Последняя попытка

Красная шкатулка

Полина

Одесса, февраль 2019 года

Это была яро-красная жестяная коробка из-под печенья. В таких рукодельницы хранят пуговицы, булавки, нитки, бусины и прочие мелочи. Но, возможно, я бы не обратила на неё внимания, если бы не её владелица.

На первый взгляд женщина казалась абсолютно нормальной. Обычная дама средних лет. Одета в темно-синюю куртку и серые брюки. Макияж может показаться слишком ярким, но и только. И всё же женщина была безумна как Шляпник из книжки про Алису в Стране Чудес. Она всё время разговаривала с невидимым собеседником. Голос у неё был приятный, речь – грамотная и хорошо поставленная, как у институтской преподавательницы. А, возможно, как у педагога старой закалки. Я знаю, о чем говорю. Вот уже шесть лет я как психолог-дефектолог работаю с дошкольниками и первоклашками. В нашем центре такие учителя ещё остались.

Женщина улыбалась и убеждала в чем-то невидимого собеседника. Успокаивала. Вспоминала ситуации, когда всё было плохо, но ведь «как-то же обошлось».

А потом достала ярко-красную жестяную коробку, судя по всему, набитую старой бижутерией. Женщина доставала из неё какие-то кольца и кулоны, вертела в руках, возвращала на место. Разговор с невидимым собеседником между тем продолжался.

– А вот эти серьги с зелеными камнями будут смотреться просто идеально! Они подойдут под цвет глаз. Вы не беспокойтесь, я вам оставлю шкатулку. Вот прямо возле дома и оставлю. Вы дверь откроете – она будет стоять на пороге.

Не знаю, почему меня так заинтересовала эта женщина. В Одессе всегда хватало городских сумасшедших. Но времени у меня было много (утренние занятия отменили – в феврале дети часто болеют). И женщина говорила так уверенно, так спокойно, так связно – мне стало любопытно, что она будет делать дальше.

Я вышла из троллейбуса на той же остановке, что и она, и настроилась какое-то время следовать за ней. Но далеко идти не пришлось. Женщина просто оставила шкатулку на скамейке возле школы и повернула в обратную сторону. Она по-прежнему улыбалась. Но мне показалась, что её улыбка стала какой-то другой, я бы даже сказала – торжествующей.

Я села на скамейку рядом с красной жестяной коробкой. Прошло минут десять, ничего не произошло, никто за коробкой не пришел. Я подождала еще полчаса, в школе прозвенел звонок, дети выбежали во двор, но к моей скамейке так никто и не подошел.

Я открыла шкатулку. Как я и предполагала, внутри была целая коллекция винтажной бижутерии. Но ничего ценного. Бакелитовые клипсы из 1950-х годов можно было бы принять за янтарь, но они были не в лучшем состоянии. Нитка поддельного жемчуга потерлась, и привести её в порядок не представлялось возможным. Чешская стеклянная бижутерия тоже знавала лучшие времена. Но одна вещь меня все-таки заинтересовала.

Это была брошь в виде стрекозы – попрыгунья из басни, изящная вещица в духе ар-нуво. Плавные линии, изысканная эмаль, нежно-зеленые хрупкие крылышки, россыпь мелких белых камней по краям. Что это – стразы или нечто более ценное? И тут я поняла, что просто не смогу положить брошь обратно в коробку. Я хочу забрать её себе. Нет, не так. Я просто обязана забрать её себе. Ведь это определённо старинная вещица, а здесь она просто потеряется. Хотя кого я обманываю – я просто не могу с ней расстаться. И я снимаю шейный платок, аккуратно заворачиваю в него брошь и прячу в сумочку.

Попрыгунья

Она восторженно улыбается, рассматривая мои изящные крылышки. Еще одна глупая девчонка, которую привлекают блестящие безделушки. Впрочем, я умею произвести впечатление, это всегда было моей сильной стороной. И за последние сто лет я повидала немало восторженных девиц.

Будь я человеком, столетие было бы важной вехой. Но я – всего лишь брошь. А для украшения сотни лет достаточно, чтобы выйти из моды. Но слишком мало для того, чтобы стать почтенным антиквариатом.

Что ж, новая владелица обращается со мной с должной почтительностью. Это хорошо. Думаю, можно дать ей шанс. Для людей мы обычно всего лишь безделушки – ценные, но неодушевленные предметы. Вот только это не совсем так. Нет, не поймите неправильно – эти поделки, эти грубые штамповки, созданные на ужасных фабриках – они и в самом деле всего лишь металлический сплав да камни. У них даже шанса не было стать чем-то большим.

Но мы – совсем другое дело, благородные старые украшения, созданные руками старых мастеров. Работая над нами, ювелир передает нам частичку своей души – даже если это прозвучало с пафосом. Возможно, частично передается и темперамент. Но тогда мне пришлось бы признать, что мне передалась сварливость старого Франца. А это совершенно неприемлемо. Изящной подвеске? Возможно. Элегантному браслету? Готова согласиться. И уж совершенно точно плохой характер Франца передался тем заносчивым часикам. Все мы появились на свет в его мастерской. С человеческой точки зрения мы почти ровесники. Но я-то знаю, кто старше! Ах, где они сейчас? Кто знает... Минувшие сто лет были слишком суровой эпохой для нас, утонченных созданий серебряного века.

Итак, новая владелица… Вьющиеся каштановые волосы, смазливое личико – большие карие глаза. Пухлые губы, нежная кожа. Я бы сказала, что она еще молода, но сегодня сложно с уверенностью определить возраст.

Ах, во времена моей юности все было иначе. Я не жалею о той эпохе, нет-нет. Я родилась слишком поздно, чтобы успеть насладиться этим хрупким миром ирисов и поэзии. Полагаю, что если бы я появилась на свет раньше, то вела бы скучную жизнь светской дамы. Я знаю, иногда старые украшения тоскуют обо всех этих приемах, чаепитиях, спектаклях да раутах. Но мне выпала честь родиться в эпоху перемен. Моя жизнь до недавнего времени больше напоминала приключенческий роман. По крайней мере, у меня есть утешения – лежа на дне пыльной шкатулки, я могу перебирать воспоминания, как цветные стеклышки. И мне есть чем заняться в ожидании того момента, когда хозяйка решит выйти в свет.

Китти

Подмосковье, начало августа, 1913 год

После долгого перерыва открываю дневник — и не знаю, о чем писать. Событий было мало, и всё казалось мелким и незначительным, но лишь до вчерашнего дня. Субботу и воскресенье провели на даче, наслаждаясь последними тёплыми днями. Кажется, что лето будет продолжаться вечно, но в воздухе чувствуется нечто осеннее – как будто холодный ветерок в жаркий полдень.

В субботу снова приезжал Сергей Дмитриевич, дядюшкин ученик. Солидный господин лет тридцати, необыкновенно серьезный. Таким и представляешь ученого, который занимается теоретической механикой.

Нет, он, конечно, очень славный – лицо такое открытое, улыбка хорошая. И мужественно пытался поддержать мои попытки вести с ним светскую беседу. Но только видно, что он всегда как будто витает в облаках, думает о чём-то своём.

К дачным нашим увеселениям Сергей Дмитриевич относится прохладно: любительский театр, танцы, музыка – всё это его не интересует, однако, приезжает он часто. Разве что велосипедные прогулки и лаун-теннис. Спортсмен он отличный и я бы даже сказала – азартный. В такие моменты лицо его оживляется, он теряет свою серьезность, и тогда только заметно, что он и самом деле славный.

Впрочем, не знаю. Интересного общества здесь нет, любой покажется славным. На дачу я приезжаю только чтобы составить компанию тетушке. Скука здесь страшная, эти вязкие подмосковные дни в поселке с решетчатыми заборчиками тянутся невыносимо медленно. Я хоть на службу могу ездить, мы с другими телефонистками работаем сменами, и сейчас это даже удобно. Дядюшка снова занят своей кафедрой. А как тётушка с приятельницами проводят эти тягучие дни и не сходят с ума со скуки – могу только догадываться.

Думаю, что не слишком весело. Потому что она даже моему обществу радуется так, словно неделю провела в полном одиночестве. А визиты С., который исправно появлялся у нас всё лето, так и вовсе вызывают у тетушки неуместный восторг и мечтательную улыбку — по крайней мере, в разговорах со мной. Чем ей так нравится Сергей Дмистриевич — непонятно. В общих беседах он принимает мало участия, ведет скучные научные диспуты с дядей да иной раз составляет мне компанию на велосипедной прогулке.

Всё это время я считала, что Сергей Дмитриевич бывает у нас потому, что ему важны эти беседы с дядюшкой — они друг друга отлично понимают. Но, видимо, причина всё же была в другом, и теперь я удивляюсь собственной наивности. Потому что в этот раз Сергей Дмитриевич приехал, чтобы проститься с нами – его пригласили работать в Британии. И чтобы объясниться со мной.

Всё вышло как-то неловко. Я совсем не так себе это представляла... Хотя, впрочем, никак не представляла, потому что никаких романтических видов на него не имела. Да и вообще что я смыслю в любви, когда и чувств таких никогда не испытывала. Не считая своей давней первой влюбленности в Митеньку, сына тетушкиной приятельницы, так ведь это было давно. А Сергей Дмитриевич... Я ведь не знаю его почти. Он нравится мне, но только оттого, что он славный, и дядя говорил, что он – талантливый ученый. Достаточно ли этого для любви? И так ли я себе её представляла?

Сергей Дмитриевич, однако, впервые был красноречив при мне. Он говорил, что намного старше меня, ему уже двадцать девять лет. И, разумеется, мне эта разница в возрасте может показаться слишком большой. И что я совсем не знаю его, и он, вероятно, кажется мне скучным книжным червем. Но он просит позволения писать мне. И, возможно, письма позволят мне узнать его лучше. И когда через год он приедет в Москву, мы сможем вернуться к этой беседе.

Я была так поражена этим неожиданным признанием и смущена такой пылкостью, что, кажется, сама того не желая, внушила ему ложную надежду. Хотя, как знать, возможно, и не нужно ничего искать? К чему эти испепеляющие страсти, о которых пишут в романах, если рядом будет достойный человек?

На прощание Сергей Дмитриевич подарил мне подвеску – очаровательную стрекозу с зелеными крылышками. Он сказал, что это – на память об этих чудесных днях. Я пыталась сказать ему, что это не совсем уместно. Но он сказал, что отказа не примет, и я как-то растерялась… Хотя кого я пытаюсь обмануть – мне и не хотелось расставаться с этой изящной вещицей.

И я не знаю, как далеко бы всё это зашло, но тут на сцене появилась тётушка Клара. Уверена, она с самого начала знала о цели визита — давно обо всём догадалась, отсюда и восторги, и мечтательность. Милая тётушка Клара! Она, конечно, желает мне счастья. Не удивлюсь, если нарочно оставила нас вдвоем. Ей Сергей Дмитриевич положительно нравится. Но для меня всё это как-то слишком быстро и неожиданно.

Переписка

Подмосковье, конец августа, 1913 год

Жизнь идет своим чередом. Работа увлекает меня, хотя поначалу было и тяжело. Тетушка Клара говорила, что вовсе не дело, чтобы барышня из хорошей семьи работала телефонисткой. "Ах, какое счастье, что твоя покойная матушка всего этого не видит!"

Дядя, однако, поддержал мен, ему и самому нравились новые технологии. Работа оказалась интересной. Но столько всего нужно было запомнить! В Москве уже больше трех тысяч телефонных номеров, и их число неуклонно растет! А на то, чтобы установить соединение, нам отводится всего 8 секунд. И за столь короткий промежуток времени я должна принять вызов и найти нужное абонентское гнездо, чтобы соединить людей.

Это тяжело, но только подумай, дорогой дневник, как это звучит – соединить людей! В этом кроется истинное волшебство, которое люди, лишенные воображения, называют просто – техническим прогрессом, а то и вовсе пренебрежительно – новомодными штучками.

Разумеется, я знаю принцип, по которому работает связь. Но мне нравится думать о работе так, как если бы в ней и правда была магия. Как если бы я была не просто винтиком в могучей машине прогресса, а частицей волшебства! Но довольно об этом…

Кажется, что время застыло, подобно мухе в янтаре. Москва – город патриархальный, это не Лондон и не Париж. Мировая политика вершится далеко. Коммерцией я не интересуюсь. В газетах – обсуждение мод да каких-то незначительных происшествий. Газета «Русское слово» написала о неких «лучах смерти», которые изобрел итальянец Уливи и представил британскому адмиралтейству. А в завершение журналист указал, что новое изобретение делает всякую войну немыслимой, так как взрывчатые вещества становятся опасными, прежде всего, для тех, у кого они находятся. Что ж, возможно, мы и в самом деле живем в конце истории. Порой я слышу такие разговоры, но сама в них участия не принимаю – мне не хватает уверенности в себе. К тому же, мне не хочется, чтобы к моим словам относились снисходительно, как это бывает, когда женщина пытается выразить своё мнение.

Я уверена, что настанет тот день, когда и к словам, сказанным женщиной, станут относиться серьёзно! Как знать, возможно, появятся женщины-инженеры, женщины-врачи и даже женщины-профессора! А, может, и женщина-министр – не такая уж и фантастика. Доживу ли я до того времени? Или придётся всю жизнь посвятить домашнему служению, как делали до меня многие поколения?

У семейства нашего на даче время тянется как обычно. Неспешный подъём, завтрак, прогулка, а там уж и обед. После обеда – отдых, а там чтение или прогулка – и снова ужин. По вечерам играют в карты или в лото. Удивительно, но мне не хватает общества Сергея Дмитриевича. Позволительно ли мне называть его Сергеем, раз уж мы почти помолвлены (по мнению тетушки), и он пишет мне такие трогательные письма?

Он старше меня, и кажется таким рассудительным. Но порой и я кажусь себе старше своих сверстниц. Мне решительно не о чем с ними разговаривать. А молодые люди кажутся удручающе скучными…

Удивительно, сколько в наши дни осталось условностей. Мне бы хотелось, чтобы все было проще и понятнее, чтобы можно было писать и говорить откровенно, не оглядываясь на традиции и правила.

Возможно, на этот раз всё так и будет. Я дождалась первого письма (всего две с половиною недели прошло) и сочла его очаровательным. Он пишет о своем путешествии, и это не сухой отчет, а легкие и даже не лишенные изящества путевые заметки. Прислал очаровательные открытки с видами Лондона, и теперь и меня охватила жажда странствий. Впрочем, Сергей Дмитриевич пишет, что британская столица поражает не своей красотою, но размерами , и в чем-то даже подавляет тех, кто приехал туда впервые.

А я, право, не знаю, о чем ему писать. У нас не происходит ничего интересного. Дачники все больше обсуждают "круг", где в этом году играет недурной оркестр. Ставят какие-то пьесы, за главные роли в спектаклях идет настоящая битва. Но С. о любительском театре всегда отзывался пренебрежительно, мол, "Калечится Островский, увечится Шекспир". Да и я никогда этими дачными драмами не интересовалась.

За пределами коммутатора жизнь моя сводится к поездкам в пригородном поезде (этот ежедневный ад — народ набивается в вагоны как сельди в бочку), чтению книг, неторопливым семейным разговорам да к вечернему чаю. Мои подруги разъехались, на службе я ни с кем так и не смогла завести приятельских отношений — все доброжелательны, но времени на разговоры по душам нет.

Дядя с головой погрузился в работу, на даче бывает только в выходные. Тетушка Клара, если не занята приготовлением варенья (кухарке она эту тонкую работу не доверяет), с приятельницами обсуждает бесконечные помолвки, крестины, какие-то совершенно далекие от меня события. Не стану же я рассуждать в письме об этом.

А о работе нам рассказывать строго воспрещено. Что ж, остаются лишь безопасные темы о погоде и природе. Рискну показаться глупой барышней, у которой на уме одни наряды, сентиментальные романы да синематограф. Но что поделаешь!

Москва, конец сентября 1913 год

Москва всё та же. С наступлением осени чувствуется некоторое оживление, но, впрочем, лишь относительное. Переезд на зимнюю квартиру не доставляет хлопот, ведь мы не снимаем жилье, а располагаем собственным.

Я никогда не думала, что по письмам можно составить для себя верное представление о человеке. Ведь в них часто одна пустая болтовня, а о чем-либо серьёзном и говорить не хотят. Но, кажется, сейчас всё иначе, и каждого письма я жду с нетерпением. Но никому не показываю. Мне кажется, что это было бы как будто предательством. Или того хуже ­– как будто бы я жеманная барышня, которая докладывает маменьке об ухаживаниях да о своих успехах.

У меня больше нет страха чистого листа, как это было тогда, в первый раз. Я пишу о том, что читала, о чем думала в это время. И даже переписываю те стихи, которые нашли отклик в моей душе. А с прошлым письмом отправила свой акварельный набросок, и С. (буду уж называть его так, не писать же в дневнике официальных обращений) пришел в полный восторг, что, разумеется, мне польстило.