Последний этаж

Глава первая. Окна, которые не открываются

Всё началось с запаха.
Не резкого, не неприятного даже — просто чужого.
Как будто кто-то на соседнем этаже слишком долго варил старые куриные кости и забыл выключить плиту. Запах проникал через вентиляцию, через щели под дверью, через сам воздух, который в этом доме никогда не был по-настоящему свежим.
Катя заметила его в первый же вечер после переезда.
Она стояла посреди пустой кухни, держа в руках коробку с надписью «чашки», и думала: «Это просто старый дом. Старые дома всегда так пахнут».
Но запах не уходил. Он становился гуще к ночи, а к утру почти исчезал — словно кто-то ночью приходил и забирал его с собой.
Квартира была на последнем, девятом этаже.
Лифт не работал уже третий год, но риэлтор уверял, что «это даже плюс — меньше людей, тише, вид на реку».
Вид действительно был.
Река лежала внизу грязно-серой полосой, а на другом берегу теснились одинаковые панельки, похожие на зубы, которым давно пора к стоматологу.
Катя прожила там девятнадцать дней, когда впервые услышала шаги.
Не сверху — сверху никого не могло быть.
Шаги были именно здесь, в квартире.
Тяжёлые, медленные, будто человек в ботинках с металлическими набойками ходил по коридору взад-вперёд, не заходя ни в одну комнату.
Она сидела на полу в гостиной, раскладывала книги, и когда первый раз услышала — просто замерла.
Потом встала, подошла к двери в коридор, прислушалась.
Тишина.
Только гул холодильника и далёкий вой ветра в шахте лифта.
На следующий вечер шаги вернулись.
Теперь они были ближе — остановились прямо за дверью в ванную.
Катя стояла в коридоре с телефоном в руке, светила фонариком на белую дверь.
Дверь была закрыта.
Она всегда закрывала её, даже когда ходила туда-сюда по сто раз в день — привычка детства, когда мать говорила: «Закрывай, а то паром всю квартиру зальёшь».
Она не открыла.
Просто постояла, послушала, как дыхание человека за дверью становится всё ровнее, спокойнее, будто он тоже прислушивается к ней.
На двадцать третий день запах стал невыносимым.
Не то чтобы вонял гнилью — нет. Он был… приторным. Как будто кто-то разлил целый флакон дешёвых духов и не стал вытирать.
Катя открыла все окна — насколько они вообще открывались.
На кухне щель была сантиметров пять, на лоджии — семь.
В комнате — вообще ни миллиметра, рама была намертво закрашена и зашпаклёвана ещё в девяностые.
Она позвонила в ЖЭК.
Ответили, что «мастера на следующей неделе, если не будет дождя».
Потом она позвонила матери.
Мать сказала:
— Ты же хотела отдельно жить. Вот и живи.
И положила трубку.
Ночью шаги стали быстрее.
Теперь они ходили не по коридору, а по кругу — по периметру всей квартиры.
Кухня — гостиная — спальня — коридор — кухня.
Катя лежала под одеялом, не включая свет, и считала.
Девять шагов до кухни.
Одиннадцать обратно.
Пауза у окна.
Потом снова.
На тридцать первый день она решилась открыть дверь в ванную.
Просто чтобы доказать себе, что там никого нет.
Ручка была холодной, как будто её только что держали в морозилке.
Катя нажала, потянула.
Дверь открылась легко, почти сама упала на неё.
Внутри горел свет.
Не тот, что она включала.
Другой — тусклый, жёлтый, будто лампочка на двадцать пять ватт, которую забыли поменять лет двадцать назад.
На полу лежала её собственная зубная щётка.
Не просто упала — лежала аккуратно, параллельно бортику ванны, щетиной вверх.
Рядом — стаканчик, в котором она держала щётку.
Он стоял на месте.
Пустой.
Катя посмотрела в зеркало.
В зеркале было её лицо.
Только глаза были не её.
Они смотрели спокойно, почти ласково, как смотрят на ребёнка, который вот-вот сделает большую глупость.
Она закрыла дверь.
Не хлопнула — закрыла очень тихо, двумя пальцами, как будто боялась разбудить кого-то.
Запах стал сильнее.
Теперь он был не просто в квартире.
Он был внутри неё.
В горле, в волосах, под ногтями.
Катя поняла одну вещь.
Не сразу, только к утру, когда свет в окнах стал грязно-серым, как сама река.
Она поняла, что шаги не пытаются её напугать.
Они просто ждут.
Ждут, когда она устанет притворяться, что их нет.
И тогда они перестанут ходить по кругу.
И начнут ходить туда, куда нужно им.

Глава вторая. Последний этаж

На тридцать второй день Катя перестала выходить из квартиры.
Не потому что боялась встретить кого-то в подъезде — просто сил не хватало спускаться по лестнице девять этажей вниз и потом подниматься обратно. Ноги становились ватными уже на пятом пролёте, как будто кто-то наливал в них холодную воду через невидимые капельницы.
Она заказывала продукты через приложение. Курьеры оставляли пакеты у двери, звонили в домофон, ждали ровно минуту и уходили. Никто не спрашивал, почему она не открывает. В этом доме все привыкли, что люди иногда перестают открывать двери.
Еда стояла в коридоре по нескольку часов, пока Катя не решалась выйти и забрать. Запах из вентиляции смешивался с запахом остывающего супа, размороженного хлеба, гниющего яблока, которое она забыла убрать в холодильник. Всё вместе создавало новую, более сложную вонь — запаха заброшенности, который она раньше знала только по чужим квартирам, когда ходила на похороны дальних родственников.
Шаги теперь начинались ровно в 23:47.
Она проверяла время на телефоне каждый вечер, ставила таймер. Ровно в 23:47 — первый шаг. Тяжёлый, уверенный, как будто человек наконец решился и вышел из укрытия. Потом пауза в три секунды. Потом второй шаг. И так по кругу, пока не доходил до спальни. Там останавливался. Стоял. Дышал.
Катя больше не пряталась под одеялом. Сидела на кровати, спиной к стене, колени подтянуты к груди, смотрела в темноту двери. Дверь в спальню была приоткрыта — она специально оставляла щель, чтобы видеть коридор. Иногда в этой щели мелькало что-то. Не силуэт. Просто движение воздуха. Как будто кто-то очень медленно проводил рукой в нескольких сантиметрах от косяка.
Однажды ночью (это был уже сорок первый день, или сорок второй — она потеряла счёт) шаги остановились не у спальни.
Они дошли до кухни, развернулись и пошли обратно — но не по привычному маршруту. Они свернули в сторону ванной.
Катя услышала, как открывается дверь ванной. Не скрип — просто лёгкий щелчок защёлки. Потом вода. Тихо-тихо, как будто набирают в ладони, а не в раковину.
Она встала. Ноги дрожали, но слушались. Дошла до коридора, остановилась у двери в ванную. Свет там горел — тот самый жёлтый, больничный. Дверь была приоткрыта на ладонь.
Катя толкнула её кончиками пальцев.
Внутри стоял стаканчик с её зубной щёткой.
Щётка была мокрой.
Капли стекали по щетине, падали на пол, оставляли маленькие прозрачные круги на кафеле. Рядом лежала вторая щётка. Синяя. Старая. С потёртой щетиной, которую она выкинула ещё в прошлой квартире два года назад.
Катя посмотрела в зеркало.
На этот раз в нём было два отражения.
Одно — её обычное, усталое, с тёмными кругами под глазами.
Второе стояло чуть сзади. То же лицо. Те же волосы. Та же пижама. Только улыбка была другая — мягкая, почти материнская. Как будто это она, Катя, наконец-то пришла в себя и решила позаботиться о той, другой, которая всё это время жила в страхе.
— Ты же хотела тишины, — сказало второе отражение. Голос был её собственный, только чуть ниже, спокойнее. — Вот тебе тишина. Никто не придёт. Никто не позвонит. Никто не спросит, почему ты не выходишь.
Катя хотела закричать. Но горло сжалось, как будто кто-то аккуратно перекрыл дыхание двумя пальцами.
Второе отражение протянуло руку — не через зеркало, а просто из-за её спины. Коснулось плеча. Холодное. Сухое. Как будто прикоснулась ладонь, пролежавшая всю зиму в пустой морозилке.
— Я не хотела тебя пугать, — сказало отражение. — Я просто ждала, когда ты перестанешь притворяться, что живёшь одна.
Катя развернулась резко.
В ванной никого не было.
Только две зубные щётки.
Одна мокрая.
Другая — тоже начала мокнуть. Медленно, капля за каплей.
Она вышла в коридор. Закрыла дверь в ванную. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол.
Шаги возобновились.
Но теперь они были не тяжёлыми.
Лёгкие. Осторожные. Как будто кто-то ходил на цыпочках, чтобы не разбудить.
Они приблизились. Остановились прямо перед ней.
Катя подняла голову.
Никого.
Только запах.
Теперь он был другим.
Не приторным. Не чужим.
Пахло её собственной кожей. Её шампунем. Её потом. Её жизнью.
Она поняла.
Никто не придёт извне.
Никто не уйдёт.
Потому что тот, кто ходит по квартире — это она сама.
Та часть, которую она много лет запирала в дальней комнате сознания. Та, что хотела жить медленно, тихо, без людей, без шума, без будущего.