах сирени.

Я спустилась по ступенькам, чувствуя, как роса липнет к кроссовкам. Заросший и одичавший сад показался мне сказочным лесом. Старые яблони, скрюченные, покрытые лишайником, тянули ко мне свои ветви, словно верные подруги, желающие обнять.

Ноги сами понесли меня к реке. Тропинка едва угадывалась в высокой траве.

Вода в узкой протоке текла медленно, величаво, не обращая внимания на мои трагедии. Ей невдомек, что Лизу Горскую предали. Ей было плевать на Вадима, на ЭКО, на мои разбитые мечты. Она просто текла, как текла сто и двести лет назад.

И в этом равнодушии природы я вдруг нашла странное утешение. Моя боль, казавшаяся вселенской катастрофой, среди этих вечных вод и туманов, превращалась в песчинку.

Я стояла на берегу, вдыхая запах тины и мокрой травы, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Страх отступал, уступая место холодной, злой решимости.

Я выживу. Я рожу этого ребенка. Я построю дом. Я буду счастливой назло всем.

Вдруг в кустах что-то хрустнуло. Я вздрогнула, резко обернувшись. Сердце заколотилось в горле.

Вадим? Нашел?

Из зарослей ивняка высунулась рыжая морда. Лиса. Настоящая, живая лиса. Она посмотрела на меня янтарными глазами, дернула носом, принюхиваясь, и, махнув пушистым хвостом, бесшумно скрылась в тумане.

Я выдохнула, чувствуя, как слабеют ноги. Нервы ни к черту.

— Ты сходишь с ума, Лиза, — произнесла вслух. — Это просто лиса. Здесь никого нет.

Но тревога осталась. Слова Юли о том, что Вадим нанял детектива, сидели на подкорке занозой. Я знала мужа. Он не отступит, пока не выжмет все до последней капли. Или пока не найдет новую жертву.

Мне нужно менять документы. Срочно. Стать другой. Исчезнуть по-настоящему.

Я вернулась в дом, полная решимости. Заварила чай из трав, которые нашла в пучках под потолком, и достала ноутбук. Заряда батареи оставалось процентов сорок. Интернета не было, но я собиралась только набросать план.

Пункт первый: развод. Заявление подано. Через месяц я буду свободна. Галочку на смену фамилии проставила на автомате. Не хочу, чтобы мой ребенок носил имя предателя.

Пункт второй: смена паспорта. Я верну девичью. Изотова. Лиза Изотова. Звучит так, будто и не было этих шести лет грязи.

Пункт третий: работа. Деньги Вадима закончатся. Мне нужно будет на что-то жить, растить ребенка. Диплом экономиста пылился где-то на дне чемодана. Кому я нужна без опыта, беременная, в бегах? Ладно, займусь этим вопросом позже. Найду что-нибудь. Обязательно.

Я захлопнула ноутбук. У меня есть месяц, прежде чем я окончательно стану свободной.

А потом я начну новую жизнь.

Продуктов я купила с собой немного, поэтому собралась и отправилась в магазин, который находился на въезде в деревню.

Местные косились на меня, здоровались. Но я не горела желанием общаться. Пока нет. Может, позже.

Ассортимент в продуктовой лавке небогатый, но мне много и не надо. Спросила у продавщицы, не продает ли кто свойских яиц и молока. Она живо указала мне двор, где держат корову, а где разводят домашнюю птицу. Закупившись крупами, мукой и консервами, нагруженная под завязку, я вернулась в дом.

С соседями пришлось познакомиться.

— А, внучка Захаровны, стало быть! — протянул любопытный дедок с куцей бородкой. — Помню, как же! Убралась уже года три, как уже. Дом совсем обветшал без ухода. Ты, дочка приходи, ежели чего надо. Картошки там, овощей или яиц. Все свое, своими руками посаженное и выращенное.