Последняя сказка

---

Рассвет красит пики Срединного Хребта и плещет на серые скалы лазурным светом. Тусклое северное солнце медленно поднимается над горизонтом и совершенно не даёт тепла.

Идунн кутается в тёплую шаль, быстро переступая босыми ногами по деревянным половицам, остывшим за ночь. Нужно снова затопить очаг, и тогда холодное лето станет немного радостнее и теплее, думается ей. Но пока Идунн тихо, чтобы не разбудить спящих домашних, достаёт из резного сундука маленькую деревянную фигурку медведя, которую сама вытачивала долгими вечерами.

— Пусть лесной владыка хранит тебя, - шёпотом говорит она, вкладывая фигурку в руку мужа.

— Пусть духи предков охраняют вас в моё отсутствие, - также тихо отвечает ей охотник, собирающийся в дальнюю дорогу, - а ты опять босиком.

Он осторожно касается губами её макушки, целуя пушистые, пахнущие хлебом и травами пряди.

Идунн опускает глаза, понимая, что снова нарушила обещание, которое давала уже несчётное количество раз. “Беречь друг друга” - главное правило крепкой семьи, и она вновь клянётся быть осторожнее и заботиться не только о доме, но и о себе.

— Благославляю тебя, да прибудет удача с тобой, - это пожелание догоняет охотника уже на пороге, и он оборачивается, кланяясь. Напутствие старейшины семьи - крепкое слово, которое будет хранить каждого, кого коснётся.

На плечо Идунн ложится сухая рука, ободряюще сжимая. Каждый раз Акке возвращается в дом с щедрой добычей, но каждый раз когтистая лапа страха рвёт на части бедное сердце его жены, когда она смотрит ему вслед и молит всех известных ей богов о защите.

— Береги тебя Сванвейг… - тихо, чтобы не услышала мать, шепчет Идунн. Она не имеет права просить защиты у Богини, но каждый раз нарушает это правило, в тайне веря, что именно Сванвейг приносит её мужу удачу. У Идунн вообще плохо получается придерживаться правил. Но это не значит, что она готова простить этот же грех другим.

— А кто это не спит в своей кровати? - она присаживается на пятки перед сундуком, понимая, что кое-кто опять вылез из постели и наверняка также как она, босиком, прибежал провожать отца.

Из-под крышки на неё сверкают тёмные сливы глаз и раздаётся обиженный голос:

— Ты никогда не зовёшь меня, а я уже большая!

Идунн качает головой. Утренние часы - традиционно её пора, как и вечерние, но подросшая дочка не готова с этим мириться. Дети быстро взрослеют, быстро вырастают из старых правил.

— Ну, тогда, думаю, нам следует вместе затопить печь и приготовить завтрак, моя большая помощница? - Она протягивает руку, чувствуя, как за неё хватается маленькая ладошка. Каждый раз, когда она держит дочь за руку, она чувствует себя самой счастливой женщиной на свете.

— Мама, а почему ты не ешь мяса? - Жующая кусочек буженины малышка болтает ногами, пока не получает строгое замечание от бабушки.

— Я не люблю мясо, доченька, - Идунн бледно улыбается, кроша пальцами хлеб.

— Но как его можно не любить? Оно же такое вкусное? - Наивно хлопает ресницами Ката, нетерпеливо ёрзая на лавке.

— Ты вот же не любишь кашу, а я нахожу её вкусной. Каждый в праве выбирать, что ему нравится, - мать улыбается, и кивает головой в сторону двери, - Беги, тебя там уже заждались подружки.

После Идунн хлопочет по дому, а маленькая Ката убегает во двор. Мерно стучит прялка в руках старой Ёрдис, тянется нить. После из этой нити они соткут полотна и сошьют рубахи. И потянутся длинные зимние вечера, в которые подолы сарафанов и туник будут расцветать причудливыми цветами, оживать в оскалах зверей и пении птиц… Нет в их поселении умелиц лучше, чем Идунн и Ёрдис, с самого Городища приезжают к ним люди за рубахами, что приносят удачу и берегут воинов от всех бед, что дарят спокойствие их жёнам, что укрывают от сглазов и наговоров шустрых ребятишек.

Жаль только, от злых языков эти рубахи оградит не смогут.

По щекам Каты бегут злые слёзы. Ей всего семь вёсен, но она уже знает, что такое горькая обида.

— Бабушка! Бабушка!

Идунн, слыша плач дочери, откладывает в сторону свои дела. Она тихонько встаёт за стенкой, замирает, желая узнать, от чего глаза Каты потеряли счастливый блеск, что причинило боль её маленькому сердечку.

Старая Ёрдис гладит внучку по голове, стараясь утишить её горе. Ласково шепчет что-то на ушко, покачивается вместе с Катой, которая, забыв о том, что хотела рассказать по-секрету, делится громко своей бедой.

— Они говорят, что твои сказки - не правда! Они мне не верят… И говорят, что я врушка! А Оска сказала, что я всегда вру… Они злые, злые!

И новый поток слёз брызнул из глаз, щедро орошая сарафан бабушки.

— Ну, будет тебе, будет… - Ёрдис задумчиво смотрит в окно, продолжая гладить внучку по голове. Сказки… Она была бы рада рассказать ей другие, те, которые перед сном напевно передают своим детям матери из посёлка. Но других историй она не знает, чужие песни не откликаются в старом сердце. Идунн тоже не сможет рассказать дочери что-то обыденное, знакомое каждому ребёнку на улице. И чувствуя свою вину, Ёрдис хмуро качает головой. Плохая из неё выходит бабушка, немногим лучше, чем в своё время вышла мать.

В соседней комнате плотно сжимает губы Идунн, чувствуя беспомощную злость на соседок и их ребятишек. Желание пойти и устроить скандал сворачивается змеёй под сердцем, тяжестью отдаётся в дыхании, но она с трудом сдерживает себя, понимая, что это ничем не поможет.

Тем временем, успокоившись, Ката занимает себя дома. Стучит прялка, день катится к вечеру, как колесо с крутой горы. Посёлок обнимают сумерки, зажигая на небе холодные звёзды.

Малышка отправляется спать, Идунн подтыкает одеяло со всех сторон, целуя непоседу в лоб. Луна заглядывает в комнату, превращая привычные вещи в загадочные силуэты, ветка дерева за окном теперь похожа на клюку злой колдуньи, а сундуки зловеще блестят медными уголками. Ката зажмуривается, переворачивается на другой бок, с головой прячась под одеяло. Теперь ей не страшен ни один зверь, потому что она в надёжном укрытии. Детские пальчики скользят по вышитому краю, и Ката проваливается в сон. Она не знает, о чём на кухне, за плотно прикрытой дверью, разговаривают мать и бабушка.