Последний дракон Египта

Глава 1

Элис Монтгомери

Египет, раскопки в районе г. Луксор.

27 июля 2025 г.

Египет в июле – то еще удовольствие, но я сама выбрала этот сезон.

Меньше туристов и времени думать о том, что осталось за океаном.

У отеля меня ждет старый джип с облупившейся краской и кондиционером, который работает через раз. За рулем молодой мужчина в свободной хлопковой рубашке и шальварах – Заур. Он всегда приезжает раньше, чем я успеваю допить утренний кофе. Местные вообще удивительно пунктуальны.

Конечно же, дело в деньгах, а не в уважении к древностям, которые лежат у них под ногами.

Заур кивает, заводя мотор.

– Доброе утро.

– Доброе, – отвечаю я, забираясь на пассажирское сиденье.

Мы едем молча. За окном проплывает шумный Луксор. Широкие улицы с пятиэтажными домами в стиле арабской архитектуры сменяются лабиринтами трущоб, а потом город заканчивается, и начинается пустыня. Этот пейзаж стал мне ближе, чем Бостон с его небоскребами и вечной спешкой.

Здесь время течет иначе. Оно не торопится и не подгоняет. Оно просто есть. Как песок, солнце и камни, которые помнят фараонов.

Раскоп, расположенный в километре от Луксорского храма, встречает меня привычным гулом генератора, голосами рабочих и стуком инструментов. Я выхожу из машины и сразу направляюсь к восточному сектору. Мы начали работу там в прошлую пятницу, и с тех пор бригада аккуратно снимает верхние слои.

Мне тридцать пять, и я месяц, как разведена. Семь лет брака закончились быстрым обменом вещами: Джеку досталась собака и половина счета. Мне – книги и свобода, о которой я, если честно, не просила, но и не отказывалась. В наших отношениях не осталось ничего, кроме привычки.

Даже детей.

Сначала я защищала диссертацию и говорила себе, что еще успею. Затем уехала в Непал, убедив себя, что год-другой ничего не решают. А потом время ушло, и, возможно, к лучшему.

Ребенок заслуживает мать, которая не сбегает из дома при первой же возможности.

– Элис!

Оборачиваюсь.

Копатель Ахмед стоит у восточной стены и машет мне рукой. Я подхожу ближе, чувствуя, как под ногами хрустит каменная крошка.

– Здесь, – говорит он, указав на один из блоков. – Я заметил что-то странное внутри, когда часть камня отвалилась из-за вибрации.

Приседаю и вглядываюсь: блок как блок – серый, грубый, ничем не примечательный, но внутри и правда что-то есть.

Я достаю из кармана фонарик и свечу под углом. Тени ложатся иначе, и мне открываются очертания плоского предмета размером с ладонь. По форме он напоминает сердце. Не стилизованное, а настоящее анатомическое сердце с прожилками и бороздами темно-коричневого цвета.

– Ты правильно сделал, что позвал меня, – говорю я.

Достаю из сумки инструменты: шпатель, кисть, пинцет. Осторожно стараюсь вытащить предмет, и у меня быстро получатся, словно он только и ждал моего прикосновения.

Это странно. Камень, пролежавший в земле несколько тысяч лет, должен быть холодным, но я держу его и чувствую, как по коже разливается тепло.

Я заворачиваю находку в чистую ткань и несу профессору Ларсену – мужчине пятидесяти лет с седой бородой и тростью. Он сидит под тентом с чашкой чая, просматривая вчерашние записи.

– Профессор, – кладу сверток перед ним. – Посмотрите.

Он берет находку, вертит в руках и хмурится.

– Где вы нашли это?

– В кладке одной из стен.

Ларсен еще минуту разглядывает предмет, потом возвращает мне.

– Скорее всего, это имитация или часть декора. Словом, ничего ценного. Отметьте в журнале и оставьте в общей массе.

Я переминаюсь и осторожно спрашиваю:

– Вы позволите мне забрать его для изучения?

Профессор пожимает плечами.

– Забирайте. Только не тратьте время на пустые камни.

Я киваю и ухожу.

Ларсен – хороший ученый, но он из тех, кто верит только в то, что известно науке и внесено в учебники. Все остальное для него не существует.

Весь день я нахожусь под палящими лучами, контролируя копателей и споря с другими археологами о ценностях той или иной находки. А вечером, наконец, пребываю в свой маленький номер и первым делом начинаю рассматривать предмет, найденный утром.

Я чищу его сухой кистью, затем беру ватную палочку, смачиваю в слабом спиртовом растворе и провожу ей по поверхности. В этот момент камень начинает меняться.

Блеск становится глубже, насыщеннее, и на поверхности проступают иероглифы. Я всматриваюсь и понимаю, что не узнаю ни одного из них. А потом вдруг слышу голос.

Он звучит не в комнате, а будто внутри меня. Низкий, вибрирующий и опасный.

– Верни его.

Я оглядываюсь, но быстро понимаю, что нахожусь здесь одна. Дверь заперта. Окна тоже.