Последний причал

ГЛАВА 1. ТОЧКА ОТСЧЁТА

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ

Автор Игорь Рудай

ГЛАВА 1. ТОЧКА ОТСЧЁТА

Холодное солнце апреля не грело. Оно било в глаза, как вспышка дуговой сварки, выжигая последние намёки на сон и выбеливая палубу четырёхмачтового барка до цвета старой кости. Ветер над Кронштадтским рейдом был особенным – не свежий морской бриз, а промозглый гибрид из балтийской сырости, запаха мазута, ржавого металла и далёкого, но упрямого дыхания льдов. Он свистел в вантах стального гиганта, трепал Андреевский флаг на корме и норовил сорвать с голов форменные фуражки.

У причала №18 кипела жизнь, полная ритуала и суеты. Крики матросов, передающих последние тюки с провизией. Ревение родителей, пытающихся через ограждение сунуть взрослым сыновьям и дочерям ещё одну шоколадку. Слепые вспышки фотоаппаратов. Этот хаос был знаком, почти утешителен. Обычное начало обычной учебной практики.

Иван Стрельцов стоял у леерного ограждения, вцепившись в холодный металл так, что суставы побелели. Его широкие плечи, обычно такие уверенные в спортзале, сейчас были скованы невидимым панцирем. Внутри всё ходило ходуном. Сердце колотилось где-то в горле, а лёгкие отказывались делать полный вдох. «Гипервентиляция. Паническая атака. Идиот», – безжалостно диагностировал он сам себя голосом своего отца, военного врача. Но знание причины не помогало. Помогало только смотреть в одну точку – на серый силуэт форта «Император Александр I», уходящий в молочно-белую дымку горизонта. Прощай, земля. Прощай, мама. В глазах снова встала её фигура на пустом перроне: маленькая, в стёганой куртке, не махающая, а просто смотрящая вслед. Её тихое «Возвращайся, Ваня» звучало теперь не напутствием, а мольбой.

– Стрельцов! Ты уже прощался с цивилизацией или просто в позу встал? – рядом раздался голос, прорезающий шум.

Рядом материализовался Алексей «Лёха» Морозов. Весь он был энергия и острые углы: острый подбородок, острый взгляд, острый на язык. В его карих глазах искрилось предвкушение не подвига, а грандиозного приключения.

– Смотрю, кто у нас тут есть. Вон, глянь, – Лёха мотнул головой в сторону трапа, где поднималась девушка с тяжёлым рюкзаком. – Марина Соколова. Гидрограф, дочка самого вице-адмирала Соколова. Говорят, умна, как черт, и характер – огонь. Нашего брата в грош не ставит. Вызов, считай.

Иван молча кивнул, не отрывая глаз от форта. Марина была красива, это да – высокая, с царственной осанкой и каштановой косой, туго заплетённой до талии. Но сейчас его больше занимал вид наливающейся свинцом воды.

– А вон наш местный Нострадамус, – продолжал экскурсию Лёха, указывая на высокого, худощавого парня у штурвала. Тот стоял неподвижно, уставившись не на суету, а сквозь неё, вдаль, будто читая в линии горизонта невидимые знаки. – Артём Волков. Гений навигации, фанат астрономии и всего загадочного. Ходят слухи, что на его ноуте симуляция не полёта на Марс, а конца света. Зануда, но гений.

– Может, он просто в толпе людей не любит, – хрипло проговорил Иван, наконец отрываясь от воды.

– В нашем плавании это роскошь, – засмеялся Лёха.

На баке, среди суеты матросов, стоял Сергей Петрович Боцман (все звали его просто Боцман). Человек из морской бронзы, с лицом, прожжённым солнцем и ветрами в твёрдую, потрескавшуюся кожу. Он курил самокрутку, наблюдая за погрузкой, и его голубые, удивительно ясные глаза видели всё: как трепетно поправляет галстук юнга, как краем глаза на Марину смотрит старпом, как у Ивана дрожат руки. Его взгляд был спокойным, усталым и всепонимающим.

Вдруг его голос, низкий, сиплый от тысячи выкуренных папирос и отданных команд, прорвался сквозь гул:

– Веселитесь, орлята! Наслаждайтесь последним твёрдым причалом! – Он широко взмахнул рукой, очерчивая и причал, и весь видимый берег. – Больше такого не будет. Только он, – Боцман ткнул пальцем в палубу под ногами, – да она. – Палец ушёл за борт, в сторону холодной, бездонной пучины.

Курсанты вокруг засмеялись. Старая морская шутка. «Последний причал» – так уже лет десять в шутку называли этот барк среди своих. Мол, учитесь, пока можете, а потом – или в дальний рейс на ржавых сухогрузах, или на «последний причал» – в утиль. Шутка была бородатой, почти традицией.

Но Иван, встретившись на секунду с взглядом Боцмана, не смог улыбнуться. В этих голубых глазах не было и тени шутки. Была констатация. Сухая, железобетонная правда. И от этой правды по спине пробежал холодок, посильнее балтийского ветра.

– Не обращай внимания, – хлопнул его по плечу Лёха. – Боцман всегда такой. Он, по-моему, и родился с этой самой унылой байкой.

Раздался протяжный гудок. Резкий, режущий уши. Суета на причале замерла на мгновение, а затем вспыхнула с новой силой. Крики «Прощайте!», последние объятия. Матросы у трапа приняли стойку.

Капитан судна, Дмитрий Игнатьевич Орлов, появился на верхнем мостике. Высокий, прямой, как штормшток, в безупречно синем кителе. Его лицо, с аккуратной седой щетиной, было непроницаемо. Он не кричал. Он просто взял рупор, и его голос, ровный и негромкий, разнёсся над палубой, заглушая шум:

– По местам стоять! С якоря и бочки сняться! Трап убрать!

Команды полетели, как стальные шары. Трап с грохотом оторвался от причала и повис в воздухе. Канаты, толстые, как удавы, запрыгали по кнехтам, их концы, мокрые и тяжёлые, втягивали на борт. Между бортом «Последнего причала» и серым бетоном пирса возникла чёрная, бурлящая полоса воды. Она была шириной всего в метр. Но для Ивана это была пропасть. Непреодолимая.

Дизели где-то в глубине судна заурчали, вздрогнув стальным массивом корпуса. Барк дрогнул и, медленно, неохотно, начал отползать от земли. Форты, склады, силуэты машин на набережной – всё поплыло назад, уменьшаясь, становясь игрушечным.

Лёха, присвистнув, вытащил телефон для последнего селфи на фоне удаляющегося берега. Артём Волков, недвижимый у штурвала, наконец пошевелился – достал из кармана маленький, дублённый кожей блокнот и что-то быстро записал тонким серебряным карандашом. Марина Соколова стояла у противоположного борта, её лицо было серьёзно и сосредоточено, будто она уже вела мысленные подсчёты курса.

Иван обернулся, чтобы посмотреть в последний раз. На причале уже почти никого не было. Только одинокая фигура в стёганке всё ещё стояла, крошечная точка в сером мире. Он поднял руку. Не знал, видит ли она.

А Боцман, доскрёбший самокрутку до фильтра, швырнул окурок в воду, где его тут же поглотила пена. Он повернулся спиной к исчезающему берегу, к «последнему причалу» в буквальном смысле, и взглянул вперёд, на открывающееся пространство Финского залива – серое, недружелюбное, бескрайнее.

– Ну что, – прошипел он себе под нос, так, чтобы слышал только ветер. – Поехали, родной. Теперь мы с тобой надолго. А может, и насовсем.

Барк, набирая ход, разрезал свинцовую воду. След за кормой был ровным и белым, как лезвие. Он тянулся назад, к дому, к прошлому, к обычной жизни. Но впереди его ждало только небо, сшитое с водой в единую, безразличную гладь. Учебная практика началась.

Где-то далеко, на глубине девяти тысяч километров и в другом измерении бытия, в тоннеле под землёй Франции и Швейцарии, в сердце Большого адронного коллайдера, тикала не таймерная бомба, а сама природа реальности, доведённая до предела человеческим любопытством. Тикали последние секунды старого мира.

Но на борту «Последнего причала» об этом ещё никто не знал. Здесь были только ветер, холодная дрожь в руках у рулевого, смех Лёхи, серьёзность капитана и тяжёлый, пророческий взгляд старого Боцмана. Последние часы обыденности. Последние часы тишины.

ГЛАВА 2. РИТМ МОРЯ

ГЛАВА 2. РИТМ МОРЯ

Первые три дня «Последнего причала» в открытом море стали для его обитателей жестоким, но необходимый уроком смирения. Океан, встретивший их за пределами сглаживающего влияния залива, не был романтичной синевой с открыток. Он был живым, дышащим, капризным гигантом цвета полированной стали и гнилого хаки.

Для Ивана Стрельцова эти дни стали чистилищем. Его панические атаки сменились морской болезнью такой силы, что ему казалось — его выворачивает наизнанку, вытряхивая душу. Он дежурил у подветренного борта, цепляясь за леера с лицом землисто-зелёного оттенка, и молился только об одном — о пяти минутах покоя. Физическая немощь была унизительна для его тренированного тела, но парадоксальным образом притупляла страх. Не до высоких материй, когда каждый вдох — борьба.

Лёха Морозов, напротив, оказался рождён для этого. Он впитывал морскую жизнь, как губка: с лёгкостью запоминал бесконечные «фордевинд» и «бакштаги», с упоением лазил по вантам на марс, откуда открывался головокружительный вид на палубу, похожую на спину гигантского дремлющего зверя, и уже успел получить прозвище «Беспокойный» от сурового Боцмана, который в нём, однако, видел искру.

– Не бойся, Ваня, – говорил Лёха, хлопая друга по спине, когда тот в очередной раз опустошался за борт. – Говорят, даже викингов сначала тошнило. Значит, ты — настоящий викинг в потенциале.

На четвёртый день море смилостивилось. Ветер стих до ровного, упругого потока, солнце пробилось сквозь слоистую пелену облаков, и «Последний причал», распустив все свои двадцать шесть парусов, превратился в застывшее облако, плывущее по зеркальной, едва колышимой поверхности. Именно в эту внезапную, обманчивую идиллию начала вплетаться сложная ткань человеческих отношений.

Новые лица, новые голоса:

· Кира Солнцева: Практикантка-судомеханик. Невысокая, крепко сбитая, с короткими, выгоревшими на солнце волосами и цепкими, умными руками, вечно испачканными машинным маслом. Её стихией была не палуба, а гулкое, пропахшее соляркой и гарью чрево корабля — машинное отделение. С Боцманом они говорили на одном языке — языке металла, нагрузок и практической пользы. Кира презирала пафос и смотрела на «романтиков парусов» с тихой, снисходительной усмешкой.
· Максим «Макс» Егоров: Курсант-штурман, товарищ Артёма Волкова, но полная ему противоположность. Если Артём был одиноким волком, то Макс — социальная бабочка. Уверенный в себе, с открытой улыбкой и лёгким намёком на бархатный баритон, он был душой любой компании. Он уже организовал вечер гитары на баке и знал по имени почти каждого из семидесяти практикантов. Под этой обаятельной оболочкой, однако, скрывался цепкий ум и амбиции — Макс твёрдо намеревался стать самым молодым капитаном в компании.
· Дарья «Даша» Белова: Студентка-океанолог, застенчивая и тихая девушка с огромными серыми глазами, похожими на два омута. Она могла часами сидеть у борта, опустив в воду хрупкий прибор — CTD-зонд, измеряющий проводимость, температуру и глубину, заворожённо глядя на бегущие по экрану ноутбука графики. Мир микроскопического планктона и течений был для неё понятнее и безопаснее мира людей. С Мариной Соколовой они сошлись на почве науки, но если Марина мыслила глобальными категориями карт и маршрутов, то Даша погружалась в тайны каждой отдельной капли воды.
· Павел «Паша» Ковалёв: Сильный, молчаливый парень с укоренённым спокойствием во взгляде. Бывший спортсмен-тяжелоатлет, ушедший в море после травмы. Он редко говорил больше двух слов, но его помощь на тяжелых палубных работах была неоценима. В его присутствии как-то физически ощущалось понятие «надёжность». Лёха пытался его раскачать, но Паша лишь отмахивался, как от назойливой мухи, и продолжал молча сворачивать вымбовки идеальными бухтами.

Именно в этот день капитан Орлов объявил о начале учебных тревог и практических занятий. Корабль ожил новой, строго регламентированной жизнью.

Утро четвёртого дня началось с оглушительного рёва сирены «Человек за бортом!». Полусонные, в накинутых на голое тело бушлатах, курсанты высыпали на палубу. В белой пенящейся воде за кормой алел спасательный круг — учебный «пострадавший».

– Стрельцов, Морозов, Волков, Соколова — на шлюпку! — рявкнул старший помощник, капитан-лейтенант Новиков, человек с лицом бухгалтера и душой инквизитора.

Шлюпка с бешено колотящимся мотором сорвалась с талей и шлёпнулась на воду. Иван, всё ещё слабый, но собравший волю в кулак, работал вёслами с такой яростью, будто хотел догнать уходящее прошлое. Марина, стоя на руле, отдавала чёткие, спокойные команды. Артём, сидя на носу, безошибочно указывал направление, сверяясь с пеленгатором. Лёха ловил круг багром. Работали как отлаженный механизм. Когда мокрый, невесомый манекен был поднят на борт, Иван впервые за много дней почувствовал не тошноту, а прилив живой, жгучей силы. Он мог. Он был частью команды.

После обеда настал черёд Киры Солнцевой. Практическое занятие по борьбе за живучесть. В отсеке, искусственно затемнённом и заполненном «дымом» (театральным дымом из машины), она учила группу, включая Ивана и Макса, как локализовать пробоину пластырем, как переключить энергопитание с основного на аварийный. Её голос в наушниках противоаварийных костюмов был спокоен и точен, как скальпель.

– Не геройствовать, не паниковать, — говорила она, её лицо в свете налобного фонаря было сосредоточенным и серьёзным. — Думать. Руки делают то, что говорит голова. Голова помнит инструкцию. Вот и вся романтика.

Макс, пытавшийся поначалу пошутить, быстро притих под её взглядом и включился в работу. Иван, чувствуя себя в этой чёткой, логичной ситуации увереннее, чем на качающейся палубе, оказался способным учеником. Кира заметила это и в конце кивнула ему почти незаметно: «Неплохо».

Вечером, когда солнце садилось в воду, окрашивая небо и паруса в цвета расплавленного золота и запёкшейся крови, на баке собрались все. Макс аккомпанировал на гитаре. Лёха пел похабные морские песни, вызывая смущённый смех у девушек и одобрительные кивки у матросов. Даша Белова сидела в стороне, обняв колени, и смотрела на вспыхивающие в волнах первые звёзды. Артём Волков подошёл к ней.

ГЛАВА 3. МОЛЧАНИЕ МИРА

ГЛАВА 3. МОЛЧАНИЕ МИРА

Пятые сутки. Четыре часа утра. «Последний причал» шёл в полной темноте. Та тьма, что предшествует рассвету, была самой густой — бездонной, вязкой, поглощающей даже мысль о свете. Корабль был призраком, скользящим по чёрному бархату, и лишь слабое свечение приборов на мостике да тусклые огни ходовых огней отмечали его присутствие во вселенной ночи.

На мостике стояла ночная вахта. Вахтенный помощник капитана, лейтенант Гордеев, с каменным лицом пил свой третий стакан крепчайшего чая. У штурвала — Паша Ковалёв. Его мощные руки покоились на штурвале с той же непоколебимой уверенностью, с какой когда-то держали олимпийскую штангу. Он не боролся с волной, он чувствовал её, становился её частью, и корабль под его руками шёл удивительно плавно.

На крыле мостика, закутавшись в бушлат, стоял Артём Волков. Его лицо, освещённое холодным синим светом планшета, было напряжено до предела. Он уже три часа наблюдал за тем, как рушится привычный мир — не в грохоте и пламени, а в тихом угасании цифр и сигналов.

Сначала пропал GPS. Спутники один за другим превратились в серые иконки с крестиком. Затем отвалилась сотовая связь — даже экстренные каналы. Радиоэфир, обычно заполненный переговорами судов, треском авиадиспетчеров, музыкой и новостями из десятков стран, начал редеть. Голоса стихали, как будто кто-то выдёргивал вилки из розеток по всей планете. Осталась только шипящая тишина, прерываемая редкими, безумными обрывками: «...вижу свет в небе...», «...землетрясение, везде землетряс...», «...вода поднимается, Боже, вода...» — и затем навсегда пронзительный крик или резкий обрыв.

Артём пытался зайти на свои научные форумы, на серверы обсерваторий. Ничего. Глобальный интернет умер. Последней отвалилась спутниковая система ГЛОНАСС.

– Лейтенант, — голос Артёма звучал чужим, сдавленным. — Связи нет. Никакой. Это... это не помехи.

Гордеев, морщинясь, подошёл к радару. Электронная карта на экране была чиста, лишь изредка отмечая рябь волн. Но зато нарастал странный фоновый шум, похожий на метель. И тут он увидел это: береговая линия на цифровой карте начала... плыть. Контуры Европы, ещё минуту назад чёткие, стали размываться, словно таять, отступая внутрь континентов.

– Глюк системы, — бледнея, пробормотал лейтенант. Он схватил спутниковый телефон, нажал экстренную кнопку. Мёртвая тишина в ответе.

В этот момент небо взорвалось.

Это не был взрыв в привычном смысле. Не было огня. Это был взрыв света. На севере, далеко за горизонтом, всю ночную тьму разорвала гигантская, слепящая вспышка. Она была не белой, а странного, неземного сиренево-зелёного оттенка, осветившего воду, паруса, лица людей на палубе в зловещем, мертвенном свете. На несколько секунд ночь превратилась в чудовищный, без теней день. Свет был настолько ярким, что было больно смотреть даже сквозь закрытые веки.

А затем пришёл звук. Он донёсся не через воздух — воздух был ещё тих. Он пришёл сквозь воду и стальной корпус, низкочастотный, всепроникающий гул, похожий на стон гигантской струны, натянутой между небом и землёй. Корпус «Последнего причала» задрожал, зазвенели стёкла в ходовой рубке, затрещал рангоут.

И пошла волна. Не водяная. Воздушная. Слепая, яростная стена ветра, обрушившаяся с севера. Она ударила по парусам с такой силой, что мачты прогнулись, застонали, а корабль накренился так, что Паша едва удержал штурвал. Посыпались с полок не закреплённые вещи. На палубе зазвенели сорванные блоки.

И тут погас свет. Все огни, все приборы. «Последний причал» погрузился в абсолютную тьму и тишину, нарушаемую лишь воем ветра и рвущейся парусиной.

Пробуждение на корабле было хаотичным и страшным. Людей выбросило из коек. В тесных кубриках и каютах началась давка, крики, плач. Автоматические аварийные фонари, питающиеся от аккумуляторов, включились не все.

В кубрике №3, где спали Иван и Лёха, была паника. Кто-то кричал, что они тонут. Лёха, мгновенно проснувшись, рявкнул во всю мощь своих лёгких:
–Тишина! Не тонем! Шторм! Все по местам, надеть спасательные жилеты!

Его голос, привычный командирский тон, подействовал. Иван, ударившийся головой о переборку, в темноте нащупал свой жилет и помог надеть его дрожащему соседу-первокурснику.
–Выходи на палубу по трапу, не беги! – скомандовал Лёха, и группа, как стадо, потянулась к выходу.

В каюте девушек Марина Соколова уже была на ногах, зажигая химический светлячок. Её голос был ледяным и чётким:
–Даша, Кира, жилеты. Документы в непромокаемые пакеты. Идём к шлюпкам по расписанию. Спокойно.

Кира Солнцева уже была одета и рвалась не на палубу, а вниз, в машинное.
–Дизели могли заглохнуть, системы встали! – крикнула она Марине и скрылась в тёмном коридоре.

На палубе царил ад. Ветер выл, как раненый зверь, срывая всё, что не было принайтовлено. С неба лил не дождь, а какая-то тёплая, солёная на вкус жидкость, смешанная с пеплом. Над горизонтом, там, где была вспышка, теперь стояло багровое зарево, освещавшее низко бегущие, разорванные облака. Но страшнее всего было море. Оно… светилось. Фосфоресцирующее свечение, о котором говорили Артём и Даша, было теперь повсюду — ядовито-зелёным, пульсирующим ковром. И волны, ещё не гигантские, но уже злые, короткие и резкие, вздымались с этим инфернальным сиянием изнутри, как будто само дно океана начало испускать свет.

Капитан Орлов, уже на мостике в спасательном жилете и с мегафоном в руке, пытался навести порядок. Его голос, усиленный мегафоном, рвал ветер:
–Всем успокоиться! Экипаж по местам! Курсанты — построение у шлюпок №2 и №4! Это не ядерный удар, повторяю, это не ядерный удар! Судно невредимо!

Но его слова тонули в общем гуле. Сотни людей на палубе, многие в одном нижнем белье, мокрые, испуганные, смотрели на багровое небо и светящееся море, и в их глазах читался один вопрос: Что случилось с миром?

Боцман Сергей Петрович уже был в работе. С горсткой старых матросов и тех, кто не растерялся (среди них был и молчаливый Паша Ковалёв), он рубил топорами лопнувшие шкоты, стравливал паруса, чтобы их не разорвало. Его команды были лаконичны и спокойны, и эта уверенность передавалась другим.