Последняя месть

Пролог

— Эрика, ёбаный рот, сколько раз тебе говорить? Руки прямо, я сказал. Пря-мо. Они у тебя не из говна сделаны, держать должны.

Голос отца ударил по ушам хлестче, чем ветер по лицу. Эрика стояла, сжимая Beretta 92. Рукоятка, зараза, скользкая от пота. Ладони вспотели так, будто она не пистолет держала, а кусок мокрого мыла. Она целилась в черный круг мишени, который уже расплывался перед глазами от напряжения.

*Бах.*

Выстрел грохнул, привычно отдав в плечо тупой болью. Мишень качнулась — в яблочко. Прямо в центр рожи этого нарисованного мужика. Руки Эрики ходили ходуном, дыхание она сбила еще на втором вдохе. Сердце колотилось где-то в горле, прилично так мешая дышать.

— Плохо, — отрезал отец, даже не взглянув на мишень толком. Ему было плевать, куда она попала. Его бесил ее тремор. — Ты чё трясешься, как сучка драная на морозе? А если завтра не мишень? Если завтра какой-нибудь гандон решит тебя в багажник запихнуть? Ты так же будешь стволом трясти, пока он тебе юбку задирает? Отвечай, когда тебя, блядь, спрашивают!

Эрика сглотнула комок в горле. В горле пересохло, как в пустыне.

— Такого больше не повторится, — выдавила она. Голос дрожал, и она сама его ненавидела за это. В свои четырнадцать она уже четко понимала: показывать слабость перед отцом — это как показывать кровь акуле.

В голове билась одна и та же мысль: «Нахрена мне это всё?» Она девчонка. Дочь Лорана Смита — человека, от одного имени которого у мужиков в погонах начиналась изжога. У нее «Мерседес» с бронированными стеклами, два амбала на входе и личный водитель, который боится моргать лишний раз. Везде охрана. Кроме этого сраного загородного дома, где папаша устраивает ей персональный филиал спецназа.

Ветер дунул в спину — единственное спасение в этом пекле. Лето, духота адская, асфальт плавится, а тут хоть какой-то сквозняк от леса. Лес был красивый, густой, темный, как в какой-нибудь сказке братьев Гримм, только с комарами размером с вертолет. Эрика знала каждую тропку, ведущую к озеру. Озеро — это ее законная территория. Там нет камер, нет охранников, пялящихся на тебя через бинокли. Там можно просто сидеть на старом поваленном дереве, плевать в воду и ни о чем не думать.

Мимо аккуратных кустов роз и идеально подстриженного газона, за которым ухаживал садовник Гриша, виднелась могила матери. Простая плита, без пафоса, отец терпеть не мог кладбищенскую роскошь. Эрика ее не знала. Даже не представляла. Та умерла в тот же день, когда Эрика заорала в первый раз. Какая-то гнида из конкурирующей бригады подстрелила беременную мать, чтобы наследников не было. Стрелок хренов. Мать заштопали, но сердце не выдержало родов. Эрика выжила, мать — нет. Отец потом нашел того ублюдка. Эрика знала, что нашел. Знала, что искал долго. Подробностей не знала и, если честно, знать не хотела. Слишком уж мутный взгляд у отца становился, когда речь заходила о «врагах семьи».

— Эрика, слушай сюда, — отец потер переносицу. Вид у него был уставший и злой. — Если со мной что-то случится…

— То я должна сразу сорваться к дяде Леви, — перебила она, даже не глядя на него, выщелкивая опустевший магазин из рукоятки. — Я помню, пап. Сценарий А, явки, пароли. Можно без ликбеза, а?

Он усмехнулся. Не зло, скорее устало. Подошел ближе, и его тяжелая ладонь, пахнущая металлом и хорошим табаком, легла на ее плечо, сжав до хруста костей. Жесткий, тяжелый, но это было единственное, что заменяло им «обнимашки».

— Ясен хрен, помнишь. Я не сомневаюсь, — буркнул он. — Я понимаю, что в твои четырнадцать хочется жрать мороженое, чатиться с подружками и виснуть на шее у какого-нибудь сопливого дебила, а не торчать тут со старым пнем и палить по картонкам. Но пойми ты, дурёха. Мир — дерьмо. А когда твой папаша — главный спонсор этого дерьма, желающих нагадить лично тебе становится в десять раз больше. Я просто хочу, чтобы ты выжила, когда меня не станет.

Тренировка продолжилась. Бег с препятствиями. Эрика ненавидела бег сильнее, чем брокколи на пару и утренние проверки связи вместе взятые. Она стояла у кромки леса, подпрыгивая на месте. Ветер стих окончательно, и теперь солнце жарило так, что хотелось содрать с себя кожу и залезть в холодильник.

Отец нажал кнопку на секундомере.

— Пошла!

Эрика рванула в чащу. Первые же ветки хлестнули по лицу и голым коленкам. Шорты — идиотская идея. Тонкие красные полосы от царапин вспухли моментально, но ей было насрать. Больно? Привыкла. Воздух вырывался из легких с каким-то свистом, пот заливал глаза, щипало до рези. Ноги гудели, но она перепрыгивала поваленные стволы, рискуя переломать лодыжки.

Вот она, красная тряпка на сосне. Яркая, как сигнал «стоп».

Рывок. Пальцы сжали грубую ткань. Она с силой оттолкнулась пяткой от выступающего корня, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Обратно бежать было еще хуже: легкие жгло огнем. Она споткнулась, растянулась на земле, больно ударившись локтем о камень. «Блядь», — пронеслось в голове. Она вскочила, даже не отряхиваясь, и снова рванула вперед, хромая, но не снижая темпа.

Вылетев из леса на открытую лужайку, Эрика просто рухнула мордой в траву. Легкие ходили ходуном, готовые лопнуть. Вкус крови во рту. Она перевернулась на спину и уставилась в белесое от жары небо.

— Уже лучше. Гораздо лучше, — голос отца раздался над головой. Он стоял над ней, загораживая солнце, огромный и недовольный, как медведь, у которого украли рыбу. — Но надо быстрее, Эрика. Слишком медленно для тех, кто хочет жить долго и счастливо.

Он убрал секундомер в карман.

— Всё, на сегодня отбой. Мне надо в город отъехать. Дела. Вечером буду, не скучай.

Эрика даже не ответила. Только мотнула головой, так и лежа с закрытыми глазами. Она слышала хруст его шагов по гравию. Хлопнула тяжелая дверь внедорожника. Взревел мотор, прошелестели шины по пыльной дороге, и всё стихло.

1 глава

Спустя 6 лет

Эрика ступила на гравийную дорожку кладбища, и знакомый холодок пробрал до костей. Не от погоды — от места. Здесь всегда было тихо, даже ветер, казалось, пробирался между памятниками виновато, стараясь не шуметь. Она подошла к могиле, той самой, которую выбирала сама два года назад. Чёрный мрамор, строгие линии, ничего лишнего. Отец ненавидел пафос.

— Привет, пап, — выдохнула она, и голос прозвучал глухо, словно кладбищенская земля поглощала звуки.

Она опустилась на корточки, коснулась ладонью холодной плиты. Шершавый камень холодил пальцы. Шесть белых роз — она всегда приносила шесть, не больше, не меньше — легли аккуратным веером у подножия памятника. Лепестки казались единственным живым пятном среди этого царства серого гранита и жухлой травы. Эрика выпрямилась и села на низкую скамеечку, стоящую рядом. Закрыла глаза на секунду. Запах сырой земли, прелых листьев и отчего-то — пороха. Хотя последнее ей, наверное, просто чудилось.

— Я скучаю по тебе, — произнесла она, глядя на фотографию. — Надеюсь, там, где ты сейчас, нет больше всей этой боли. И, блядь, очень надеюсь, что ты хотя бы там не пьёшь. А то стыдно перед ангелами будет.

Лёгкая усмешка тронула её губы. Горькая. Ироничная. Жизнь — та ещё сука. Она всегда подкидывает понимание тогда, когда уже ничего не исправить.

— Знаешь, теперь я тебя понимаю, — Эрика напряжённо сглотнула, чувствуя, как в горле растёт колючий ком. — Правда, понимаю. Только поздно. Слишком поздно.

Она замолчала, уставившись на свои руки. На пальцах — свежие мозоли от рукояти. На запястье — тонкий шрам, случайность на прошлой разборке.

— Теперь я и сама без виски себя живой не чувствую, — добавила она тихо, почти шёпотом. — Вот такая, блядь, ирония.

Слёзы потекли сами. Она даже не пыталась их остановить. Горячие капли срывались с подбородка и разбивались о холодный мрамор, оставляя на нём тёмные кляксы. На фотографии отец смотрел на неё всё с той же дерзкой ухмылкой. Он сидел на капоте своей любимой BMW E34, той самой, которую разобрали на запчасти после его смерти. В руке — пистолет, небрежно так, будто это не оружие, а дорогой аксессуар. Его улыбка была вызовом. Всему миру, смерти, обстоятельствам. Эрика часто ловила себя на том, что пытается улыбаться так же. Не получалось.

— Дядя Леви… — она вздохнула тяжело, будто само имя давило на плечи. — Он, кажется, окончательно поехал крышей. Помнишь, я тебе рассказывала, что после твоей смерти он занял твоё место? Ну, пытается занять. Сегодня у нас большая сделка с измайловскими. Господи, как же долго держится это идиотское название. Прям как тараканы — сколько ни трави, всё равно выживают.

Она поёрзала на скамейке, закинув ногу на ногу.

— Леви хочет перестрелять их всех. Просто положить всю братву и забрать их территорию себе. Я пыталась с ним говорить. Объясняла, что это пиздец, что мы так всю малину спалим, что омон нас потом по асфальту размажет. Он не слушает. Знаешь, что он мне вчера выдал?

Эрика сделала паузу, будто отец и правда мог ответить.

— Он сказал, что на этой сделке ему не нужен снайпер. Ему нужен просто охранник. Просто охранник, пап! Мне! После всего, чему ты меня учил! Моё оружие теперь не СВЧ, а ёбаная Beretta 92. И знаешь, кто должен сделать первый выстрел? Я! Я, блядь, должна открыть этот грёбаный сезон охоты. Это же чистое безумие! Если бы ты был здесь…

Она осадила себя, замолчав. Если бы он был здесь, ничего этого не было бы. Ни Леви у руля, ни измайловских, ни этой тупой бойни, на которую она должна ехать через полчаса.

В этот момент карман её куртки завибрировал. Резкая трель мобильника разрезала кладбищенскую тишину, как нож. Эрика вздрогнула, выныривая из своего монолога, и вытащила телефон. На экране высветилось: «Эвен». Она приняла вызов, даже не успев вытереть мокрые щёки.

— Эрика, твою мать, ты где?! — голос Эвена звучал взволнованно, но в нём проскальзывали истеричные нотки. — Ты уже час как должна быть в офисе! Время идёт, Леви рвёт и мечет, он уже три кружки разбил! Ты хочешь, чтобы он мне башку открутил?!

— Эвен, — её голос дрогнул, но она заставила себя мягко усмехнуться, сбрасывая напряжение, — успокой свои яйца, ладно? Я уже еду. Не дёргайся, успеешь навешать на меня все свои сраные проводки и жучки.

Она отключилась, не дожидаясь ответа, и сунула телефон обратно в карман. Поднялась со скамейки. Ноги затекли. Эрика в последний раз провела ладонью по холодному мрамору, чувствуя под пальцами гравировку имени.

— Прощай, пап, — сказала она, глядя в его наглые, вечно смеющиеся глаза на фотографии. — Возможно, ещё приеду. А возможно… скоро встретимся. Там, в загробном мире.

С гордо выпрямленной спиной — не потому что так учили, а потому что иначе сейчас просто сломалась бы пополам — она стремительно покинула кладбище. Шаги гулко отдавались от гравийной дорожки. Обычно она ходила медленно, вразвалочку, экономя силы. Но сейчас ноги сами несли её прочь от этой чёртовой могилы, от этой тишины, от прошлого, которое висело на плечах бетонной плитой. Холодный ветер рвал волосы, швырял их в лицо, будто пытался задержать, схватить за шкирку и прошипеть: «Куда собралась, дура? Посиди ещё. Ему же там одиноко». Но она упрямо мотала головой и шла. К машине. Чёрный седан стоял у ворот, хищно припав к земле. Эрика плюхнулась на водительское сиденье, захлопнула дверь, отрезав себя от внешнего мира. Ключ провернулся в замке зажигания, и мотор взревел. Не завёлся — именно взревел. Глухо, гортанно, как зверь, которого разбудили пинком под ребро. Она любила этот звук. Он заглушал мысли.

Машина сорвалась с места, выплюнув из-под колёс облако пыли и мелкого гравия. Кладбище в зеркале заднего вида уменьшалось, превращаясь в тёмное пятно, а потом и вовсе исчезло за поворотом. Скорость росла. Стрелка спидометра ползла вправо, и Эрика чувствовала, как адреналин понемногу вытесняет из вен ту вязкую, липкую тоску, что осталась после разговора с отцом. Дорога слилась в серую ленту, деревья за окном — в размытые зелёные кляксы. Ветер свистел в приоткрытое окно, трепал волосы, сушил глаза. Последние капли печали срывались с ресниц и уносились куда-то в прошлое.