Посреди дождя

Дождь барабанил по камням уже третьи сутки. Серое небо опустилось так низко, что зубцы западной башни тонули в мокрых лохмотьях облаков, и казалось, будто замок плавится, стекает вниз, в пропасть, вместе с потоками воды.

Человек сидел на корточках в бывшем караульном помещении. Крыша здесь давно провалилась, но угол, где стоял камин, еще держался. Камин, конечно, давно остыл. Человек сидел, привалившись спиной к холодному камню, и смотрел, как вода капает с его спутанных волос прямо на колени.

Он не помнил, как его зовут. Вернее, помнил, но имя казалось теперь чужим, приросшим к той, прежней жизни, где были шелка и горячий воск свечей, где вино искрилось в кубках, а женщины смеялись так, что эхо летело под своды большого зала. Сейчас вместо смеха было только «кап-кап-кап» и завывание ветра в пустых окнах.

Он поднялся. Движения давались тяжело, суставы ныли от сырости. Тряпки, в которые он был одет — бывший когда-то роскошным плащ, — противно липли к телу. Он побрел дальше.

В большом зале было темно, хоть глаз выколи. Человек знал здесь каждый камень, каждую трещину. Вот здесь, слева, стоял длинный стол. Теперь от него осталась только груда гнилых досок, похожая на скелет какого-то допотопного чудовища. На возвышении, где когда-то стояло его кресло, теперь рос мох. Ярко-зеленый, наглый, он жадно тянулся к сочащейся из щелей в стенах влаге.

Человек провел рукой по стене. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый дикий камень. Камень этот, как и сам замок, казался вечным. Но он ошибался. Вечного ничего нет. Вон там, в углу, зиял пролом, и сквозь него было видно, как хлещет ливень по плитам внутреннего двора.

Он прошел через пролом. Двор зарос чертополохом и крапивой. Мокрые листья хлестали его по ногам, оставляя на коже холодные мокрые следы. Посреди двора стоял каменный колодец. Человек подошел, заглянул внутрь. Чернота. Только глухой стук капель где-то далеко-далеко внизу. Воды там не было. Колодец был пуст, как и всё вокруг.

Раньше, в детстве, ему казалось, что этот замок — целый мир. Неприступный, надежный. Мать говорила: «Стены защитят тебя от любой беды». Мать давно умерла. Беда же оказалась не снаружи, а внутри. Она пришла не с осадой и мечами, а с тишиной, пустотой и этим бесконечным дождем.

Он поднялся по винтовой лестнице в жилую башню. Ступени были стерты миллионами шагов его предков, скользкие от воды. Наверху, в его личных покоях, еще оставалось что-то похожее на крышу. Он толкнул рассохшуюся дверь.

Здесь пахло плесенью и мышами. Огромная кровать, на которой он был зачат и на которой умер его отец, превратилась в рассадник грибка. Резные столбики почернели. На полу валялась детская игрушка — деревянный меч, расколовшийся от сырости пополам.

Человек подошел к узкому окну-бойнице. Стекол не было уже лет сто. Ветер со свистом врывался внутрь, бросая в лицо пригоршни ледяной водяной пыли. Он смотрел вниз, на дорогу.

Дорога, что вела к замку, давно заросла. Она поднималась из долины, петляла по склону, но у подножия холма обрывалась в никуда. Мост через пропасть рухнул десять лет назад. Человек сам слышал тот страшный грохот в ночи. Наверное, тогда можно было уйти, пока мост еще стоял. Но он думал, что замок починят. Что придут люди. Что сказка про рыцаря и его твердыню продлится вечно.

Никто не пришел. Сказок не бывает.

Он смотрел на серую пелену дождя, на серые камни, на серое небо. Где-то там, за этим месивом, лежал мир. Живой, настоящий. Но пропасть была слишком широка, а сил, чтобы построить новый мост из этих мокрых, скользких камней, у него не осталось.

Выход был. Всегда есть выход. Можно просто шагнуть в эту бойницу. Но он не хотел дарить дождю такой радости.

Он отошел от окна и снова сел на пол, прямо в лужу, привалившись спиной к стене, у которой когда-то стояла его колыбель.

Дождь все лил. Вечерело. Мрак медленно выползал из углов, заполняя комнату, замок, весь его мир. Человек закрыл глаза. Ничего не изменится. Этот ливень не кончится никогда. Жизнь — это просто хождение по кругу в разрушенных стенах под холодным дождем. И выхода нет. Потому что выхода не было уже тогда, когда он впервые поверил, что стены защитят.
Человек очнулся от того, что перестал слышать дождь.

Тишина была чужой, звенящей. Он открыл глаза — тот же серый полусвет, та же сырость. Дождь не кончился. Просто слух привык, отключился, устав выцеплять этот монотонный шум из пустоты.

Он не знал, сколько просидел здесь, у стены. Может, час. Может, сутки. В замке время текло иначе, тяжело, как смола.

Человек поднялся. Тело затекло, одежда стала еще холоднее. Он побрел дальше, потому что больше некуда было идти. Ноги сами понесли его вниз, в подвалы.

Там было темнее, чем в шахте. Он шел на ощупь, проводя рукой по скользким от плесени стенам. Где-то капало. Где-то шуршало — может, крысы, может, камни осыпались. В детстве он боялся спускаться сюда. Отец смеялся: «Рыцарь ничего не боится». Отец был дурак.

В самом низу, в круглой камере, когда-то держали колодников. Теперь решетки проржавели и висели на одной петле, открывая черные зевы камер. Человек заглянул в одну.

Там, в углу, на куче прелой соломы, лежал скелет.

Кости были старые, желтые, в истлевших лохмотьях. Человек долго смотрел на него. Интересно, кто это был? Вор? Убийца? Или просто тот, кто не угодил его прадеду? А может, это один из тех, кто строил этот замок. Кого замуровали в стены заживо, чтобы крепость стояла вечно.

Крепость стояла. А он лежал.

Человек вдруг почувствовал странную, липкую зависть к этому скелету. Тот уже всё решил. Ему не холодно, не мокро, не страшно. Ему не надо больше ходить по этим проклятым коридорам.

— Счастливый, — прохрипел человек.

Голос прозвучал так неожиданно, что он вздрогнул. Он не разговаривал уже... он не помнил, когда разговаривал в последний раз. С кем? Здесь не с кем говорить.

Он отошел от камеры и побрел дальше, в самый конец подвала. Там была дверь. Маленькая, окованная почерневшим железом. Он толкнул ее — она не поддалась. Тогда он навалился плечом, раз, другой. Петли взвизгнули, и дверь открылась.