Последний скиталец

Пролог

Лион, командорство тамплиеров на улице Сен-Жюст.
Сумерки 24 сентября 1307 года.

Камень Лиона дышал сыростью. Стены командорства, сложенные из жёлтого пористого камня, впитывали влагу рек, а с наступлением прохладного сентябрьского вечера отдавали её обратно — медленным, холодным испарением. Воздух во дворе был густым: пах мокрой шерстью плащей, конским потом, дымом из кузницы и тёплым хлебом из пекарни. Но сегодня эти знакомые запахи казались чужими, словно накрытыми стеклянным колпаком.

Из-под стрельчатых сводов капеллы вырывалось пение. Не плыло — именно вырывалось, плотным, почти осязаемым потоком. Григорианский хорал. Мужские голоса, лишённые украшений, бились о каменные стены, возвращались эхом и сливались в единый монолит звука:
«Deus, in adiutorium meum intende…» — «Боже, в помощь мою вонми…»

Эмери де Вилье, великий приор Франции, замер в седле, вслушиваясь. Этот звук был похож на стену — символ веры, порядка, вековой непоколебимости. Стену, которую его король решил сокрушить.

Он медленно спешился. Земля под ногами была мягкой от грязи и опавших листьев. Конь беспокойно вздрогнул, словно уловил напряжение хозяина. По спине Эмери, под толстой шерстью плаща, пробежал холод, не имевший ничего общего с вечерней свежестью.

Они поют последние песни, подумал он. И не знают об этом.

Вести из Парижа были краткими и не оставляли иллюзий.
«Король точит когти. Печати поставлены. Гонцы разосланы. Дней осталось мало».

Филипп Красивый, некогда должник и союзник Ордена, теперь видел в нём лишь кошелёк, который нужно вскрыть, и силу, которую требуется сломать. Возможно, в эту самую минуту, в командорствах Тулузы, Руана, Шартра, такие же голоса возносили вечерние молитвы, не ведая, что поют реквием самим себе.

Эмери бросил взгляд на узкие, похожие на бойницы окна капеллы. За толстым стеклом мерцал неровный свет свечей — десятки крошечных, трепещущих душ. Голоса пели:
«Domine, ad adiuvandum me festina» — «Господи, потщися помочь мне».

Ирония висела в воздухе, едкая, как дым. Кому они молятся? Богу, который уже отвернулся? Или в этом стройном пении уже звучит подспудный, ещё не осознанный ужас?

Лион был не просто крепостью. Он был главной финансовой артерией Ордена к северу от Авиньона — хранилищем долговых расписок, отчётов, налоговых ведомостей, всей невидимой паутины власти. Филиппу нужна была не только казна. Ему нужно было молчание этих архивов. И Эмери был здесь, чтобы устроить им побег.

Лион. Не Париж. Не королевский дворец на Ситэ.
Но — место, где сливались в объятии две реки: бурная, холодная Сона и широкая, полноводная Рона. Город-перекрёсток, где дороги с севера на юг целовались с путями с востока на запад. Где любой груз — будь то шёлк, пряности или тайна — можно было отправить в любую сторону света.

Он собрал здесь двенадцать человек не для совета. Он привёл их на последнюю в их жизни переправу.

Проповедь после Вечерни читал брат Клеман, древний капеллан. Его голос, иссохший и потрескавшийся, как старый пергамент, говорил о верности до гроба, о чаше страданий, о несении креста. Каждое слово падало в гробовую тишину трапезной.

Эмери водил взглядом по лицам. Он видел спокойную усталость, благочестивую отрешённость, готовность к завтрашнему дню, похожему на сегодняшний. Они жили в ритме колоколов и молитв, в мире, который, как им казалось, будет стоять вечно.

Вы ещё не знаете, что уже мертвы, думал он, и в горле вставал ком.
И что мой долг — не спасти ваши жизни, а спасти то, что важнее жизни.

Совещание началось в полночь, когда городской шум давно смолк, и лишь стражники на стенах слышали далёкий вой сторожевых псов да шелест осеннего ветра в каштанах.

В зале капитула, при свете чадящих факелов, лица двенадцати тамплиеров выглядели как лики на надгробной плите. Все они были командирами, приорами, казначеями. Все понимали, зачем их собрали в Лионе, вдали от Парижа.

Эмери де Вилье не стал начинать с молитвы. Он смахнул со стола крошки застывшего воска и положил перед собой железный ключ от сокровищницы командорства.

— Братья, — сказал он. Его голос, обычно звучный и властный, теперь был глух и обрывист, словно он долго шёл против ветра. — Время иллюзий кончилось. Филипп Капетинг не ведёт с нами переговоры, а готовит казнь. Его судьи уже пишут обвинения. Его тюремщики куют цепи. Нас ждёт не битва. Нас ждёт судилище, после которого от имени Ордена Храма останется лишь пепел и клочья оклеветанной плоти.

Он обвёл взглядом собрание. Никто не возразил. Слишком много знаков уже было.

— Наше дело здесь проиграно, — продолжал Эмери. — Но наше дело — не земля, не замки и не золото. Наше дело — знание. Долг. Честь. Их нельзя сжечь на костре вместе с нашими телами. Их нужно сохранить. Не для нас. Для тех, кто придёт после.

Он достал из-под плаща несколько плотно свёрнутых пергаментов, перевязанных кожаными шнурками. Каждый был помечен знаком абак — крестом в круге.

— Мы не можем действовать как армия. Мы должны действовать как тень. Каждый из вас получит задание — только своё. Вы не будете знать, что делают другие. Это ваша защита. Если вас возьмут, вы не сможете выдать больше одного звена цепи.

Он раздавал свитки молча, глядя каждому в глаза.

Одному предстояло замуровать железный ларец в фундаменте старой мельницы, не зная, что в нём. Другому — провести вьючную лошадь через Савойские Альпы к людям, которых он прежде называл еретиками. Третьему — доверить цифры тем, кому не доверяли имён.

Когда зал опустел, в нём остались только Эмери и Юг де Монбрён. Юг не получил свитка.

— Твоё задание не запишешь на пергаменте, Юг, — тихо сказал Эмери. — Твоё задание — люди. Нам нужно создать ядро внутри гибнущего Ордена. Не для сопротивления. Для памяти. Для передачи. Нам нужны Хранители. И им нужен лидер.