Последняя царица. Начало. Ч.2

Глава 1

Страх, охвативший Кузю, был черней самой черной ночи. Но разум действовал и в страхе. Подсказал: не холоп скрипел по снегу только что. Злодеи подкрались.

Злодеев было трое. Один, огромный громила, держал за шеи двух мальчишек. Другой, в волчьей шубе, озирался, наблюдал за спящими. И третий, сам Марматон.

— Шумный ваш поезд, большой, — пояснил Марматон, — проследить легко. Все крепко спатеньки, только двое щенков не спят. Нужных щенков. Один знатный, другой изменщик, и оба загадочны.

На миг в Кузнечике напуганный мальчишка победил взрослого.

— Вас… — хотел заорать он. Вышло тихо и сипло, а пальцы на горле сжались сильней.

— Разве что от пушки пробудятся голубчики, — улыбнулся Марматон. — Все равно, еще стрепенешь Кузнечик аль писком будешь взрослым спать мешать, тебя Сипяга удавит.

Жим на миг стал крепче. «Не глухой, значит, Сипяга», — подумал Кузнечик сквозь нарастающий ужас.

— И ты не дергайся, — обратился Марматон к Абраше. — Бойкие вы, Лопухины, занятные. Придумки странные у вас: то лекарства, то овощи, то театра за пазухой. Хочу вызнать, от кого и для чего эти все придумки. Возьму тебя с собой, расспрошу, может, и отец сговорчивей будет. Да, не забудь со слугой своим попрощаться. Он мне уж точно не нужен.

— Я за него… — начал Абраша уверенным тоном, тотчас перешедшим в хрип — и его горло сжали.

— Ну что ты за него? — развел руками Марматон в удивлении. — Денег заплатить — своих нет, отомстить не сможешь. И знать про него ничего не хочу. Хотя… Вопросец один остался.

Кузнечик все это время молчал. Левой ногой тихонько подталкивал полено со своим мешком в сторону костра.

— А вопрос такой. Я же тебе, человечек, еще тем вечером не поверил. Когда ты ко мне с собольками продажными заявился. Мол, стянул пушнинку с воза, когда гости проезжие спали. Кто из Сибири на Москву задумал меха мимо таможни провезти, у того их сопляку не выкрасть. Запрятаны тайные собольки, продуманно, надежно запрятаны. Иным путем они к тебе пришли. Поведай, Кузнечик…

Было страшно, ох как страшно. Но все же взрослый начинал понемногу брать верх. И этот взрослый почуял в интонациях собеседника не только пугательный глумеж, но и настоящий интерес. Не хотел Марматон уничтожать мальчишку, пока не выяснит, как у того оказался ценный-запретный товар.

— Я… Я правду скажу, — хриплым шепотом забормотал Кузя, — только поверьте мне, пожалуйста, я и правда их у сонных возниц взял.

Непонятно, то ли Марматон цыкнул, то ли зубом скрипнул. Пальцы Сипяги сжались чуть крепче.

— Правда у спящих взял, — выдавил Кузнечик, — только не на хозяйском дворе. Опоил сонным сбором и так рассчитал, чтоб они в лесу уснули, от города отъехав. Там и обыскал воз на солнышке, не торопясь.

Новый еле слышный звук. Жим поослаб.

— А как ты его рассчитал, счетун гораздый?

И опять Кузнечик словил любопытство. Верно, Марматон слышал о его математическом репетиторстве.

— Я на глазок сообразил, сколько весит каждый из трех путников. Одному дозу чуть поменьше, двоим побольше. Чтобы они, как выедут, сразу уснули.

Кузя говорил, чуть запрокинув голову. Заметил, как Марматон слегка удивился, услышав слово «доза». Потом тот кивнул — знаемо. Дальше Кузнечик говорил, поглядывая на грозного допросчика. И лишь иногда склонял голову, чтобы заметить, как подталкивает ногой свой мешок к костру. Уже дотолкал почти.

Заметил удивленный взгляд Абраши: зачем свое имущество пихаешь на сожжение? И тотчас понимающий кивок — делай как знаешь. Что бы ни придумал, хуже тебе не будет.

— Я корень валерианы взял, чабрец, донник да хмелевые шишки. Заварил, отстоял, процедил, добавил.

— Все это в сон клонит, — скептично заметил Марматон, — но не в мертвый сон. Кузнечик, как ложь почую — сразу умрешь. Да ты не бойся, дальше говори.

— Тут главное дело в соразмерности, — уверенно шепнул Кузнечик, давно понимавший, что в те времена слово «пропорция» не поймут. — Коль в человеке веса шесть пудов, то надо чабреца взять треть, хмеля и донника по четвертине, травой мелиссой дополнить, а потом… Ой, — шепнул тихо, но тревожно, — мешок мой дорожный пригорает. А в нем и сборы мои травные, и расчеты.

И верно. Огонек подсушил мокрую дерюгу и с радостным треском увлекся новой пищей.

— Так ты, мошенник, решил свои травы сжечь, чтоб я тебе жизнь оставил? — хохотнул догадавшийся Марматон. — Думаешь, ты дороже скарба своего? Это посмотреть надо. Янко, достань, — велел второму слуге.

Слуга шагнул, наклонился над костром…

И случилось то, на что надеялся Кузнечик. Не только мешочек с травой никоцианой, не только маральи панты захватил он в дорогу, но и чугунный шарик с пороховой начинкой, изготовленный пушкарскими детьми. В примитивную гранату была трубка вставлена с просмоленной бечевкой. Она занялась — и как шарахнуло!

Половина догоравшего костра взлетела в небо да в стороны. Одно из тлеющих поленьев упало рядом с Абрашей, а тот, не думая, ухватил его за остаток деревяшки и сунул горящий уголь в морду Сипяги.

Громила взвыл и отпустил мальчишек, а те кинулись к шалашам. Отовсюду раздались вопли «Караул!» — весь походный лагерь пробудился.

— Брось, Янко, спешим к коням, — спокойно распорядился Марматон.

От разоренного костра осталось несколько рдеющих головешек. Абраша и Кузя поглядывали друг на друга в их скудном свете. Потирали шеи, не понимая, как живы остались.

***

— Злодей-то до дыбы с кнутом доживет в Соликамске? — с интересом спросил Вася.

— Доживет, — ответил Кузя. — Ему рожу лишь чуток прижгло да оглушило не до полного беспамятства. Ты, верно, распорядился, чтоб связали крепко да за ним пригляд был, в пути и на привале?

— Вестимо, распорядился, — кивнул Лопухин-старший.

Кузнечик незаметно улыбнулся. Если кто и распорядился, то стрелецкий голова Иван. Но пусть Васенька потребует от него стеречь пленного слугу Марматона еще внимательней. И статус свой поднимет, и просто так лучше будет.

Глава 2

Декабрьская Москва встретила Лопухиных не колокольным звоном, а невыносимой смесью запахов: печного дыма, навоза и гнилой рыбы, оттаявшей в оттепель. Несмотря на мороз, в воздухе висела тяжелая взвесь, от которой у Абраши, привыкшего вроде бы к московскому смогу прошлого-будущего, невольно засвербело в носу.

Обоз воеводских сыновей даже по московским меркам выглядел внушительно. Десять тяжелых саней-розвальней, укрытых рогожами и медвежьими шкурами. Впереди вершники в тяжелых овчинных тулупах, с бердышами за спинами. Сами братья, Авраам и Василий, ехали в закрытом возке — массивном коробе на полозьях, обитом изнутри войлоком. Внутри было тесно, пахло псиной от шуб, а единственный источник тепла — раскаленные кирпичи, завернутые в ветошь у ног. Их исправно менял и берег Кузя, так и доехавший до столицы с боярским удобством. Ну, точнее, дворянским, боярами-то Лопухины еще не были. Это в Верхотурье можно закрыть глаза, когда простонародье тебя не по чину величает, а стольном граде с этим надо осторожненько.

— Ну, брат, держись, — пробасил Василий, перекрестившись на мелькнувшего в морозной дымке Ивана Великого. — Дома мы.

Абраша прильнул к крошечному слюдяному оконцу. Москва теперь была не городом в современном ему прежде понимании, а бесконечным нагромождением деревень, разделенных палисадами. Дома, черные, бревенчатые, крытые щепой, теснились друг к другу.

Дорога — узкая, разбитая полозьями до обледенелых колдобин. По сторонам сугробы в человеческий рост, перемешанные с бытовым мусором.

Подворье Лопухиных в Белом городе неподалеку от Пречистенских ворот представляло собой типичную усадьбу богатого дворянина. Высокий глухой забор из дубовых бревен с заостренными верхами — настоящий форт. Над воротами икона под козырьком.

Когда обоз с тяжелым скрипом вкатился во двор, Авраам отметил общую скученность. Службы, конюшни, поварня, людские избы — все вплотную. Случись пожар (а они в Москве через день) — сгорит все за полчаса.

Встречали по чину. На крыльцо главного дома — «хором» на высоком подклете — высыпала челядь. Во главе стоял дворецкий в высокой горлатной шапке, несмотря на стужу.

По обычаю, стоило гостям ступить на землю, их окружили с поклонами.

— С приездом, Василий Петрович! С возвращением, Авраам Илларионович! — разнеслось по двору. — Извольте ручку… Тятенька ваш, Петр Большой, нынче в Стрелецком приказе, но мальчишку уже послали, вот-вот будут!

Авраам вышел из возка, поправляя мягкую соболью шапку на шелке. Ноги в сапогах на толстом меху после долгого сидения слушались плохо. К нему тут же подскочил холоп, пытаясь подхватить под локоть, но Авраам сухо отстранил его — привычка старого врача полагаться на свои силы была сильнее новой роли барчука. Да к тому же Кузька все крутился рядом, ох, не прост, шельма, надобно его при себе оставить и глаз не спускать!

На крыльце их ждала традиционная встреча, с хлебом-солью.

Дворецкий держал серебряное блюдо с тяжелым ржаным караваем. Абраша с внутренним содроганием смотрел, как все по очереди целуют общую корку, но виду не подал — сейчас не время читать лекции о бактериях.

Сразу с холода их повели в сени, где подали медные тазы с водой и длинные убрусы (полотенца). Вода была едва теплой, а мыло — серым и едким, из золы и жира. После чего Василию как старшему поднесли чарку некрепкого меда.

— Банька к вечере будет, благодетели, — махнула поясной поклон ключница. — А покуда с дорожки отведать чего бог послал милости просим!

Абраша окинул двор взглядом и мысленно вздохнул: у одного конюха явный фурункулез, у девки на крыльце — бледность и одышка (анемия или сердце?). Но помочь он им пока ничем не мог: Лопухину невместно. Во всяком случае лично и с разбегу.

«Ничего, — подумал он, глядя на виднеющиеся вдали зубцы Кремля, где сейчас металась в тревоге царица-вдова Наталья Кирилловна. — Мы привезли не просто картошку и коз. Мы привезли биологическое оружие в виде чистоты и логику, против которой не устоят ни стрельцы, ни патриарх».

— Ты, Кузя, гляди в оба, — вполголоса наставлял Абраша, когда они оказались в горнице, выделенной дворянскому сыну. — Тут тебе не Верхотурье, где на весь город одна таможня и два вора. Тут Москва. Здесь каждый нищий — чей-то шпион, а каждый подьячий — крохобор.

Кузя, методично раскладывавший по сундукам и лавкам вещи хозяина, только хмыкнул. Он уже прикинул в уме: подворье Лопухиных — это актив с высокой амортизацией, но огромным потенциалом.

— Понял я, Авраам Федорович. Я покуда на рынок, приценюсь, чем Москва дышит.

— Подыши, Кузя, подыши, — машинально отозвался Авраам, устало присаживаясь к столу у слюдяного оконца. — Послушай, что стрельчихи болтают. В какой ныне храм больше народу ходит к вечере, где самый страшный юродивый кликушествует, почем пироги с зайчатинкой, есть ли цыгане с медведями.

— С нашим удовольствием, — радостно закивал Кузьма, живо напяливая дареную шапку на вихры. Волчью, конечно, никак не соболью — рожей для соболей не вышел.

— Ты сбегай сначала в людскую, стань на довольствие, — хмыкнул Авраам, заправляя привезенную с собой лампу спиртово-скипидарной смесью из бутыли зеленого стекла. — Скажи ключнице, что ты мой личный холоп, к тому же из больших. Будешь в услужении и по поручениям часто бегать. Чтоб кормили как приказчика! И на ночлег устроили как следует. А потом уж по Москве пробегись. Да запоминай дорогу-то, как бы не заплутал с непривычки. Или возьми кого из местных мальчишек в провожатые.

— Да на кой они мне, только на локте висеть, — отмахнулся Кузьма. — Я не заблужусь, ваша милость, у меня глаз зоркий да памятливый. Сам быстрее обернусь!

— Ну смотри. Здесь как стемнеет, сторожа рогатки ставят, попадешься — изрядно лозы отведаешь, а то и батогов. Ладно, ступай.

Петр Аврамыч Лопухин вернулся из приказа поздно, пропахший сургучом и старой бумагой. Это был человек суровый, с тяжелым взглядом и бородой, в которой запуталась седина.