Последняя война

Пролог

СИНОПСИС РОМАНА

МИР ПОСЛЕ ПОРАЖЕНИЯ

В недалёком будущем коалиция стран НАТО проигрывает Третью мировую войну, которую сама и развязала. Противник, оказался не тот с кем они воевали и использовав асимметричные методы, сокрушил инфраструктуру и волю к сопротивлению всех сторон конфликта, так как за время проведенное в конфронтациях друг с другом ни коалиция, ни противоборствующая сторона не обращали внимание что в мире зреет новая, доселе никогда не выходившая на свет сила сопротивляться которой нет смысла, ибо ее корни проросли очень глубоко во все сферы власти. Новый мировой порядок, основанный на тотальном контроле и «рационализации», устанавливает свою власть над руинами. Бывший Северный флот разгромлен, его базы захвачены, корабли плавают под новыми флагами. В опустевших городах, контролируемых жандармским «Корпусом стабилизации и порядка» (КСП), выживают лишь единицы.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ: «ЛАТ»

Андрей Берзиньш, позывной «Лат», — бывший морской пограничник, отслуживший 8 лет на Северном флоте. Специалист по радиоэлектронной борьбе и системам наблюдения. Он пережил унизительную капитуляцию своего корабля и теперь, как тысячи других выброшенных на свалку истории солдат, выживает в руинах прибрежного города. Его мир — это барахолка, где меняют консервы на патроны, и страх перед облавами КСП, которые составляют списки всех бывших военнослужащих для «перевоспитания» или рабского труда. После тотальной зачистки барахолки, где гибнет его знакомый старик-информатор, он понимает, что в городе его ждёт смерть или лагерь. Единственный путь — на север, в глухую тайгу.

ПЕРВОЕ УБЕЖИЩЕ И НОВАЯ ВОЙНА

В лесах Андрей, обессиленный голодом и холодом, случайно спасает от мародёров-«диких» старика по имени Семён. Тот оказывается бывшим полковником ГРУ в отставке, который создал автономное убежище. Семён не только даёт ему кров, но и становится его наставником, обучая науке выживания в новой реальности: скрытному перемещению, добыче пищи, борьбе с технологиями КСП (дронами, датчиками). Он же приоткрывает завесу: оказывается, существует разрозненное, но организованное сопротивление, которое он условно называет «другие». Их цель — не просто выжить, а сохранить знания и ядро человечности. Андрей постепенно восстанавливает силы, но мирная передышка заканчивается, когда по наводке Семёна они совершают вылазку к заброшенной базе, чтобы забрать припрятанное оборудование. Там они сталкиваются с бандой «диких», разжившейся оружием КСП, и едва уходят живыми, ранив Семёна. Это столкновение — первый звонок: лес уже не убежище, а поле боя.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРОШЛОГО. ЦЕЛЬ

Укрывшись от погони, Семён выходит на связь со своей тайной сетью, получает два шокирующих сообщения. Первое: бывший командир Андрей, капитан Волков, которого все считали погибшим, жив. Его взяли в плен и теперь перевозят на сверхсекретную плавучую тюрьму-лабораторию «Арктикус-1». Второе сообщение зашифровано и адресовано Андрей: его старый друг и сослуживец Олег («Барс») ждёт его на «Старой пристани». Андрей понимает, что его прошлое настигло. Он обязан помочь. Несмотря на травму Семёна, они выдвигаются на встречу. На «Старой пристани» Андрей находит лишь следы засады: тело незнакомца и записку от раненого Олега, который предупреждает о ловушке и сообщает, что «Якорь» (кодовое слово серьёзной беды) — это капитан Волков. Андрей едва успевает спасти Олега, спрятав его в пещере, и бежит от неизвестных преследователей (не КСП, а более загадочной и профессиональной силы), которые оставили маяк-ловушку. От Олега он получает новое направление — искать «Белый Щит».

«БЕЛЫЙ ЩИТ» И БЕЗУМНЫЙ ПЛАН

«Белый Щит» оказывается не мифом, а хорошо организованной подпольной структурой, укрывшейся в заброшенной подземной базе. Их лидер, полковник Леонов, предлагает Андрей не просто убежище, а миссию. Используя его знания и мотивацию, «Щит» планирует дерзкую операцию по спасению капитана Волкова с «Арктикуса-1». План: внедриться в числе сменного персонала на снабжающее судно «Северянка», захватить его, а затем, при швартовке к ледоколу, проникнуть на борт, найти и вывести капитана. Андрей соглашается, понимая, что это единственный шанс. Вместе с группой, куда входят суровая командир Арина, хакер Лика, специалист по взлому «Крот» и сильный «Медведь», он проходит подготовку. Однако операция с самого начала идёт не по плану. На «Северянке» их ждала засада. КСП раскрыло подлог. Завязывается бой, группа Арины, атаковавшая снаружи, несёт потери и отступает. Андрей, «Крот» и «Медведь» захвачены в плен. Их доставляют на «Арктикус-1». Не как обычных пленных, а как «живые образцы» для проекта «Единство» — программы по перековке воли через нейротехнологии.

АД «АРКТИКУСА-1» И ИГРА В ПОКОРНОСТЬ

«Арктикус» — это стерильный, высокотехнологичный ад. Пленников подвергают изощрённой психологической обработке: стиранию памяти, внушению новой, ложной картины мира. Доктор Карев (он же капитан КСП Орлов), главный идеолог процесса, предлагает Андрей «выбор»: слом и служба новому порядку или уничтожение. Андрей решает притвориться сломленным, чтобы выиграть время. Он видит других «образцов», в том числе сломленного «Медведя», и узнаёт, что капитана Волкова, оказавшегося невероятно стойким, подвергают особым, жестоким пыткам в изоляторе. Андрей вынашивает отчаянный план побега, вспоминая подсказку Семёна о старом аварийном дренажном канале. Он ворует ключ-карту и ночью пробирается к изолятору, но его выслеживает Карев. Понимая, что всё потеряно, Андрей, чтобы не быть использованным против своих, наносит себе тяжёлое ранение и в последнем усилии выводит из строя замок камеры Волкова. Выпустив на свободу обезумевшего, но не сломленного капитана, Андрей теряет сознание. На ледоколе начинается хаос.

Ржавый якорь

Книга 1: Пепел Победителей

Глава 1: Ржавый якорь

Ветер, который здесь, на севере, никогда по-настоящему не затихал, теперь приносил с собой не свежесть ледяного моря, а терпкий, въедливый запах тотального конца. Запах, в котором смешались гарь от месяцев тлеющих пожаров, сладковатая вонь неубранных тел под завалами и кислый душок разложения всего, что когда-то называлось цивилизацией. Андрей Берзиньш, восемь лет носивший на флоте позывной «Лат», шёл по проспекту, который в прошлой жизни носил гордое имя Победы. Теперь это был просто растянувшийся на километры памятник глупости и тщеславию. Памятник из раскрошенного гранита, вывернутой арматуры и битого стекла, сверкающего на солнце, как слезы гиганта.

Его походка, несмотря на истощение и рваную, пропитанную солью и потом штормовку, всё ещё выдавала моряка. Не парадную выправку, а особую, раскачивающуюся устойчивость, будто под ногами всё ещё палуба, а не рухнувшие перекрытия и осыпающийся асфальт. Северный флот, восемь лет службы на СКР «Громкий» пограничных сил, вколотил в него это чувство баланса. И чувство приближающейся бури. Последнюю бурю он, как и все, просчитал. Она пришла не с моря, её не показывали радары «Громкого». Она родилась в тиши кабинетов, где на экранах жужжали бестелесные мухи беспилотников, а на картах передвигали флажки, забыв, что за каждым из них — живые люди, которых посылают на смерть.

Войну, что позже в новых учебниках истории назовут «Третьей мировой» или, с издевательской прямотой, «Коррекцией геополитической карты», начали они. Украина, загнанная в угол и обнадёженная туманными гарантиями, нанесла первый удар. НАТО, связанное бумагами и высокомерной уверенностью в своём технологическом превосходстве, втянулось. Играли в блицкриг. Расчёт был на скорость, на то, что противник не успеет мобилизоваться, дрогнет под ударами высокоточного оружия. Противник не дрогнул. Он сделал шаг назад, позволил клещам альянса войти глубоко на свою территорию, а затем хлопнул капканом. Не на поле боя. Над полем боя. Первым умер космос — спутники связи, навигации, разведки превратились в облака мусора. Затем умерла логистика — умные ракеты находили и жгли склады, электростанции, узлы связи по всему миру, от Сан-Франциско до Кракова. Потом умерли деньги — глобальные финансовые системы рухнули за считанные часы. И наконец, умерла воля. Воля тех, кто отдавал приказы, сидя в безопасных бункерах за океаном. Когда пришлось бывать кровью и железом, а не байтами и кредитами, её не нашлось.

Андрей помнил последний день на «Громком». Не день — ночь. Тревога была не учебной. Над Кольским заливом повисла неестественная тишина, а потом небо прочертили не трассы ракет, а лучи — ослепительные, режущие, будто сам ад включил прожекторы. И всё умерло. Электроника, связь, двигатели. Гордый сторожевик, способный месяц автономно бороздить северные моря, превратился в беспомощную железяку, болтающуюся на волнах. Капитан Волков, его «Батя», человек из стали и ветра, в последний раз вышел на мостик, посмотрел на своё парализованное судно, на растерянные лица экипажа и отдал последний приказ: «Личному составу — приготовиться к… сдаче корабля. Сохранить жизни. Это приказ». Потом он заперся у себя в каюте. Звук единственного выстрела прозвучал громче, чем вся канонада последних недель. На следующий день на борт поднялись не враги в чужих мундирах. Поднялись свои. С новыми нашивками, но знакомыми лицами. С приказом о «переподчинении в связи с изменением государственных приоритетов». Оружие сложили на пирсе. Экипаж погрузили в «вахтовки» и увезли в неизвестность. Андрею, как и ещё нескольким десяткам человек, удалось сойти на берег в суматохе и раствориться в наступающем хаосе. С тех пор он был мёртв для мира. А мир — для него.

Он остановился, опираясь на обломок гранитной колонны. Левая лопатка горела огнём — память о том шторме в Баренцевом море, когда его швырнуло о стальную переборку. Он потёр больное место, и пальцы наткнулись на твёрдый предмет под тканью. Жетон. Не тот, флотский, с позывным «Лат». Тот он, зажав в кулаке, бросил в воды залива перед капитуляцией — чтобы не достался чужим. Этот был старше, простой, с выбитым номером и якорем. Память об отце, таком же морском волке, только советской закалки. Последняя нить, связывающая его с какой-то реальностью, помимо выживания.

Он оглядел проспект. Руины были не живописными, не эпическими. Они были убогими. Грязными. Обезличенными. Как будто не война прошла, а гигантский, равнодушный вандал прошёлся, ломая всё подряд. Фасады зданий, некогда облицованные модным камнем, теперь походили на прокажённые, покрытые сажей и граффити нового образца — не подростковыми тегами, а угловатыми, стилизованными символами новой власти: тот самый двуглавый орёл, сжимающий шестерёнку и меч, и аббревиатуры «КСП» или «ЕСП» (Единая Служба Порядка). Безмолвие. Это било по нервам сильнее любого грохота. Ни гула машин, ни далёкой музыки, даже собачьего лая. Только свист ветра в каменных декорациях. И этот запах. Всепроникающий запах конца.

Цель у него была — портовая барахолка. Последнее место в городе, где ещё теплилась стихийная, серая, опасная жизнь. Где меняли то, что осталось от старого мира, на то, что позволяло протянуть в мире новом. В его рюкзаке болтались две банки тушёнки «Армия России» (ирония судьбы), выменянные на последние приличные шерстяные носки, и моток медной проволоки, снятый им с какой-то разграбленной трансформаторной будки. Надеялся выторговать соль, может, кусок мыла. А ещё — информацию. Слухи были валютой дороже патронов.

Портовый базар

Путь от промзоны к порту занимал около часа быстрым шагом по прямой. Андрей Берзиньш растянул его на три, двигаясь по лабиринту задних дворов, пустырей и полуразрушенных галерей между цехами. Он не просто шёл — он отслеживал, запоминал, анализировал. Старая флотская привычка: любая территория есть театр военных действий, а значит, требует изучения. Вот завал из плит, удобный для засады. Вот глухая стена, от которой не отскочишь. Вот дренажная канава, ведущая к морю — потенциальный путь скрытного отхода. Его мозг, отточенный на тактических картах и прокладке курсов, автоматически наносил на ментальную карту точки риска и возможности.

Он вышел на набережную, вернее, на то, что от неё осталось. Когда-то здесь кипела жизнь: грузили лесовозы, швартовались рыболовные сейнеры, пахло соляркой, рыбой и деньгами. Теперь перед ним расстилалась мертвая панорама. Полузатопленные остовы судов ржавыми скелетами торчали из нефтяной плёнки, покрывавшей воду. Гигантские портовые краны замерли в неестественных, скорченных позах, как исполины, поражённые молнией. Воздух пах теперь только ржавчиной, гнилью и едкой химической горечью.

Но жизнь, упрямая и неприглядная, цеплялась даже сюда. Не на воде, а у её края. Там, где ещё сохранились причальные стенки, стояли десятки лодок, плотов, самодельных понтонов. Это был плавучий посёлок отчаявшихся — тех, кому не нашлось места в рухнувших на суше многоэтажках. Дымки от костров поднимались над этими утлыми жилищами, крики детей и лай собак смешивались с плеском воды. Это была одна форма выживания — пассивная, надеющаяся на удачу и подачки с проходящих судов КСП.

Андрея интересовало другое. В двухстах метрах, у гигантского ангара для ремонта контейнеров, кипела жизнь иного рода. Активная, жадная, опасная. Портовый базар, или «Толкучка», как его называли вполголоса.

Даже на подходах к нему ощущалось напряжение. С крыш соседних складов за ним наблюдали. Не просто так — с винтовками. Это была внутренняя стража рынка, «авторитеты», собиравшая дань за безопасность (иллюзорную) и право торговать. Андрей замедлил шаг, давая им себя рассмотреть. Показать, что он один, невооружённый (по крайней мере, открыто) и пришёл с миром. Один из часовых, человек в камуфляжной куртке и с обрезом в руках, лениво махнул ему рукой: проходи.

Шум и смрад обрушились на него, как физическая стена, когда он переступил через распахнутую, покорёженную воротину ангара. Гул сотен голосов, сливавшихся в нечленоразделенный рёв, ударил по ушам. Запахи — сложный, густой коктейль из жареной на раскалённых листах железа рыбы, перегорелого масла, человеческого пота, нестиранной одежды, экскрементов из углов, где были устроены «отхожие места», и сладковатого дыма от костров, на которых что-то варили в вёдрах. Свет, пробивавшийся сквозь разбитую стеклянную крышу и от чадящих керосиновых ламп, был жёлтым, мутным, сгущающим тени.

Ангар представлял собой настоящий муравейник, разделённый на стихийные «улицы» и «кварталы».

«Продовольственный ряд» — самый длинный. Здесь на ящиках, разложенных тряпках, даже просто на земле лежало то, что выдавалось за еду. Андрей, привыкший к строгим флотским нормативам хранения провизии, с трудом сдерживал отвращение. Сомнительного вида вяленая рыба, покрытая липким налётом. Банки с консервами, этикетки на которых были содраны или заклеены новыми, с кривыми надписями «Говядина, 2027», «Каша с мясом». Мешки с зерном, от которого шёл мучнистый запах затхлости. Жидкая, серая «сметана» в пластиковых вёдрах. Но люди толпились здесь, торговались, меняли. Меняли на что? На другую еду? Редко. Чаще — на вещи.

«Вещевой и технический ряд» располагался напротив. Здесь царил хаос из уцелевших обломков цивилизации. Горы одежды, чаще всего рваной и грязной, но иногда мелькали и относительно целые вещи — кожаные куртки, тёплые ботинки. Сваленные в кучи провода, аккумуляторы от машин, разобранная бытовая техника. Отдельно, под особым присмотром, лежали предметы роскоши прошлого мира: наручные часы, зажигалки, флаконы от духов, украшения. Они не имели практической ценности, но были валютой для тех, кто цеплялся за призраки статуса. Андрей видел бледного, хорошо одетого мужчину, который отчаянно торговался за серебряную портсигар, предлагая за неё полмешка картошки. Ему отказывали.

Но истинное сердце рынка, его святая святых, располагалось в самом дальнем конце ангара, в естественном полумраке под галереей. «Оружейный ряд». Здесь не было криков. Здесь говорили шёпотом. На столах, за которыми сидели люди с пустыми, ничего не выражающими глазами, лежало железо. В основном — кустарное. «Обрезы» охотничьих ружей с примотанными изолентой прикладами, самодельные пистолеты-однострелы, ножи и топоры всех видов и размеров. Но было и кое-что посерьёзнее: несколько автоматов Калашникова старого образца, пистолеты Макарова, ТТ, даже одна снайперская винтовка СВД, разобранная и завёрнутая в тряпки. Боеприпасы к этому богатству лежали отдельно, в деревянных ящиках, и каждый патрон пересчитывался. Стоимость была астрономической. За одну коробку патронов 7.62 можно было купить месяц относительного спокойствия с едой. Андрей провёл взглядом по лицам торговцев. Это были не бандиты. Вернее, не только бандиты. Это были бывшие военные, милиционеры, охранники — те, кто сохранил доступ к оружейным складам в хаосе и сделал из этого бизнес. Их охраняли суровые молодые люди с каменными лицами, руки которых лежали на рукоятях пистолетов за поясом.

Призраки Северного флота

Ночь застала Андрея в его временном укрытии — полуразрушенной котельной на окраине промзоны. Своим домом это назвать было нельзя. Это была нора. Но здесь был кирпич, который медленно отдавал накопленное за день тепло, и относительно целая крыша, спасавшая от дождя и снега. А главное — обзор. Из выбитого окна второго этажа он видели подступы к зданию и отрезок дороги, ведущей к порту.

Он развёл маленький, почти бездымный костёрок из щепок в старой железной бочке, поставил на неё походный котелок с талым снегом. Бросил внутрь щепотку драгоценной соли и нарезал кусками треть банки тушёнки. Аромат, знакомый до боли, разнёсся по помещению, смешавшись с запахом сырости и плесени. Этот запах — тушёнки, дыма и металла — был запахом его службы. Запахом Северного флота.

Пока варилась похлёбка, Андрей достал из потайного кармана на груди свой жетон и второй предмет — маленькую, потёртую фотографию. На ней — он, молодой, с безусой улыбкой, в бескозырке с надписью «Северный флот», обнявшись с двумя такими же молодыми ребятами на фоне серого борта сторожевика. Снимок был сделан в тот день, когда они получили свои позывные. Он — «Лат». Латыш? Нет, слишком просто. Командир шутливо расшифровал: «Ледовый Атлет». Прилипло.

Где они сейчас? Олег, позывной «Барс», рыжий здоровяк с Урала? Ваня, «Грач», вечный балагур из Воронежа? Погибли в первые часы того страшного дня, когда небо над базой заполонили не наши самолёты, а что-то стремительное, бесшумное и смертоносное? Или выжили, чтобы теперь, как и он, прятаться по развалинам, глотая слепую ярость и страх?

Андрей закрыл глаза, и память, которую он пытался держать на замке, хлынула наружу.

Кольский залив. Сторожевой корабль «Громкий». Ночь. Тревога. Не учебная. Настоящая. Бегу по палубе, уже не чувствуя ледяного ветра. В ушах — нестройный гул сирен с других кораблей, крики команд. На мостике — капитан, бледный, смотрит не на море, а в небо. «Воздушные цели! Много! Неопознанные!»

Потом — свет. Ослепительные, режущие глаза полосы, будто кто-то на небе включил гигантские прожекторы. И тишина. Связь умерла мгновенно. Электроника на мостике захлебнулась и погасла. Корабль, гордая боевая единица, превратился в беспомощную железяку, болтающуюся на волнах.

А потом пришли они. Не вражеские корабли. Наши. С материка. С приказами о капитуляции. О сдаче оружия. О «временной передаче под юрисдикцию объединённого командования». Капитан стрелялся у себя в каюте. Оружие сложили на пирсе. А людей… людей построили и погрузили в «вахтовки». Никто не кричал «Предатели!». Все были в шоке. Восемь лет готовились защищать рубежи. А рубежи испарились за одну ночь.

Андрей открыл глаза, резко вдохнув. Кострец шипел, вода выкипала. Он снял котелок, автоматом проверив, не светится ли он в инфракрасном диапазоне — старая привычка. Съел похлёбку, почти не чувствуя вкуса. Пища была лишь топливом.

Предупреждение Якова висело над ним дамокловым мечом. Списки. Его имя наверняка уже было в каком-нибудь архиве. Морской пограничник, капитан-лейтенант, специалист по радиоэлектронной борьбе и системам наблюдения. Для новых хозяев он был не просто потенциальным бунтовщиком. Он был носителем знаний. Знаний, которые могли либо служить им, либо быть уничтоженными вместе с ним.

Он потушил огонь, засыпав его пеплом. Темнота поглотила котельную. Только слабый свет звёзд, пробивающийся сквозь дыры в кровле, выхватывал очертания труб и механизмов. В тишине он услышал тот самый гул. Снова. Но теперь это был не один двигатель. Это была колонна.

Андрей подполз к окну, стараясь не выдать своего присутствия.

По дороге, в сторону порта, двигались три БТРа КСП, а за ними — несколько грузовиков с тентом. В свете фар, пробивающих снежную крупу, он увидел фигуры в одинаковых тёмных зимних комбинезонах с нарукавными повязками. Они шли строем, чётко, без суеты. Профессионалы. У одного в руках был тот самый прибор, о котором говорил Яков — похожий на планшет с увеличенной антенной.

Они окружали барахолку. Не было ни выстрелов, ни криков. Были короткие, отрывистые команды, передаваемые по рации, и методичное, быстрое прочесывание ангара. Через несколько минут из ворот начали выводить людей. Связанных по двое, с мешками на головах. Их грузили в грузовики.

Андрей сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он узнал некоторых по силуэтам. Торговца оружием с левого ряда. Двух женщин, что меняли бинты. Якова… Худую, скрюченную фигуру старика волокли под руки. Он не сопротивлялся.

Грузовики, заполненные живым товаром, тронулись, сопровождаемые бронёй. Гул моторов постепенно стих, растворившись в завывании ветра. На месте барахолки остались лишь потухшие костры и смятый хлам. Портовый базар, последний островок стихийной жизни, перестал существовать.

Андрей отполз от окна, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене. Страх, холодный и липкий, сковал его. Это была демонстрация силы. Беспощадной, эффективной, высокотехнологичной. Они не просто устанавливали порядок. Они выжигали саму возможность инаковости.

Лесной закон

Две недели пути превратили Андрей в тень. Голод, холод и постоянное напряжение оттачивали его до состояния живого нерва. Он двигался только ночью, используя старые навыки маскировки и навигации по звёздам и мху. Днём спал в укрытиях: в заброшенных лесных избушках, в оврагах, заваленных буреломом. Он избегал дорог, сёл, любых признаков человеческого присутствия. После портовой облавы он доверял только безмолвию леса.

Но лес не был безмолвным. Он был полон звуков, и Андрей учился их читать заново. Треск ветки — зверь или человек? Отдалённый лай — собаки из деревни или одичавшей своры? Дымок вдали — случайный костёр путника или пост КСП?

Провизия кончилась быстро. Он ел то, что находил: замёрзшую бруснику под снегом, кору молодых сосен, однажды поймал и съел сырым ежа, поборов отвращение. Вода была из снега и ручьёв. Силы таяли. Он понимал, что скоро вынужден будет пойти на риск — приблизиться к населённому пункту, может, даже к одиночному хутору.

На шестнадцатую ночь пути он наткнулся на следы. Не звериные. Следы снегоступов, и довольно свежие. Это был не один человек. Двое, трое. Они шли не по дороге, а напрямик, через чащу, петляя, но в целом держась того же направления — на северо-восток. Андрей насторожился. Охотники? Беглецы, как он? Или дозор КСП, вышедший на патрулирование вглубь леса?

Он решил проследить, соблюдая максимальную дистанцию. Его опыт следопыта был невелик, но противники, судя по следам, не особенно скрывались. Они шли уверенно, будто знали, куда идут.

Через несколько километров следы привели к узкой, замерзшей речушке. На противоположном берегу, среди высоких елей, виднелся слабый, почти неуловимый свет. Не открытый огонь, а приглушённый, будто от керосиновой лампы в окне, завешенном мешковиной.

Андрей залёг в сугробе, наблюдая. Это было жильё. Возможно, охотничья заимка. Тот, кто здесь жил, явно не афишировал своего присутствия. Значит, не с КСП. Но это не означало безопасности.

Он ползком, используя каждый бугорок и куст, обошёл дом по дуге. Постройка была старая, бревенчатая, с приземистой крышей, почти сливающейся со склоном. Ни забора, ни собаки. Только следы, ведущие ко входу, и тонкая струйка дыма из трубы.

Андрей замер в двадцати метрах, за стволом огромной кедровой сосны. Что делать? Постучаться? Рискнуть быть принятым за врага, за лазутчика новой власти? Или уйти, так и не узнав, кто здесь? Но силы были на исходе. Следующего такого шанса может не быть.

Решение пришло само. Дверь скрипнула и открылась. На порог вышел человек. Высокий, широкоплечий, в тулупе и ушанке. В руках он держал ведро. Он огляделся по сторонам — быстрый, профессиональный взгляд — и направился к прорубной полынье у берега.

И в этот момент Андрей увидел второе. Из-за угла дома вышла ещё одна фигура. Поменьше, в камуфляжной парке с оторванными шевронами. В руках — карабин, и ствол был направлен не в сторону леса, а в спину человека с ведром. Это была засада.

Андрей не успел даже осознать это, как прозвучала команда:

— Не двигаться! Руки за голову!

Человек с ведром замер, затем медленно поднял руки. Из-за деревьев вышли ещё двое. Все трое — молодые, с измождёнными, озлобленными лицами. Их одежда была сборной: военные фрагменты, гражданская зимняя. Мародёры. «Дикие», как их уже называли. Те, кто выжил, отвергнув все законы, как старые, так и новые.

— Ну что, дед, — один из них, щуплый, с прыщавым лицом, подошёл и выбил ногой ведро из рук хозяина. — Говори, что в избе ценного есть. А то сам понимаешь… времена какие.

— Есть немного еды, — спокойно, без тени страха в голосе, ответил хозяин. Голос был низким, глуховатым. — Берите и уходите.

— О, как благородно! — засмеялся второй, здоровенный детина с обмороженными щеками. — Мы всё сами посмотрим. А тебя… тебя, старик, мы, пожалуй, на деревце вздёрнем. Чтобы другим неповадно было прятаться от нового мира.

Они уже собирались толкнуть старика в сторону дома, когда Андрей принял решение. Рассудок кричал, что это не его дело, что он сольётся с лесом и уйдёт. Но что-то внутри, та самая кость, что не позволяла когда-то спустить флаг, дрогнула.

Он не был героем. Но он был солдатом. А солдату противно видеть, как трое падалей издеваются над одним.

Андрей бесшумно поднялся. В руке у него был нож — длинное, узкое лезвие, отточенное до бритвенной остроты. Он вышел из-за дерева, сделав три быстрых, бесшумных шага по снегу.

— Эй, — тихо сказал он.

Щуплый обернулся первым. Его глаза расширились от удивления. Андрей не стал разговаривать. Он действовал так, как учили в рукопашной: быстро, жёстко, на поражение. Удар кулаком в кадык, лишающий воздуха и голоса. Одновременно нож — короткий, точный тычок под ребро второму, здоровяку. Тот ахнул, захрипел и рухнул на снег.