⌘ Повар-попаданка. (не) любимая жена дракона ⌘

Глава 1.1

Звонкая, унизительная пощечина вырывает меня из вязкой темноты.

— Хватит притворяться, Линель! Поднимайся!

Голос — как удар кнута. Глубокий, властный, рокочущий.

Линель? Кто это?

Я распахиваю глаза, и первая мысль — «потолок не тот». Вместо привычной белой штукатурки моей кухни или мягкого света банкетного зала — низкие, влажные от сырости каменные своды.

Где я?

Последнее, что помню — жар печей, запах миндального бисквита, который я готовила для молодоженов и резкую, пронзившую виски боль.

Переработала. Упала.

Неужели, это… больница?

Но почему тогда так сильно пахнет сырой землей, а не спиртом и какими-нибудь медикаментами?
Да и я лежу не на кровати, а на ледяных камнях.

Больше всего это место похоже на подвал. Только не на тот, где у меня хранится вино и овощи, а на тот, что показывают в фильмах про Средневековье.

Единственный факел в ржавом креплении бросает на стены уродливые, пляшущие тени.

Щека горит огнем. Я медленно сажусь, касаясь своего лица и вижу перед собой его…

Мужчина — просто скала. Огромный, выше меня на две головы, даже если я встану в полный рост. На нем черная, идеально сидящая военная форма, перетянутая широким поясом, и высокие сапоги.

Черные, как смоль, волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и лицо, словно высеченное из мрамора.

Красивый. Даже дьявольски красивый…. можно было бы так сказать, если бы не его злые глаза цвета грозовой тучи, которые смотрят на меня с ледяным презрением.

Он отступает от меня на шаг и стряхивает руку, будто коснулся чего-то гадкого и противного.

В этот момент я понимаю, что это он меня ударил.

Эта мысль не просто царапает — она взрывается изнутри ледяной яростью.

Мне сорок семь лет, я, Елизавета Андреевна, шеф-повар и совладелица небольшого, но пользующего популярностью ресторанчика русской кухни. Я — женщина, прошедшая через предательство любимого человека, развод и бесконечные суды. Я давно забыла, каково это — когда на тебя поднимают руку.

— Вы что себе позволяете? — голос, сорвавшийся с моих губ, странный. Высокий, дрожащий. Будто бы не мой.

Я пытаюсь подняться, опираясь на влажную стену. Ноги подкашиваются. Тело будто чужое. Легкое, как пушинка, и невыносимо слабое.

Мои руки, на которые я краем глаза обращаю внимание, тонкие, с прозрачной кожей. Тогда как мои — сильные, с шершавыми ладонями и парой старых ожогов.

Но самое страшное…

Голод.

Господи, какой голод!

Он скручивает желудок тисками, это не просто "пустота" — это всепоглощающая, дикая, мучительная боль, словно меня не кормили... по меньшей мере неделю.

— Что это за место? — я все-таки заставляю тело выпрямиться и смотрю прямо в ледяные глаза мужчины. — Это вы меня сюда притащили? Где моя кухня? У меня сейчас должен быть банкет.

От моих слов лицо мужчины-скалы искажает ярость, он делает шаг ко мне.

— Банкет? Кухня? — угрожающе рычит он.

Я невольно отшатываюсь. От него веет холодом и опасностью.

— Что за чушь ты несешь, Линель?!

— Ох, Эрхард, дорогой, похоже эта дрянь решила сменить тактику и теперь изображает из себя дурочку. Наверно, думает, что если прикинуться сумасшедшей, то ты ее пожалеешь. А, может, даже отпустишь, — раздается неподалеку противный, женский хохоток.

Я перевожу взгляд и замечаю за спиной мужчины-скалы женщину. Молоденькую, лет двадцати, не больше. И… до одури вульгарную.

Ее платье ярко-алого цвета, кажется, вот-вот лопнет на непомерно пышной груди, а декольте такое глубокое, что глядя на него я невольно морщусь. Белокурые кудри женщины падают ей на плечи, а лицо густо накрашено.

Ее ярко-красные губы скривлены в насмешливой ухмылке, а в наглых глазах плещется торжество. Она смотрит на меня, как на таракана, которого собирается прихлопнуть.

— Можешь притворяться сколько влезет! — резко выплевывает она и делает шаг ко мне. Ее приторный, удушающий парфюм бьет в нос. — Но с нами это не пройдет! Живо, подписывай бумаги!

Мой желудок сводит судорога, но на этот раз не от голода.

Я не знаю что это за место и как я здесь оказалась, но я, кажется, я попала в очень серьезные неприятности.

— Советую сделать как говорит Сабина, — снова доносится до меня грозный рокот мужчины, — Я уже начинаю терять терпение…

Глава 1.2

— Бумаги? — мой голос все еще кажется странным, он неожиданно дрожит, но в нем уже проскальзывает свойственный мне металл. — О чем вы говорите вообще? Я не знаю ни про какие бумаги. Я не знаю, кто вы. И я хочу есть!

Я обтираю влажные ладони, но… вместо привычного поварского кителя с передником они нащупывают рваную ночную рубашку, насквозь пропитавшуюся сыростью.

— Ты только посмотри, милый! — Сабина заливается мерзким, дребезжащим смешком, прижимаясь к руке Эрхарда, как липкий банный лист. — Теперь она делает вид, что не узнает собственного мужа! Это что-то новенькое, Линель.

Мужа?

У меня внутри все обрывается, а потом вспыхивает ледяной злостью.

Мужа.

У меня был только один муж.

Костя, мерзавец, который сначала клялся в вечной любви, а потом притащил в нашу же постель какую-то вертихвостку-студентку. Который, когда я, раздавленная, подала на развод, пытался через суд отжать наш с подругой ресторанчик!

Тот самый, в успех которого он никогда не верил, называл это никому ненужными "бабскими глупостями" и требовал все бросить и варить борщ, пока я вкладывала в дело, которым горела, свои кровно заработанные деньги!

Вот только когда эти "бабские глупости" стали приносить деньги и окружающее уважение, Костя превратился в ревнивого, мелочного тирана, заявившего, что после развода мое дело должно принадлежать ему!

У меня аж зубы сводит от воспоминаний.

Я этого козла еле вышвырнула из своей жизни, он мне столько крови выпил, что хватило бы на десятерых.

И с тех пор — все. Табу.

Никаких серьезных отношений, не говоря уже о браке.

И теперь эта накрашенная девка говорит, что вот эта ледяная скала — мой муж?

— Да вы что, сбрендили?! — вырывается у меня.

Я, должно быть, говорю это слишком громко.

Или, может, в моем взгляде слишком много моего привычного сорока семилетнего вызова, а не страха запуганной «Линель», кем они меня считают.

Так или иначе, но это, похоже, окончательно выводит Эрхарда из себя.

Он молниеносно оказывается рядом.

Я не успеваю даже пискнуть.

Огромная, горячая рука хватает меня за горло.

Пальцы не сжимаются — пока, — твердая ладонь просто держит меня, запрокидывая голову и заставляя приподняться на на цыпочки. После чего, он впечатывает меня затылком в сырой камень.

Дыхание перехватывает. Я вцепляюсь ногтями в его запястье — бесполезно, все равно что царапать гранит.

Факел бросает блики на его лицо, и я вижу, как в глубине его грозовых глаз вспыхивает что-то по-настоящему страшное.

— Ты выбрала не лучшую идею испытывать мое терпение, — рычит он, и от этого низкого звука, кажется, вибрируют камни. Его лицо близко. Слишком близко. Я чувствую исходящий от него морозный запах, запах опасности и власти. — Ты сама же делаешь себе только хуже.

У меня внутри все переворачивается.

Он не мой бывший, который мог только вопить и подавать иски в суд.

Угрозы этого Эрхарда настоящие.

— Подпиши бумаги. И все кончится, — повторяет он, и его большой палец чуть давит на середину шеи.

Я чувствую, что его слова «все кончится» — это не про развод. Это про мою жизнь.

— Я. Не. Знаю. О чем. Вы. Говорите. — хриплю я, выдавливая слова сквозь стальные пальцы. — Я не Линель!

— Эрхард, милый, не испачкай руки об эту дрянь! — тянет сзади Сабина, и в ее голосе слышится откровенное нетерпение. — Она просто тянет время! Может, ей напомнить, что если она не подпишет Дарственную сегодня, то завтра ей будет гораздо, гораздо больнее?

Глаза Эдргарда темнеют.

Он не смотрит на Сабину.

Он смотрит только на меня.

И его пальцы начинают сжиматься.

Медленно. Неотвратимо.

— Последний раз. Подписывай.

— Подожди, Эрхард... — вдруг тянет Сабина откуда-то со стороны, и в ее голосе звенят новые, задумчивые нотки. — А что, если она не притворяется? Что, если она и правда свихнулась от голода?

Хватка на моем горле ослабевает.

Ненамного, но ровно настолько, чтобы я смогла судорожно, рвано вдохнуть.

Сладкий, сырой воздух обжигает легкие.

Эрхард замирает. Я вижу, как в его грозовых глазах мелькает тень.

Он обдумывает эту дикую мысль.

— Ты же понимаешь, что это значит, — его голос становится глуше. Он явно обращается не ко мне, а к Сабине.

Что? Что это значит? Явно же ничего хорошего.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток.

На вульгарном лице Сабины расцветает такая хищная, такая радостная улыбка, что мне становится жутко.

— О, да, милый, — мурлычет она, подходя ближе и обвивая его свободную руку. — Это значит, что остается только один вариант. Тот самый, который я предлагала тебе еще в первый же день после вашей... свадьбы.

Эрхард смотрит на меня.

Его пальцы, только что бывшие стальной удавкой, вдруг разжимаются.

Но он не отпускает меня. Его рука ложится мне на щеку. Ту самую, по которой он ударил.

Я замираю.

Его пальцы грубые, но прикосновение на удивление... почти нежное. Он медленно проводит большим пальцем по моей скуле, стирая то ли грязь, то ли слезу, о которой я и не подозревала.

От этого контраста — ледяной ярости в его глазах и этого странного, чувственного поглаживания — по спине бегут мурашки.

— Видят боги, Линель, — его голос снова тихий, рокочущий бархат, от которого становится еще страшнее. — Я хотел избежать этого. Дать тебе легкий выход. Но ты сама меня вынудила.

И в следующую секунду — резкий, безжалостный толчок в грудь.

Я не ждала этого. Это слабое, истощенное тело просто не слушается.

Я лечу спиной вперед, как сломанная кукла, и приземляюсь на каменный пол с глухим, болезненным стуком.

Боль отдается в каждой косточке.

— Уходим, — бросает он Сабине.

Я слышу их шаги. Слышу как хихикает Сабина.

А потом раздается лязг металла. Я поднимаю голову и вижу, как перед моим лицом с оглушительным скрежетом захлопывается массивная решетка.

Визуализации

Герцог-дракон Эрхард

Глава 2

Эрхард разворачивается. Сабина бросает на меня последний ядовитый взгляд и, показательно проведя ребром ладони по шее, спешит вслед за мужчиной.

Их шаги затихают.

Я остаюсь одна. На ледяном полу. Голодная, избитая и совершенно не понимающая где оказалась.

Шок. Вот что я чувствую.

Я сажусь, морщась от боли в ушибленном тазу и ногах, и первым делом осматриваю себя.

Руки тонкие, бледные, с голубыми прожилками вен. Длинные пальцы, гладкая кожа, никаких моих привычных мозолей от ножей, никаких старых ожогов. Ногти длинные, миндалевидной формы, аккуратные.

Я ощупываю тело. Оно... хрупкое. Легкое.

Я всегда была крепкой, «в теле», как говорят, — работа у плиты требует силы.

А эта девушка... под рваной и грязной ночной рубашкой из тонкого, когда-то дорогого батиста, прощупываются острые ребра.

Этому телу от силы лет двадцать пять.

В голове набатом бьет одна-единственная, совершенно безумная, но единственно верная мысль.

Я. Попала. В другой мир.

В тело бедной девочки Линель, которую местный тиран Эрхард и его вульгарная пассия Сабина морят голодом, чтобы отжать какое-то «сокровище».

Господи. Бедная девочка.

У меня есть подозрение, что она не выдержала таких издевательств и умерла. А я... я каким-то чудом заняла ее место.

Ну, нет. Так дело не пойдет.

Я — Елизавета Андреевна, пережившая предательство одного мужа, которая не сломалась после его измены, после развода, не сломаюсь и сейчас, перед другим так называемым "мужем".

Я не собираюсь лежать тут, рыдать и ждать, пока меня придут убивать!

Этот Эрхард очень сильно ошибся, если думает, что утром получит покорную овечку. Я ему устрою такой «банкет», что он до конца жизни икать будет.

Так, Лиза, соберись. Первым делом надо осмотреть место, в котором мы оказались.

Я поднимаюсь на дрожащие ноги.

Желудок сводит от голода, но адреналин пока сильнее. Я в помещении, похожем на заброшенный склад или винный погреб, только без вина. Вдоль стен — пустые стеллажи, покрытые пылью и паутиной. В одном углу валяется какая-то солома и разбитый кувшин, в другом какое-то тряпье.

Ничего полезного. Ни еды, ни воды. Лишь мимолетное теплое дуновение, больше похожее на мираж.

Дверь-решетка, через которую они ушли, заперта. Я дергаю толстые, ржавые прутья. Они даже не шелохнулись.

Массивный замок снаружи, до него даже толком не дотянуться, не то что попытаться вскрыть.

Оглядываюсь.

Ага. В глубине темного помещения есть еще одна дверь. Не решетка, а полноценная деревянная дверь.

Я подхожу к ней, сматриваю, ощупываю. Дверь старая, дубовая, обитая почерневшими железными полосами. Кладка вокруг нее рассохлась, но сама дверь сидит довольно крепко.

Я толкаю плечом. Никакого результата. Ну и дверь, естественно, заперта.

Кроме этих дверей больше ничего — ни окон, ни вентиляции, ни чего-то еще, через что можно было бы выбраться из этой ловушки.

И вдруг из коридора за решетчатой дверью доносится тихий шорох.

Я застываю, превращаясь в слух. Нужели Эрхард вернулся? Решил, что недостаточно запугал меня…

— Госпожа?.. — доносится до меня тихий, испуганный женский шепот.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

Голос явно не принадлежит Сабине, он более грубый, и, вместе с тем, надрывный.

— Госпожа Линель, это вы? Слава богам, вы еще живы…

Я в панике оглядываюсь.

У решетки, припав к прутьям, стоит невысокая, полноватая женщина. На ней серое, простое платье, белый фартук и такой же чепец, прикрывающий седеющие волосы.

Лицо у нее доброе, круглое, но бледное от страха, а глазки испуганно бегают по сторонам.

Похоже, служанка.

— Госпожа, что вы там делаете? — снова шепчет она, — Подойдите сюда, умоляю.

Я медленно, стараясь не шуметь, подхожу к решетке.

Женщина тут же всплескивает руками, и ее глаза наполняются слезами.

— Это он вас так? Господин… я даже не знаю что в него вселилось… так истязать… а, главное, за что? — причитает она, указывая на мою щеку, которая все еще горит от его пощечины.

— За то... — я осторожно подбираю слова, не зная кто она, откуда взялась и стоит ли ей доверять. — …что не подписываю какие-то документы. О которых, клянусь... я ничего не знаю.

Женщина снова всплескивает руками, ее круглое лицо мрачнеет.

— Ох, уперлись ему, дьяволу, эти документы! — шипит она, оглядываясь на темный коридор. — Неужто миром нельзя было все уладить? По-людски…

— К слову, что это за документы? — спрашиваю я шепотом. — Что ему так нужно?

Женщина качает головой, ее глаза снова наполняются страхом.

— Да почем мне знать, госпожа? Разве ж он нам, простым слугам, свои тайны рассказывает? Если даже вы не знаете, то нам то куда…

Просто отлично. От меня требуют подписать какие-то бумаги, передать какое-то имущество, о которых никто не знает кроме самого Эрхарда. А он сам говорить о них, конечно же, не спешит. Ситуация, прямо скажем, высший класс.

— Ох, заболталась я, совсем забыла! — Она спохватывается и быстро просовывает сквозь прутья небольшой, туго завернутый узелок из серой ткани. — Вот, госпожа. Возьмите. Я принесла, что смогла.

Я разворачиваю тряпицу. Внутри — краюха черного хлеба и толстый ломоть желтого сыра.

Еда.

Запах! Резкий, кисловатый запах дрожжевого хлеба и острый аромат сыра бьют в нос, как нашатырь.

Желудок скручивает таким диким, мучительным спазмом, что я едва не сгибаюсь пополам. Моя рука дергается, чтобы схватить этот хлеб, впиться в него зубами, проглотить, не жуя.

Но я осаживаю себя. Несмотря на ее кажущуюся искренность, я не могу ей доверять. Я слишком хорошо помню, как бывший муж пытался подкупить мою официантку, чтобы она дала против меня показания в суде.

Женщина передо мной вполне может быть прислана Эрхардом.

— Кто вы? Почему вы мне помогаете? Это… какая-то проверка?

Глава 3

Эта новость бьет сильнее, чем пощечина Эрхарда.

Я вцепляюсь в прутья решетки так, что костяшки белеют.

Что-то мне подсказывает, что та вульгарная девица с коровьим выменем, как ее метко окрестила Марта, придет сюда не с печеньем и чаем. Она придет с чем-то, после чего к утру герцог Эрхард найдет здесь бездыханное тело его жены, которая «не вынесла мук совести» или «покончила с собой от голода».

Похоже, что пассия Эрхарда решила, что ждать до утра — это слишком долго.

— Госпожа? Госпожа, да что с вами? — лепечет Марта, видя мое лицо.

Я отпускаю прутья. Меня трясет.

Так, Лиза, успокойся.

Паника — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я повар. Моя работа — решать неразрешимые задачи в условиях дикого стресса.

У меня было, что сантехнику прорывало за час до банкетного приема на сто персон. И ничего, справились.

Мысли лихорадочно мечутся, но сходятся в одной точке. Единственный выход — через замурованную дверь. Даже если мы найдем какой-нибудь способ как открыть решетку, одна, в этом слабом, голодном теле я не смогу ничего сделать против вооруженной стражи наверху.

А это значит, нужно каким-то образом открыть эту дубовую дверь.

Я снова бросаюсь к этой двери, игнорируя причитания Марты. Я внимательно рассматриваю ее сверху донизу, ощупывая кладку вокруг косяка.

Как я уже успела заметить, кладка здесь старая. Раствор между камнями рассохся, его можно расковырять ножом или даже ложкой. По идее, если бы у меня был ломик, можно было бы разобрать кладку, вынуть камни вокруг двери и тогда она просто выпадет. Или, по крайней мере, ее можно будет выбить.

Но... четыре часа! На все про все у меня только четыре часа. А сколько я буду все это дело ковырять? Да и чем?

— Марта! — зову я служанку, — Можно как-то разбить кладку вокруг двери?

— Нужен молот, — категорично заявляет она, — Но я его точно не смогу пронести.

— А если разбить кладку не с этой стороны, а с другой? — продолжаю накидывать мысли я, — Нужно всего лишь пара крепких мужчин, они за час справятся.

— Да вы что, госпожа? — снова в панике машет на меня руками Марта, — Если я кому предложу такое, меня тут же господину сдадут. Здесь все на его стороне.

Замечательно. Да что это за место то такое, где на девушку, которую зверски морят голодом всем, кроме одной сердобольной служанки, на это плевать?

— Хорошо... — я пытаюсь сообразить, — а какая-нибудь кислота, чтобы растворить раствор?

— Кислота? — Марта смотрит на меня, как на сумасшедшую. — У нас есть только щелок, которым мы полы моем. Подойдет?

Я кисло мотаю головой. Этим щелоком мы будем ковырять стену до следующего пришествия Эрхарда.

Паника накрывает меня с головой.

Я сползаю по стене на ледяной пол.

У меня нет ни инструментов, ни сил, ни времени.

Я механически отламываю еще один кусочек сыра. Его острый запах бьет в нос, смешиваясь с запахом хлеба.

Господи.

Как же я хочу обратно.

На свою кухню. К моим сияющим медным сотейникам, к моим идеально заточенным ножам, к мешкам с мукой и дрожжами…

К запаху ванили и горячего воздуха из духовки…

К моей выпечке.

К моему привычному телу. Да, у меня ныла поясница. Да, к вечеру гудели ноги от постоянной беготни по кухне. Но это было мое тело! А не это… бедное хрупкое создание, которое, к тому же еще и голодом морили.

И тут меня осеняет.

Так, стоп! О чем я там думала до этого?

Выпечка!

Точно!

Я вскакиваю, игнорируя боль в ушибленном после толчка Эрхахарда тазу, и кидаюсь к стенам, шаря по ним руками.

— Госпожа? Что с вами? — испуганно лепечет Марта из-за решетки.

Но я слишком увлечена своими поисками. Я продолжаю исследовать каждую стену моей клетки.

— Госпожа, если вы ищете какие-то потайные ходы, то нет там ничего! — причитает Марта, ее голос дрожит. — Я бы знала, поверьте! Не пугайте меня, пожалуйста…

Бедная Марта. Похоже, она думает, что я окончательно спятила.

Вот только я ищу не потайной ход. Я ищу то, что почувствовала, когда осматривала эту клетку в самый первый раз.

Есть!

Вот она!

Эта стена, та, что с дубовой дверью, — она теплее.

Не горячая, но и не ледяная, как остальные. От нее идет слабое, едва ощутимое, но постоянное тепло.

Кровь ударяет в голову. Я, воодушевленная, подскакиваю к решетке.

— Марта! Слушай меня очень внимательно! — я говорю быстро, взахлеб. — Ты можешь принести мне дрожжи?

— Ч-что? — ее глаза становятся круглыми, как тарелки.

— Дрожжи! Обычные пекарские дрожжи! Как можно больше! Это наш главный элемент! А еще муки и сахара! Сколько сможешь унести! Это вызовет подозрение у стражи?

Марта смотрит на меня с таким шоком, будто я попросила принести ей голову Эрхарда на блюде.

— Дрожжи… мука и сахар… — она растерянно моргает. — Да… да нет, поди. Странно, конечно, но… вряд ли из-за этого поднимут тревогу. Что-то спрячу, про остальное могу сказать, что хочу по углам раскидать, чтобы влага впиталась. Так что, думаю, смогу…

— Отлично! — я едва не хлопаю в ладоши, от того, что мой план приобретает вполне реальные очертания. — Тогда неси. Все, что сможешь утащить. И еще! Мне нужна вода! Много воды!

Тут лицо Марты снова омрачается.

— Ох, госпожа… Воды-то много я как пронесу? Кувшин — это одно, а «много»… Стража точно будет докапываться зачем и почему. Подумают, что я вам несу. А им приказано, чтобы вам и глотка не давали…

— А ты не в кувшине! — мой мозг работает с бешеной скоростью. — Принеси ведро! Даже не обязательно чистое! И тряпку! Скажи, что идешь прибраться в камере. Скажи, что тут вонь такая, что ты боишься, как бы я не померла раньше времени от заразы! Они же не хотят, чтобы я тут загнулась раньше, чем их господин получит то, что он хочет?

Марта на секунду задумывается, ее испуганные глаза загораются решимостью.

— Хорошо… Да, я это сделаю. Ведро и тряпку. Дрожжи, муку и сахар. Это я смогу.

Глава 4

Марта бросает на меня последний испуганный, но полный решимости взгляд и исчезает в темноте коридора.

Я остаюсь одна.

Снова тишина, только мерное «кап-кап-кап» воды где-то в углу.

Я хожу по камере из угла в угол, как загнанный зверь.

Вернее, пытаюсь ходить — ноги дрожат от слабости, так что уже через пару кругов я просто сползаю по теплой стене, пытаясь сберечь силы.

Время тянется, как резина.

Сколько прошло? Пять минут? Пятнадцать?

Каждый шорох в коридоре заставляет меня вздрагивать.

Сердце ухает в самые пятки и перепуганно замирает.

Это Марта? Или Сабина? Вдруг, решила не дожидаться глубокой ночи, пока все заснут, а прийти раньше?

Я вглядываюсь в темноту за решеткой, ожидая увидеть эту размалеванную куклу с ее ядовитой улыбкой.

Тишина давит на уши.

И вдруг — шаги.

Тяжелые, мерные шаги.

Я вскакиваю, прижимаясь к решетке и вглядываюсь в темноту коридора.

Кто же пришел?

Постепенно из темноты выплывает привычный дородный силуэт Марты. Бедная служанка сгорбилась под тяжестью двух деревянных ведер.

Вот только, она не одна…

Следом за ней идет еще один человек.

Стражник…

Огромный, как Эрхард, но не такой опасный и эффектный. С тупым, сонным лицом и тяжелой челюстью. На нем кожаный доспех и меч на поясе.

У меня внутри все обрывается. Что случилось? Зачем он здесь?

— Чего таращишься? — тем временем обращается ко мне стражник, останавливаясь у решетки. Голос у него скрипучий, как несмазанная телега. — Марта сказала, у тебя тут вонища, как в отхожем месте.

Он достает из-за пояса огромный связку ключей и с лязгом вставляет один в замок.

Марта в это время отчаянно пытается мне что-то сказать. Вернее, показать. Она отчаянно мигает, показывает какие-то пантомимы, кивает то в сторону ведер, то в сторону стражника.

Я не понимаю. Что она пытается сказать?

— Отойди от решетки, — командует стражник.

Я послушно отступаю на пару шагов назад. Замок щелкает, решетка со скрежетом отъезжает.

— Давай, старуха, шуруй, — стражник подталкивает Марту в спину. — У тебя десять минут. А я тут постою, прослежу, чтобы все было нормально.

Запоздало, но до меня доходит смысл всех подмигиваний Марты.

Наш план пошел насмарку.

Похоже, стражников все-таки смутило то количество воды, которое притащила с собой Марта, вот один и пришел все лично контролировать.

От понимания этого внутри все холодеет.

Если у меня не будет воды, все будет бессмысленно. Весь мой план по сути провалится.

— Килиан, дорогой мой, — заискивающе обращается к стражнику Марта, ставя ведра. — Да что ж ты тут стоять-то будешь? Смрадом этим дышать. Шел бы наверх, к напарнику своему. Я ж не сбегу, да и она, — Марта кивает на меня, — еле на ногах стоит.

— Приказано следить, чтобы ничего подозрительного не происходило, — бубнит Килиан, упрямо скрещивая руки на груди. — Герцог будет недоволен, если я приказ нарушу.

Я с досадой скриплю зубами. Вот же правильный нашелся.

Марта снова смотрит на меня. Я вижу в ее глазах панику. Марта указывает глазами на ведра, потом на стражника и отрицательно качает головой.

Да я и так уже поняла, моя хорошая! Не удалось их обхитрить.

— Но Килиан, здесь нет ничего подозрительного. Я всего то быстренько помою, чтобы потом, когда господин сюда спустится, нос не морщил…

— Хватит болтать! — рычит стражник, теряя терпение. — Ты будешь убираться или нет?

Я понимаю, что паника, которая охватила Марту вот-вот может оказанчательно завладеть ею и напрочь нам все испортить. А потому, решаю помочь.

— Марта… — я нарочно говорю слабо и жалостно, чтобы убедить стражника в том, что я, голодающая жена герцога, не представляю никакой угрозы, — …Пожалуйста… просто убери здесь…

Стражник хмыкает и кивает в мою сторону.

— Слышала? Даже она тебя упрашивает. Так что, шевелись давай, -- он отходит в сторону, пропуская Марту.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток.

Дверь нараспашку.

Так хочется прямо сейчас рвануть на свободу. Отшвырнуть с пути этого громилу и кинуться наверх.

Лишь усилием воли я заставляю себя одуматься. Какой там отшвырнуть? Если я только что после пары кругов по камере осела в углу без сил.

Нет… нужно придерживаться моего плана. Пусть он сейчас под угрозой срыва, но мы все еще можем его немного скорректировать.

Марта, опустив голову, подхватывает ведра и заходит внутрь.

Килиан остается в дверях, массивный, как скала, перекрывая собой единственный выход.

Служанка нарочито показательно расплескивает воду в середине камеры, яростно возя тряпкой по камням, спиной к стражнику. Я стою чуть в стороне.

Марта охает и вздыхает, бормоча себе под нос:«А грязи-то, грязи-то сколько…», подбирается все ближе.

— Госпожа, что делать? — отчаянно шепчет она, обращаясь ко мне, — Я принесла то что вы просили… на дрожжи, муку и сахар они даже внимание не обратили… их ведра заинтересовали… пропускать даже не хотели… только под надзором разрешили… Что делать?!

— Спокойно, Марта… — шепчу ей в ответ, — Ты огромная молодец.

Я осматриваю камеру и прикидываю как бы сделать так, чтобы Марта смогла мне передать ингредиенты.

Взгляд натыкается на кучу соломы.

— И вот здесь, пожалуйста, помойте… — слабым голосом, но уже немного громче, чтобы заметил стражник, говорю я. Подхожу к куче соломы и пальцем показываю на несуществующее пятно.

Марта кажется, понимает что я от нее хочу и смещается в сторону соломы. Стражник же лениво скользит по нам взглядом, хмыкает и переключается на выковыривание грязи из-под ногтей.

Марта, все еще стоя к нему спиной и возюкая тряпкой по полу, быстро вытаскивает из-за корсажа маленький мешочек и два тугих свертка и быстро закидывает их в солому. Я моментально смещаюсь, закрывая собой место, куда упали свертки и закидываю ногой солому, поглядывая на стражника.

Глава 5

Стражник медленно заходит в камеру.

Он смотрит на перепуганную Марту, потом на меня. Его тупое лицо медленно багровеет от гнева и подозрения.

На меня накатывает панике. Сейчас он заметит свертки в соломе, поймет, что вода — это не случайность. И весь мой хрупкий, безумный план точно пойдет коту под хвост.

Нужно отвлечь его. Прямо сейчас. Переключить внимание на что-то другое.

И я делаю то единственное, что мне приходит в голову.

— Ох… — я издаю тихий, горловой стон, хватаясь за сердце, которое и без того колотится как сумасшедшее. — Мне… мне плохо…

Я закатываю глаза. Ноги подкашиваются (тут и притворяться не надо, они и правда еле держат), и я мешком валюсь на каменный пол, стараясь, однако, не приложиться головой по-настоящему.

Сквозь ресницы я слежу за ним.

Сработало!

Тяжелые шаги замерли на полпути к углу.

— Эй! — рявкает он. — Ты! Что это еще за фокусы?

Он грубо тычет меня носком сапога в бок. Больно, но я терплю.

— Вставай, давай. Хватит притворяться.

— Госпожа! Госпожа! — тут же подхватывает Марта, бросаясь ко мне. Ее голос дрожит от неподдельного ужаса. — Ох, боги!

— Да что с ней опять?! — ворчит стражник, но в его голосе прорезается тревога.

— Что-что! — всхлипывает Марта, склоняясь надо мной. Я чувствую ее дрожащие руки. — Бедняжка же голодает который день! Вот и обморок голодный! Ты посмотри, она бледная как простынка.

Спасибо, Марта. Как же быстро ты схватываешь на лету!

— Ну да, бледновата… — неуверенно тянет стражник. — А она точно не притворяется?

— Да как ты можешь, Килиан! Она же прямо здесь сейчас, бедняжечка, и изойдет… — Марта начинает откровенно рыдать. — Тебе герцог велел ее сторожить, а не добить! Что ж ты ему скажешь, если она… того?

Я слышу, как Килиан панически втягивает носом воздух.

Ему явно не по себе. Одно дело — издеваться над пленницей, другое — допустить ее гибель на своем посту.

Эрхард за такое по головке не погладит.

— Давай… как-нибудь быстро приведи ее в чувство! — приказывает он, отступая на шаг. — Плесни на нее…

— Чем плеснуть?! Этой грязной водой?! — тут же взвивается Марта. — Ей бы воды чистой, да хоть корочку хлеба…

— Не положено! — отрезает он, но уже не так уверенно. — А может… сразу герцога позвать?

Только не это!

— Н-нет… — выдыхаю я, едва шевеля губами. Я медленно приоткрываю глаза, — Не… надо… я… в порядке…

Я делаю вид, что пытаюсь сесть, и Марта тут же подхватывает меня под спину.

— Просто… просто голова… закружилась… — шепчу я, обхватывая голову руками.

Стражник выдыхает. Громко, с облегчением.

— Видишь? Живая, — бурчит он. А потом разворачивается к Марте. — Все! Время вышло! Давай пошли отсюда! На сегодня посещения окончены! И чтоб я тебя здесь больше не видел, старая! Хватит с нее визитов! Если герцог узнает, нам обоим головы открутят!

Он грубо подталкивает Марту, которая подхватывает одно ведро с грязной водой и идет вместе со служанкой к выходу.

Проходя мимо, Марта успевает шепнуть мне:

— Держитесь, госпожа… — всхлипывает она. — Я все… все принесла…

— Спасибо, — выдыхаю я, — Огромное спасибо!

Решетка с лязгом захлопывается. Тяжелые шаги стражника и торопливое шарканье Марты затихают в коридоре.

Я остаюсь одна.

Секунду я сижу неподвижно, прислушиваясь, чтобы убедиться, что они ушли. А потом подлетаю к углу, где Марта «забыла» второе, пустое ведро и «пролила» воду.

Сердце колотится, как сумасшедшее.

Я хватаю пустое ведро.

Так, теперь — фильтрация.

Я осматриваю свою рваную ночную рубашку.

Ткань тонкая, как марля. Идеально.

Я отрываю от подола длинный, широкий кусок ткани.

Оглядываюсь. В углу валяется тот самый разбитый кувшин с широким горлом.

Я устанавливаю этот черепок на пустое ведро, как воронку, и натягиваю сверху свою «фильтровальную» ткань.

А теперь — самая грязная работа.

Я выжимаю тряпье, впитавшее воду, прямо на свой импровизированный фильтр.

Вода течет мутная, но, проходя сквозь ткань рубашки, она оставляет на ней всю грязь, ворс и песок.

Кап… кап… кап…

Процесс идет мучительно медленно. Когда я выжимаю все тряпки, в ведре на дне плещется… ну, примерно с литр.

Должно хватить.

Теперь, самое главное.

Я достаю из соломы свои сокровища: муку, сахар и драгоценные дрожжи.

Так. Рабочее место готово. Ингредиенты на месте. Время пошло.

Я опускаюсь на колени в своем углу, адреналин заглушает и боль, и голод. Так, Елизавета Андреевна, начинается «Адская Кухня», выпуск на выживание.

Мой главный враг сейчас не Сабина, а холод.

Подвал сырой, температура едва ли выше двенадцати градусов. В таких условиях мои дрожжи будут «спать» до утра, а мне нужен взрыв. Мне нужен «инкубатор».

Я бросаюсь к теплой стене.

Она — мой единственный шанс. Я прижимаюсь к ней, впитывая слабое тепло.

Рядом — лужа отфильтрованной воды, мешочки с ингредиентами и… факел.

Он горит в ржавом кольце на стене, тускло освещая мою «лабораторию».

Первым делом я беру самый большой и целый осколок от разбитого кувшина — он будет моей миской. Ставлю его вплотную к теплой стене. Вливаю в него драгоценную, отфильтрованную воду. Она ледяная.

А потому, я прижимаю ладони к черепку, пытаясь согреть его теплом своего тела, придвигаю еще ближе к теплой кладке. Пара минут, и вода становится уже теплой.

Теперь — еда для моих маленьких помощников.

Я разрываю мешочек с сахаром и щедро сыплю его в воду. Не ложечку, нет. Я высыпаю все! Им нужен банкет, им нужна энергия для спринта.

Размешиваю пальцами, пока не растворится.

А теперь — гвоздь программы.

Дрожжи.

Я высыпаю весь мешочек в сладкую воду.

И, наконец, мука. Я добавляю ее ровно столько, чтобы получилась не крутое тесто, а густая, вязкая, липкая опара. Как сметана для очень жирных оладий.

Глава 6

Огонь!

Паника сжимает легкие.

Я в панике шарю по полу. Темнота в камере почти абсолютная, лишь небольшой сгусток света добивает досюда из коридора.

Нашла!

Пальцы натыкаются на еще теплое древко.

Я хватаю факел, трясущимися руками ощупываю паклю на конце. Она влажная от воды, скопившейся на каменном полу.

Нет. Нет-нет-нет!

Без огня — все насмарку.

Дрожжи «уснут» в холодной стене за полчаса. Мой план не сработает. Весь этот титанический труд, вся эта надежда — коту под хвост.

Я останусь здесь, в этой западне.

Одна.

Голодная, слабая, против Сабины, которая неизвестно что задумала.

Я подношу факел к лицу. Запах смотлы, которым пропитанна тряпка, бьет в нос.

Я всматриваюсь в темноту.

Есть!

Крошечная, почти что микроскопическая искорка тлеет на кончике тряпки. Она как светлячок, готовый погаснуть от любого движения.

Осторожно, едва касаясь губами, я начинаю дуть на нее.

Искорка разгорается до размера горошины и снова гаснет.

Этого недостаточно. Ей не за что «зацепиться».

Мука!

Я вспоминаю, как однажды мой помощник-стажер просыпал мешок муки рядом с открытой газовой горелкой. Вспышка была такой, что у него опалило брови.

Мучная пыль сработала как аэрозоль.

А у меня как раз осталась мука. И еще есть куча соломы.

На все про все у меня лишь одна попытка.

Я действую быстро, пока уголек не погас.

Кладу факел на сухую солому, беру щепотку самой мелкой, самой сухой соломенной трухи и кладу ее прямо на тлеющую точку.

Затем набираю в ладонь оставшуюся муку.

Наклоняюсь низко, почти касаясь носом соломы и с силой дую мучной пылью сквозь соломенную труху на уголек.

ФФФУУУХ!

Резкая, короткая, ослепительная вспышка.

Мельчайшие частицы муки мгновенно воспламеняются в воздухе, создавая облачко огня. Я едва успеваю отшатнуться, чувствуя, как жар опаляет мне ресницы.

Но эта вспышка делает свое дело.

Она мгновенно поджигает сухую соломенную труху.

А от нее — и весь фитиль факела.

Пламя взметается вверх, яркое, жаркое, живое.

— Да! — выдыхаю я. — ДА!

Меня трясет, но уже не от страха, а от адреналина и облегчения.

Еще не все потеряно! Мой план жив!

Боже, сколько времени я потеряла? Десять минут? Пятнадцать?

В любом случае, это непростительно долго!

Я возвращаюсь к двери и снова начинаю свою монотонную, адскую работу.

— Работаем, деточки, работаем, — бормочу я, прогревая кладку. — Греем, греем, греем…

Тело бедняжки Линель слабеет с каждой минутой. Руки снова трясутся и я снова поочередно меняю их. Правая рука. Левая рука. Но жар, запах браги от опары и недостаток кислорода делают свое дело.

Глаза снова слипаются.

Я щиплю себя, тру лицо, но сознание уплывает.

Я должна… должна держаться…

Не спать…

Я начинаю клевать носом, стоя на коленях, едва удерживая факел.

И вдруг… шорох.

Я вздрагиваю так, что едва снова не роняю факел.

Сердце останавливается.

Что это? Я все же не успела и Сабина уже спускается ко мне?

Я в панике прижимаюсь к стене, глядя на решетку. Но в коридоре тихо.

Шурх-шурх.

Похоже, что звук идет из-за дубовой двери. Будто кто-то ковыряет ее с той стороны.

— Госпожа?

Голос! Тихий, знакомый, испуганный.

— Марта? — шепчу я, прижимаясь ухом к теплой, гудящей двери.

— Ох, слава богам! Живая! — доносится ее приглушенный голос. — Госпожа, что вы там делаете? Тут… тут воняет так, что с кухне можно учуять. И… еще шипит к тому же!

От облегчения у меня подгибаются колени. Как я рада слышать ее голос.

— Что ты здесь делаешь? — я едва не плачу от радости. Кто бы мог подумать, что эта женщина, которую я знаю от силы пару часов станет за это время моим самым дорогим человеком.

— Пришла вас проведать, конечно. Дела свои быстренько сделала, и обратно к вам. Хотела как обычно, с той стороны, но ирод этот, Килиан, ни в какую! — тараторит она из-за двери. — «Уходи, — говорит, — старая, я тебя предупреждал!» Ну я и… кругом пошла. Через кухни, через винные погреба. Думала, хоть тут удастся с вами поговорить. А тут вонь такая стоит, госпожа! Кислятиной тянет! У вас там все хорошо?

— Лучше не бывает, Марта! — смеюсь я, снова с двойным усердием принимаясь греть стену. — Это мой план работает!

— Ох, боги… — слышу я ее испуганный вздох. — А я думала, крыса сдохла…

— Марта, милая! — я чувствую, как сон снова наваливается. — Поговори со мной. Умоляю. Поговори о чем-нибудь. Иначе я засну и не смогу отсюда выбраться.

— Поговорить? — ее приглушенный голос, полный недоумения, едва пробивается сквозь толщу камня и дерева. — Ну тогда расскажите, госпожа, что ж вы там делаете-то? Как вам... это... поможет? Мука, сахар... вы что, Сабине пирог испечь решили?

Я бы рассмеялась, если бы так не устала.

— Почти, Марта! — выдыхаю я, водя факелом по камням. Рука горит огнем, мышцы свело. — Это... это опара! Дрожжи! Я их запечатала, и они... они бродят. Выделяют очень много газа. Он ищет выход и... давит на старую кладку. Это как... как газировка, которую сильно встряхнули, только в тысячу раз мощнее!

С той стороны — ошарашенное молчание.

— Боги милостивые... — наконец шепчет она. — Выпечкой... дверь ломать. Не слыхала о таком. Да разве ж... получится?

— Получится! — почти твердо отвечаю я, больше убеждая себя, чем ее. — Должно получиться! Это чистая химия. Кстати, Марта, а сколько времени? Сколько прошло с тех пор, как ты ушла от Килиана?

Снова тишина. Марта, видимо, прикидывает.

— Ох, дорогая моя... много. Часа три, поди, минуло. Я как раз последние котлы на кухне отмыла... Замок уже почти спит. Последние патрули прошли.

Три часа!

Я едва не роняю факел в третий раз.

Три часа!

Значит, дрожжи работают уже давно!

— А Сабина? — шепчу я, прижимаясь лбом к теплым камням.

Глава 7

— Не понравится? — я саркастично хмыкаю, продолжая водить факелом по стене. — Марта, милая, я сижу в сыром подвале! Меня морит голодом мой “муж”! А через час меня придет травить его… не знаю кем там эта крашеная ему приходится! Ты думаешь, меня можно напугать чем-то хуже?

— Ох, госпожа… — скорбно тянет она. — Можно. Хуже всегда есть куда…

— Ну так расскажи, — настаиваю я.

— По правде сказать, вариантов есть несколько, — бормочет она, — Да вот только, один другого страшнее. Из них из всех самый привлекательный, пожалуй, это… Монастырь Скорбящей Девы.

— Монастырь? — я облегченно выдыхаю, — Звучит не так уж и…

— Тот, что на Плачущем Острове, — перебивает она меня. — Там послушницы ухаживают за умирающими от «серой хвори».

У меня внутри все холодеет.

«Серая хворь»?

Звучит как что-то намного серьезней насморка.

— Это… заразно?

— Не просто заразно, госпожа. Это неизлечимо, — шепчет Марта. — Никто в здравом уме туда не сунется, даже стража герцога. Он вас там искать не станет. Только…

— Там еще и «только» есть? — присвистываю я.

— Именно, — я слышу как нервно сглатывает Марта, — Это билет в один конец, госпожа. Даже если хворь вас минет, послушницы вас с острова не выпустят. Никогда. — И… и это ты называешь наименее плохим вариантом? — сиплю я, чувствуя, как слабеют колени.

— Так а что ж! — тут же скороговоркой выпаливает Марта, будто оправдываясь. — Другие-то хуже! Или вы хотите в Соляные Шахты? Так там и мужики дюжие дольше года не живут! Или в Гильдию кулинаров? А есть еще вариант в «Пурпурный Фонарь» госпожи Иветты.

— В «Пурпурный…» Куда?!

— Ну… в бордель, госпожа, — смущенно шепчет она. — Там, конечно, герцог вас не достанет, госпожа Иветта своих девочек не выдает… Но вы ж… не такая…

Тут она права — от такой перспективы меня аж передергивает.

С другой стороны, и остальные варианты тоже не располагают: лепрозорий, шахты…

Так, а что там еще было? Гильдия Кулинаров?

В этом безрадостном списке последнее название звучит… как минимум странно.

— Подожди, — я прижимаюсь ухом к двери. — Что ты сказала? Гильдия Кулинаров? Это же… это же повара? Как раз мой профиль. Почему туда нельзя? Что там такого ужасного?

— Госпожа, да вы что! — Марта приходит в такой ужас, что ее голос становится почти визгливым. — Упаси вас боги! Да это ж хуже каторги!

— Неужели даже хуже, чем лепрозорий? — ядовито хмыкаю я.

— Именно! — горячо уверяет она. — В Гильдию так просто не попасть, а если и берут… новичков, то подписывают контракт. На пять лет! И эти пять лет вы — их собственность! Они могут делать с вами все что захотят! Это же практически рабство! На новичков взваливают всю самую грязную, самую тяжелую работу! А иерархия там — хуже, чем в военных казармах! Чуть что не так — изобьют или в карцер посадят!

Она переводит дух.

— Многие не выдерживают и года, пытаются бежать… и пропадают.

— Куда? — не понимаю я.

— Так в том то и дело, что никто не знает! — восклицает Марта, — Просто бесследно исчезают и их потом никто не видит. Слухи про них ходят самые что ни на есть ужасные.

Я слушаю ее, и мне что-то не верится.

Ну да, кухня — это практически армия. Иерархия, тяжелый труд, ожоги, порезы, крики, море работы, особенно под какие-нибудь праздники. Я сама гоняла своих поварят так, что они плакали. А после какого-нибудь особо сложного банкета под Новый Год обязательно кто-то не выдерживал и увольнялся. Но чтобы… «бесследно пропадать»? Чтобы прям «рабство»? Звучит как какая-то байка от обиженных работников.

— Марта, — я прерываю ее причитания. — Ты уверена, что это не преувеличено? Ну, работа тяжелая, да. Но чтобы…

— Уверена, госпожа! — отрезает она, даже не дав мне закончить вопрос.

Я хмурюсь. Но в голове уже зреет новый план.

— Хорошо. Допустим, это ад. Но… они меня защитят? — спрашиваю я. — Если я подпишу этот их контракт, эта гильдия защитит меня от Эрхарда?

Марта снова надолго замолкает. Я слышу ее тяжелое, нервное дыхание.

— Госпожа, да послушайте, не за тот вы вариант уцепились… Ох, не за тот…

— Так защитят, Марта? — давлю я.

— Д-да… — неохотно тянет она. — Силы у них… страшное дело. Они ж не просто повара. Гильдия — она везде. Они приемы у самых влиятельных господ устраивают. Кухней у самого короля их люди руководят. Все поставки еды в города, в армию — все через них. Говорят, они одним росчерком пера могут город голодом уморить. Так что… да. Потягаться с герцогом они смогут. За своего… работника… они любому глотку перегрызут. Но оно вам надо, госпожа?

— Надо, Марта! — я почти смеюсь, — Еще как надо!

Я загораюсь этой идеей.

Тяжелая работа? Дедовщина? Пятилетний контракт?

Как бы там ни было, это куда привлекательнее, чем соляные копи или лепрозорий!

— Госпожа, да вы с ума сошли! — причитает Марта с той стороны. — Я ж вам говорю, там…

— Марта, милая, я очень люблю готовить! — перебиваю я ее, снова яростно прогревая стену. — Я всю жизнь этим занималась! Неужели ты думаешь, что я не смогу с этим справиться? Да я там… я там карьеру сделаю!

А про себя думаю: Уж если я смогла с нуля поднять ресторанчик, то уж в какой-то средневековой Гильдии точно не пропаду.

— Ох, госпожа, не знаю… — сомневается Марта. — Страшно мне за вас…

— Не страшнее, чем просто оставаться здесь, — отрезаю я.

И в этот момент моя опара, наконец, срабатывает!

Сначала раздается тихий, шипящий звук, будто из стены выпустили пар. Моя глиняная замазка лопается в нескольких местах, выпуская облачка кислого, пьянящего пара.

— Ой! — взвизгивает Марта с той стороны.

А потом раздается треск и скрип. По стене пробегает мелкая дрожь, больше похожая на судорогу и деревянный косяк, в который упирался засов, не выдерживает давления!

Его просто перекашивает набекрень и давление углекислого газа, копившееся в стене, с силой выталкивает камни вокруг него.

Глава 8

Я замираю, вжимаясь в пыльный гобелен. Ткань пахнет вековой пылью и чем-то кислым.

Сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен на той стороне замка.

Что происходит? Я ничего не понимаю.

Ясно только то, что все снова пошло не по плану.

Я осторожно отодвигаю край тяжелого гобелена. Отсюда мне виден выход и слышны голоса.

Марта стоит у арки, ведущей во двор. Перед ней — коренастый, злой, с лицом, похожим на бульдога, стражник. Я не слышу, что говорит Марта, но я вижу ее заискивающую, умоляющую позу. Она что-то быстро-быстро лепечет. А вот ответ стражника я слышу прекрасно.

— Я сказал, нет!

Марта снова что-то говорит, заламывает руки, но стражник резко поворачивается и с силой — так, что Марте едва удается устоять на ногах — отталкивает ее от себя.

— ПОШЛА ПРОЧЬ, СКАЗАЛ!!! — рычит он так, что эхо прокатывается по коридору. — Сказано — до рассвета никого не выпускать! Еще слово, и я позову лейтенанта, а он с тобой разбираться не будет!

Неужели все, провал?

Я съеживаюсь за гобеленом, чувствуя, как ледяное отчаяние затапливает сознание.

Марта, опустив голову, медленно бредет обратно. Ее плечи сгорблены. Она подходит к нише и дергает меня за рукав.

— Уходим. Быстро.

Мы бесшумно, как тени, мчимся обратно, в сторону кухонь.

— Что случилось? — шепчу я, едва мы заворачиваем за угол.

— Ужас! — шипит Марта, на ее лицо страшно смотреть. Оно все перекошено от обиды и злости. — Вот надо было так! Как на зло Флинн захворал! Лежит в горячке! А этот — Грот, самый стервозный и вредный пес во всей страже! Его, видишь ли, с выходного дернули Флинна подменять, так он взбешен, как цепной дракон! Он нас не то что не пропустит — он побежит к герцогу докладывать, только пятки сверкать будут!

Паника снова сдавливает мне горло.

— И что же теперь делать, Марта? У нас нет времени ждать рассвета. Вот-вот придет Сабина, увидит пустую камеру, сломанную дверь… — у меня от этой перспективы во рту все пересыхает, — Она же тогда тревогу поднимет.

— Тихо, госпожа! — Марта хватает меня за плечи, встряхивает. — Не раскисать! Значит, пойдем другим путем.

Она тащит меня дальше, мимо кухни, к другому выходу, который ведет прямо во двор.

Я вываливаюсь за ней в ночную прохладу.

Господи. Воздух.

После спертого подвала и вонючего погреба он бьет в голову, как ледяное шампанское. Пахнет дождем, сеном и… лошадьми. Откуда-то издалека раздается сонное фырканье и легкий перестук копыт.

Похоже, что мы где-то на заднем дворе.

— Сюда! — Марта толкает меня к ряду телег, стоящих в тени. — Не вышло через дверь — поедем, как короли. Почти.

Она ведет меня к большой телеге, груженой мешками. — Прячьтесь сюда, госпожа. — Я сейчас подниму старого Ганса, извозчика. Скажу… скажу, что у травницы в городе заказ срочный! Герцогине Сабине нездоровится, «женские хвори», а травы кончились. Стража на воротах Сабину боится больше герцога. Пропустят. А, самое главное, проверить то не смогут — кто в здравом уме с таким вопросом к ней сунется? Она и так постоянно злая ходит, а тут еще пойми почему…

Это… это просто гениально! Использовать Сабину против нее же.

— Марта, ты просто гений! — не могу не похвалить ее за смекалку.

Я забираюсь в телегу, пытаясь втиснуться между мешками.

— Я сейчас, госпожа! — она накрывает меня сверху какой-то грязной рогожей, — Ждите меня и не высовывайтесь!

А потом, она исчезает.

Я лежу, скорчившись, в темноте и чувствуя как страх затапливает меня даже сильнее, чем когда я сидела в камере.

Сердце колотится о ребра, как сумасшедшее.

А если Ганс откажет? А если нас не пропустят в город? А если Сабина уже в подвале?

Каждая секунда тянется, как вечность. Чтобы совсем не скатиться в пучину отчаяния, я вспоминаю рецепты последних блюд, которые я готовила сегодня утром. Когда не подозревала о том, через что мне предстоит пройти несколькими часами позже.

Марта возвращается на удивление быстро. Рогожа приподнимается.

— Слава богам, — шепчет она. — Ганс сейчас придет и мы поедем.

Она сует мне в руки узелок.

— Вот. Я сняла с веревки чье-то простое платье, должно подойти. Не в ночной же, простите боги, рубахе вам бегать.

Я разворачиваю узелок, а там чистое, грубое платье служанки.

Но под ним есть еще что-то. Кулек в котором лежит яблоко, вареное яйцо, луковица, кусочек сыра, чеснок и… о, боги… фляжка с водой!

— Это вам в дорогу, — объясняет она, — Я не знала что вам можно, поэтому собрала все что только нашла. Хлеб уже не брала.

— Марта… — у меня в горле встает ком. — Я… я не знаю, как тебя благодарить.

Я смотрю на нее в тусклом свете звезд, на ее доброе, морщинистое лицо, полное тревоги за меня. Эта женщина, которую я знаю всего несколько часов, рискует всем — семьей, работой, возможно, жизнью — ради чужой, по сути, девчонки.

— Ох, госпожа, — она смахивает слезу. — Да чего уж…

Я прижимаюсь к ней, обнимая ее за плечи.

— Спасибо. За все.

Пока мы ждем Ганса, я лихорадочно переодеваюсь за мешками. Стягиваю с себя эту жуткую, рваную ночную рубашку и натягиваю грубую, но сухую и чистую одежду. Она пахнет щелоком и ветром.

— Марта, — шепчу я, — а как… как вообще так вышло? Почему Линель… ну, то есть я… почему она вышла замуж за Эрхарда? Мне показалось, эта Сабина гораздо более подходящая для него пара.

— Эх, дорогая, если б я знала… — вздыхает Марта, — Вроде как вы последняя из своего рода остались. Род почти что выродился. Думаю, что господин нацелился на что-то, что вашему роду и принадлежало. Впрочем, это вам должно быть больше известно. А Сабина… да, они и есть пара. Причем, давно. Даже свадьбу хотели играть. Пока месяц назад господин не вернулся из поездки в северные земли с вами. Вот так прямо привез и — бах! — «Вот, говорит, отныне Линель моя жена». Ох, и бесилась тогда Сабина! Как змея шипела! Я уж думала, она вас в тот же день ядом своим изведет.

Глава 9

Вот только, эти в этот раз я буду готовить “Серную бомбу”!

Шаги стражника приближаются. Они прямо у борта. Еще немного и он запрыгнет внутрь.

Паника обжигает горло. У меня есть совсем немного времени. Я должна успеть!

Мои руки лихорадочно ныряют в узелок Марты.

Так. Вареное яйцо. Луковица. Чеснок. Сыр.

Все эти припасы — чемпионы по содержанию сероводорода.

— Ну-ка, Керс, пошевеливайся! Или мне одному все здесь осматривать прикажешь? — раздается недовольный голос стражника.

Я не думаю, я действую.

Ногтями разрываю скорлупу яйца. Мне нужен только желток.

Я выковыриваю его и бросаю в ладонь. Туда же — зубчик чеснока. Давлю его прямо пальцами. Следом, кусок луковицы. Рву, мну, давлю, пока не течет едкий сок.

Кусочек сыра — для вязкости и дополнительного «амбре».

Я растираю все это в ладонях в грубую, липкую, удушающе-пахучую пасту.

Запах бьет в нос. Это концентрированный, густой, сернистый дух, от которого у меня у самой начинают слезиться глаза.

Но этого мало!

Этого явно недостаточно, чтобы отпугнуть стражу. Нужно что-то гораздо более тяжелое, более удушающее. Такое, чтобы прям в голове било!

Марта сказала — «в мешках зола».

Я лихорадочно шарю рукой.

Мешок, на котором я лежу, — не тот. А соседний... Да!

Он рваный, и из него сыплется мелкая, пыльная, серая... зола!

Марта — ты мой ангел-хранитель!

Я зачерпываю горсть этой золы, высыпаю ее прямо в свою «пасту» и вливаю совсем чуть-чуть воды из фляги, чтобы активировать эту адскую смесь.

Ш-ш-ш…

Смесь в моей ладони теплеет и чуть слышно шипит!

Щелочь из золы мгновенно вступает в реакцию с белками и серой, она бешеными темпами высвобождает аммиак. Это уже не просто неприятный запах, это химическая атака районного масштаба!

— Ну, так что там у вас? — ворчит стражник, забираясь в телегу.

Сердце ухает в пятки.

Я зачерпываю эту адскую, шипящую пасту голыми руками и, зажимая нос, намазываю ее на мешки рядом со мной и на свою рогожу сверху. А потом, накрываюсь ею, прямо за миг до того, как сапог стражника оказывается внутри телеги.

Он здесь. Всего в двух шагах от меня.

Я замираю.

Вжимаюсь в мешки.

Не дышу.

Лишь бы сработало!

Лишь бы Марта поняла мой трюк и подхватила его! Она умная. Она должна понять!

Стражник кряхтит, переворачивая один мешок.

— Так, тут, похоже, зола…

Переворачивает другой.

— Ага, а это корм…

А потом его рука тянется к моему мешку.

К тому, что я намазала. Он хватает его.

И тут же отшатывается, как от удара.

— Фу-у-у! — он зажимает нос. Я слышу, как он делает два шага назад. — Что… Что это за смрад?!

— Смрад? — голос Марты звучит удивленно, — Какой еще смрад? Вы про что?

— Про то! — рычит стражник, откашливаясь. — Чем у вас тут так пасет?! Будто кто-то сдох! Причем, от страха!

Я мысленно молюсь. Давай, Марта, давай, милая!

— А-а-а… Смрад? — Марта, кажется, наконец «понимает». — Ох, господин, так это ж… обрезки. С кухни. Я прихватила выбросить по дороге.

Я едва не смеюсь. Как всегда просто и гениально!

Молодец, Марта!

— Обрезки?! — стражник злится еще больше. — А кто мне говорил, что везет только золу и корм в мешках и больше ничего?!

— Ну так а что ж это, по-вашему? — тут же «включает» наглость Марта. — Ценность, что ли? Это и есть ничего! Мусор! Вот из ценного у нас — действительно одна только зола да корм, как я и сказала! Я ж вам не соврала!

— Да ты… Да вы…

— Да что вы к нам прицепились, господин! — взрывается Марта. — У нас госпожа Сабина мучается, а вы тут… обрезки нюхаете! Вы что, хотите, чтобы она вас утром спросила, почему ей так долго мазь везли?!

Это — решающий удар.

Я слышу, как стражник тяжело дышит.

Он злится. Он явно чувствует, что его обводят вокруг пальца, но… Сабина.

— Тьфу! — он сплевывает. — Чтоб вас с вашими обрезками!

Я слышу, как он спрыгивает с телеги.

— Проваливайте! — орет он Гансу. — И обрезки свои… выкиньте где-нибудь подальше от замка! Весь аппетит мне испортили, сволочи! И сон! Керс, открывай ворота, чтобы духу их тут не было!

Марта и Ганс забираются обратно. Скрип! Лязг! Тяжелый гул…

Телега дергается.

Мы едем.

Я лежу под мешками, дыша буквально через раз и едва не плачу.

Мы… правда едем?

Я практически на свободе.

Тяжелый, гулкий скрежет ворот, закрывающихся за спиной, — самый сладкий звук, что я слышала в своей жизни.

Я не могу больше.

Я отшвыриваю вонючую, липкую рогожу и жадно глотаю воздух.

— Господи… воздух!

Прохладный, свежий, он обжигает легкие. Я сижу в телеге, вся перемазанная этой адской пастой, и дрожу от пережитого.

Марта тут же спрыгивает с козел и кидается ко мне. Ее глаза — два огромных, напуганных блюдца.

— Госпожа! — шепчет она. — Что… что вы сделали?!

— Просто кулинарный трюк, — выдыхаю я, пытаясь оттереть руки о грубую мешковину. — Химия. Сера из желтка и лука, плюс щелочь из золы. И все очень быстро протухает. Я бы даже сказала, мгновенно.

Марта смотрит на меня так, будто я только что призналась, что у меня под юбкой спрятан хвост.

Она отшатывается и торопливо крестится.

— Хлебом… дверь сломали… — бормочет она, — …едой… стражу.. отпугнули… Госпожа… да вы… вы ж ведьма, как пить дать!

Я смотрю на ее испуганное лицо.

— Марта, я…

— Нет-нет! — она торопливо машет руками. — Я не в худом смысле! — она боязливо оглядывается на Ганса и понижает голос еще сильнее, — …я теперь не за вас боюсь. Я за Гильдию эту боюсь! Что ж вы с ними-то сделаете, если они вас разозлят?

Несмотря на дикую усталость, голод и запах, я смеюсь.

Впервые по-настоящему. Счастливо, хрипло, до слез.

Я смеюсь, как сумасшедшая, в этой трясущейся телеге, укрытая грязными мешками.

Глава 10

Меня сковывает дикий ужас.

— Что?! Куда гнать?! — вопит Ганс в панике. — Марта, старая, во что ты меня втянула?!

— Я тебе потом все расскажу! — кричит Марта. — А сейчас, гони! Пожалуйста, родненький!

Я слышу оглушительный щелчок кнута.

— А-а-а-а-а! Н-но, пошли!

Лошадь дико всхрапывает и срывается в галоп.

Телега подпрыгивает на камнях, меня швыряет на мешки. Я вцепляюсь в борт, не сводя полного ужаса взгляда с решетки.

Решетки, которая неумолимо опускается.

Тяжелая, черная, усеянная шипами, она падает вниз со скрежетом, от которого кровь стынет в жилах.

Мы… не успеем!

— Быстрее! Быстрее! — подгоняет Ганса Марта.

Набат бьет по ушам, смешиваясь с криками стражи позади и отчаянным воем Ганса, который нахлестывает лошадей.

— Пригнись! — мне на голову опускается ладонь Марты.

Я инстинктивно падаю на дно телеги, закрывая голову руками.

ХРЯС-С-СК!

Резкий, оглушительный удар.

Я успеваю заметить, как последний ряд шипов решетки процарапывает заднюю часть нашей телеги, срывая щепу.

Я чувствую, как телегу из-за этого даже разворачивает и заносит, но мы не останавливаемся и на всех парах несемся дальше. В темноту.

Мы вырвались.

Я не могу в это поверить.

Я смотрю на темную дорогу, уходящую в лес, на звезды, на бледнеющий край неба и не могу поверить в то, что я жива… я свободна.

Но стоит мне заметить напряженное лицо Марты, которая вглядывается назад, как моя радость моментально растворяется.

— Марта, что случилось? — шепчу я.

— Госпожа… — сглатывает она, не отрывая взгляда от чего-то вдалеке.

Я сажусь и тоже оборачиваюсь.

Замок, темная громада на фоне звезд, уже заметно отдалился. Но даже так, в нем угадывается движение. Ворота, которые мы буквально недавно проскочили, снова открываются.

И из них, один за другим, вырываются факелы.

— Всадники, — шепчу я, и ужас снова возвращается.

Они явно налегке, тогда как мы в старой, груженой телеге с однщой бедной клячей. Они догонят нас в два счета!

— Марта! — я хватаю ее за руку — Останови Ганса!

— Что?! — она смотрит на меня, как на сумасшедшую. — Зачем?! Мы ж не доехали до города…

— Они догонят! — сжимаю я ее руку сильнее. — Они ищут меня, Марта! Не вас! И если они поймают нас вместе, вам обоим — конец! А я…

Я смотрю на темноту леса, который начинается у дороги.

— …я что-нибудь придумаю. Спрячусь, пережду. Пойду окольными путями. Хоть как-нибудь, но доберусь до города.

Я со всей искренностью, на которую способна, обнимаю Марту.

— Марта, огромное тебе спасибо, ты спасла мне жизнь. Причем, дважды. Но я просто не могу позволить вам рисковать.

Марта колеблется.

На ее лице — муки выбора. Ужас перед приближающимися всадниками и сожаление от того, что я предлагаю ей сбросить балласт.

Марта смотрит то на меня, то на приближающиеся огни погони.

— Ох, госпожа… не знаю… одна, в лесу… это ужасная идея…

— Марта, самое главное, что я выбралась из той западни. Все остальное уже мои проблемы, — настаиваю я.

— Нет! Так не пойдет! Одна вы не дойдете! — вдруг вскакивает она. Ясная… нам надо к ней!— Ганс! — кричит она извозчику. — На развилке! Поворачивай не в город, а в деревню!

— Куда?! — хрипит Ганс. — В эту дыру?! Старая, ты с ума сошла?! А как же травы…

— Поворачивай, кому сказала! — топает ногой Марта.

Ганс что-то бормочет про «баб взбесившихся», но телега круто сворачивает с дороги на узкую, едва заметную тропу.

— Кто такая Ясная? — шепчу я, вцепившись в борт, пока нас бросает из стороны в сторону.

— Ведунья, — торопливо шепчет Марта, всматриваясь во тьму позади. — Говорят, она была первой чародейкой при дворе короля. Могучая… а потом что-то там случилось. Она с королем вдрызг разругалась, плюнула на все и ушла в эту глушь. То ли скрывается, то ли просто хочет как можно меньше людей видеть.

— И… чем она нам поможет?

— Я не уверена, — честно говорит Марта. — Но люди болтают, будто она магией иллюзии владеет. Косарю нашему, у которого шрам был через все лицо, страшный… она его спрятала. Шрам-то на месте, а люди его больше не видят.

Она хватает меня за руки, ее глаза блестят в темноте.

— Может… может, она и вам поможет? Сделает так, чтобы у вас… лицо другое стало? Хоть на пару дней! Чтобы вы до города добрались. Такую, как сейчас, вас каждый стражник узнает. А так… так у вас будет шанс!

Идея кажется мне дикой, как и все в этом мире, но… вместе с тем, я чувствую в этой идее надежду. Если это и правда возможно, то это выход. Причем, очень и очень хороший!

— Марта, это… это же гениально! — шепчу я, воодушевляясь. — Но… — радость тут же сменяется опасением. — А… чем я ей платить буду? У меня же с собой ни гроша. А она, наверное, за такие услуги берет немало. Вряд ли она помогает всем бесплатно.

Марта тоже замирает.

Видно, что в пылу погони она об этом не подумала. Ее рука, морщинистая и дрожащая, тянется к поясу. Она долго возится, распутывая какой-то узелок на тесемке своего передника. Наконец, она вытаскивает… кошелечек.

Худенький, затертый до дыр кожаный мешочек, который, звякнув, умещается у нее на ладони.

— Вот, дорогая моя, — шепчет она, протягивая его мне. — Тут… немного. Не думала я, что они понадобятся, но возьми.

— Марта! — я пытаюсь вернуть ей кошелек. — Нет! Я не могу! Это твое! У тебя же семья, внуки!

— Возьмите! — она сует мне его в руку, ее пальцы — как стальные тиски. — Возьмите, я сказала! Я спать не смогу, если буду знать, что отпустила вас в никуда, без единой монеты! Ясная, говорят, не жадная. Может… может, этого и хватит.

У меня к горлу подкатывает ком.

Я смотрю на эту невероятную женщину, на ее простое, заплаканное лицо, и понимаю, что никогда в жизни не встречала никого благороднее.

— Марта… — шепчу я, сжимая в руке ее сокровище. — Я… я тебе верну. Все верну. И отблагодарю. Я обещаю.

Глава 11

— Я и не планировала, — выдыхаю я, пытаясь унять дрожь. Страх погони сильнее зловещего предчувствия, вызванного ее недоброй улыбкой.

— Вот и славно, — хмыкает она.

Дверь распахивается.

Ясная втаскивает меня внутрь, и дверь за моей спиной захлопывается с глухим, тяжелым стуком. Засов с лязгом встает на место.

Неужели я в безопасности? По крайней мере, на время…

Я прижимаюсь спиной к двери, пытаясь отдышаться. Легкие горят, сердце колотится где-то в горле. Я смотрю на тяжелые деревянные ставни на окнах, ожидая, что вот-вот в них начнут ломиться, колотить кулаками.

Я слышу, как по деревне проносится лай собак, но потом он медленно затухает. Никакого тяжелого стука копыт, никаких грозных выкриков. Всадники действительно купились на приманку в лице Марты и Ганса или они спешились и теперь осматривают каждый дом?

Неизвестность пугает едва ли не больше, чем погоня.

Тем временем Ясная, не обращая на меня больше никакого внимания, отходит вглубь хижины. Здесь, в отличие от подвала, тепло и пахнет травами, дымом и чем-то еще, непонятным, кислым.

Она подходит к сундуку и что-то оттуда достает.

— Раз ты умеешь готовить, — она не смотрит на меня, — то приготовь-ка вот это.

Она оборачивается и швыряет что-то в мою сторону. Я едва успеваю это поймать.

В моих руках оказывается… нечто.

Не то обугленный корень, не то высохшая коряга. Оно тяжелое, как камень, черное, узловатое и пахнет… ничем. Пылью. Оно больше похоже на кусок окаменевшего дерева, чем на еду.

Я в растерянности смотрю то на эту «корягу», то на ведьму. — Приготовить… это?

Ясная злорадно усмехается, садясь на лавку.

— А ты что думала, я тебя пироги печь заставлю?

— А… что это? — я верчу корень в руках. Он твердый, как железо.

— Это «Змеиный Корень», — лениво бросает она, подкидывая полено в очаг. — Основной ингредиент для лекарства от «Хрустальной Лихорадки».

Она видит мой пустой, ничего не понимающий, взгляд и раздраженно поясняет:

— Болезнь такая, очень редкая. Кости становятся хрупкие и изнутри крошатся как стекло. Больно до жути, — она потирает собственные колени. — Когда я была при дворе, то могла покупать снадобья из этой штуки хоть каждый день. Но с тех пор, как я… ушла, — она кривится, — оно стало мне не по карману. Даже знакомые алхимики дерут за него три шкуры.

Она вздыхает и кивает на корень.

— Я думала, справлюсь сама. Мне достали чистый ингредиент. Но вся загвоздка в том, что для снадобья его надо обработать. Вывести яд и сделать мягким, чтобы можно было перетереть в массу.

— Так и в чем проблема? — осторожно спрашиваю я, осторожно осматривая корень.

— В том, что эта дрянь не поддается! — рычит Ясная. — Я пробовала его вываривать — горечь только усиливается, такая, что желудок наизнанку выворачивает! И твердость никуда не уходит, хоть сутки кипяти! Магия его не берет. А алхимики, сволочи, свой секрет обработки хранят, как девственность.

Она встает и нависает надо мной.

Ее ледяные глаза сверлят меня насквозь.

— Вот этот корень, — она тычет пальцем в «корягу» у меня в руках, — последний. И сил у меня уже почти не осталось.

У меня перехватывает дыхание.

— Так что, вот тебе задачка. Сможешь ее решить — будет тебе и новая внешность, и все, что захочешь. Нет… — она пожимает плечами, — …ну, тут уж не обижайся. Единственное на что у меня хватит сил, так это на то, чтобы выпустить тебя наружу и закрыть за тобой дверь.

Я сжимаю в руках эту проклятую «корягу» и чувствую как паника возвращается.

Я в ловушке. Абсолютной.

У меня нет права на ошибку.

Снаружи, за дверью — толпа разъяренных всадников.

Внутри — разъяренная ведьма, чья жизнь и здоровье зависят от меня.

А у меня в руках один-единственный ядовитый ингредиент, который я первый раз вижу в глаза.

Но паника — плохой помощник на кухне. Я столько раз говорила это своим стажерам. «Сначала думай, потом режь».

Это единственный вариант. Если я не справлюсь, меня просто вышвырнут на растерзание людям Эрхарда и до Гильдии Кулинаров я точно не доберусь.

А потому, я делаю глубокий вдох и уверенно говорю:

— Я сделаю все, что в моих силах, — Я поднимаю взгляд на Ясную. — Но для начала мне нужен нож.

Ясная хмыкает, но, кажется, уважения в ее взгляде прибавилось. Она подходит к столу и выдергивает из деревянной колоды длинный, узкий нож с почерневшим лезвием.

— Держи.

Пока она ищет, я быстро осматриваюсь. Хижина внутри напоминает деревенский погреб, забитый всяким хламом. Связки сухих трав свисают с потолка, заслоняя свет. На полках — склянки с мутными жидкостями, горшки, кристаллы. Пахнет пылью, сухой лавандой и чем-то кислым, как уксус. И, конечно, теплом от огромной печи, которая занимает почти четверть комнаты.

Не ресторан, конечно, но работать можно.

Я беру нож. Он тяжелый, отлично сбалансированный.

— Итак, — бормочу я, — посмотрим, что у нас тут.

Яд.

В моей, прошлой жизни, яды были кулинарной рутиной.

Яд в почках вымывался вымачиванием в молоке. Яд в горьком миндале уходил за счет термической обработки, выпариванием. Яд рыбы фугу… о ней я только читала и ни разу не готовила, но принцип знала: яд концентрируется в определенных частях, которые нужно удалить, а остальное — долго промывать.

Так или иначе, все сводилось к одному: надо понять с чем мы имеем дело и как нейтрализовать яд.

Я упираю «корягу» в деревянный стол. Наваливаюсь на нож всем своим слабым телом.

Черт!

Такое ощущение, что я пытаюсь разрезать гранит. Сталь ножа стонет, лезвие изгибается. Еще немного, и оно просто сломается!

Ясная наблюдает за моими стараниями и усмехается.

Наконец, с мерзким хрустом, нож входит в корень.

Я отламываю кусок.

На срезе… ничего себе!

На черном, как антрацит, срезе мгновенно проступает густая, вязкая жижа. Она не капает. Она тянется. Черная, блестящая, как деготь или сырая нефть.

Глава 12.1

У меня в голове все складывается в идеальный, стройный рецепт.

Даже удивительно как все на самом деле было просто!

Резкий, горький и травянистый запах — это эфирные масла и, скорее всего, алкалоиды, вещества, которые содержатся в некоторых растениях. Не яд как таковой, но они очень опасны и если не рассчитать с концентрацией, могут нехило так ударить по нервной системе. Черный, как деготь цвет — это концентрированные танины, как в перегородках грецкого ореха или в чайной заварке. Но, в любом случае, все эти вещества… жирорастворимые.

Как шеф-повар, я знаю: есть вещи, которые нельзя выварить в воде. Попробуйте отмыть особо жирную сковороду холодной водой без мыла.

Вот и Ясная занималась тем же самым!

— Все дело в том, — я поворачиваюсь к Ясной, чувствуя, как адреналин повара вытесняет страх беглянки, — что вы все делали не так.

— Не так? — ее ледяные глаза опасно сужаются. Кажется, я задела ее гордость.

— Вы делали только хуже, — подтверждаю я, — Эта черная жижа не столько яд, сколько концентрат. И вы варили его в воде. Тогда как эта штука, — я тычу пальцем в корень, — она маслянистая. В воде она просто не может раствориться.

Ясная хмурится, явно не привыкнув, что с ней говорят в таком тоне.

— В итоге, вы только добивались того что выпаривали воду из корня, из-за чего вся эта гадость, все эти танины и алкалоиды загустевали и концентрировались как вареная сгущенка! — меня несет настолько, что я далеко не сразу осознаю, что мои сравнения со сгущенкой для средневековой ведьмы скорее усложняют объяснения, — Вдобавок, еще и сам корень от высокой температуры становился только жестче! Его волокна дубели, как подошва!

На лице Ясной отражается целая буря. Гнев, недоверие, обида. Она выглядит как студентка, которую только что отчитал за незнание материала преподаватель.

Но в конце, у нее на лице все-таки проступает заинтересованность.

— Раз все знаешь, — цедит она, скрестив руки на груди, — покажи, как надо.

Она произносит это как ругательство, но я только ухмыляюсь.

— Без проблем! — я перехожу в режим шефа. — Мне нужен жир. Любой. Самый чистый, какой есть. Масло, смалец, гусиный жир — неважно. И… — я смотрю на полки, — …что у вас самое кислое? Уксус? Лимоны? Кислое вино?

Она хмуро тычет пальцем в угол.

— Там — бочонок яблочного уксуса. И горшок с гусиным смальцем.

— Идеально! — командую я. — Тащите все сюда! А еще — соль. Много соли. И чистый котел!

Ясная смотрит на меня секунду, явно борясь с желанием меня испепелить на месте, но потом разворачивается и идет выполнять.

А я… я приступаю к работе.

Погоня, Эрхард, Сабина — все это уходит на второй план. Есть только я, ингредиент и задача.

Я беру тяжелый нож и начинаю рубить корень.

Это адский труд. Он колется, как гранит, но я упрямо откалываю от него куски.

Ясная ставит на огонь котел.

— Воды! — командую я и она подчиняется.

Как только вода закипает, я бросаю туда куски корня и… высыпаю полпачки соли!

— Ты с ума сошла! — ахает Ясная.

— Спокойно! Это бланшировка! — повышаю голос я. — Соль вытягивает первичную горечь!

Через пять минут вода становится черной, как нефть.

— Теперь все это надо слить! И подготовить новую воду!

Мы повторяем это трижды. Трижды вода чернеет. На четвертый раз она остается почти прозрачной.

Полдела сделано — горечь ушла. Но корень все еще твердый.

— Теперь, — я вытираю пот со лба, — самое интересное. Смалец весь в котел! Туда же уксус!

Ясная вываливает в чистый котел целый горшок белого, чистого жира.

Я ставлю котел на самый-самый слабый огонь, в угли, подальше от пламени. Жир медленно тает. Я бросаю туда куски корня.

— А теперь, — говорю я, — мы будем его не варить. Мы будем его томить.

Во Франции подобная готовка называется конфи. Правда, готовят так, в основном, птицу, но благодаря этому мясо получается очень нежным, сочным и ароматным.

В то время как кислота из уксуса будет медленно разрушать твердые волокна корня, сам жир будет томить корень, «вытягивать» и растворять в себе даже самые мельчайшие остатки ядовитых эфирных масел.

…Проходит час, может, даже два. Я сижу у печи, помешивая варево.

Снаружи давно тихо. Погоня, видимо, умчалась за Мартой.

И тут что-то идет не так.

Ясная, проходя мимо и что-то ворча себе под нос, вдруг бледнеет и хватается за колени.

Ее ломает «Хрустальная Лихорадка».

— Ай! — шипит она и оступается, заваливаясь на котел.

Я подскакиваю, чтобы помочь ей, поддержать, но Ясная задевает ногой дрова и щепы, которые тут же летят в углубление с тлеющими углями, над которыми стоит котел.

И все это дело вспыхивает.

Языки пламени начинаю яростно лизать котел. Мое сердце в панике сжимается.

— Нет!

Ясная сохраняет равновесие, а я кидаюсь к котлу и с ужасом вижу, как жир в котелке начинает… темнеть. Слишком быстро. Запах становится едким, прогорклым.

Черт! От высокой температуры жир начинает гореть! А ведь там остатки яда, который он вытянул из корня!

Еще пять минут — и все будет испорчено. Яд «вернется» в корень, но уже в виде опасных канцерогенов!

Ясная пытается сбить пламя, но ей слишком больно.

Что делать?!

Воду?!

Воду в кипящий жир?! Будет взрыв!

Но тогда что…

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на новую книгу нашего моба:

Юна Рунова "Новая управляющая в отеле "Трансильвания"

https://litnet.com/shrt/W99z

Глава 12.2

Я лихорадочно оглядываю ее стол.

Молоко!

На столе стоит кружка с недопитым молоком. Прежде чем Ясная успевает понять, что я делаю, я хватаю эту кружку.

— Нет! — вопит она.

Я выливаю холодное молоко прямо в горящий котел.

Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Клуб пара вырывается из котла, окутывая нас.

Ясная в ужасе отшатывается.

— Ты все испортила!

— Я все спасла! — выдыхаю я, лихорадочно размешивая то, что получилось.

Температура мгновенно упала. Жир, молоко и соки корня создали густую, кремовую эмульсию.

Теперь корень не горит, а томится в этом соусе.

Идеально.

Проходит десять минут.

Я вылавливаю из котла один кусок. Он мягкий.

Подношу нож. Лезвие входит в него, как в теплое сливочное масло.

Отрезаю ломтик и с замиранием сердца вижу, что на срезе — он чистый, кремовый.

Никакой черной смолы.

Ясная смотрит на это, не дыша. Она протягивает дрожащую руку, берет отрезанный кусочек и кладет в рот.

Ее ледяные глаза расширяются.

— Горечи… — шепчет она, — …нет.

Она смотрит на меня, потом на корень, потом снова на меня. Она ошарашена.

Ясная хватает миску и, хромая, ковыляет к своему алхимическому столу.

Я вижу, как она достает тяжелую каменную ступку и пестик. Она бросает куски корня внутрь.

Но ее руки…

Они трясутся от боли так, что пестик стучит по краям ступки. Она стискивает зубы, пытаясь работать, но каждое движение отзывается гримасой боли на ее лице.

«Режим шефа» отступает.

Я вижу перед собой не могущественную ведунью. А просто… уставшую, больную женщину. Которой очень, очень больно.

Я подхожу и тихонько кладу руку на ее, сжимающую пестик.

— У вас… руки трясутся.

— Не твое дело! — рычит она, но в голосе уже нет былой злобы.

— Я уже начала, — мягко говорю я, забирая у нее пестик. — Давайте закончу. Что делать? Что нужно делать, чтобы приготовить лекарство?

Ясная смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Ее ледяные глаза уже не мечут молнии, в них — только усталость и боль.

— Ничего особенного, — бурчит она, отпуская пестик и с шипением опускаясь на лавку. — Растолочь в пюре и съесть. Алхимики еще настаивают на масле, но это не обязательно.

Я беру ложку, зачерпываю крошечный кусочек этой кремовой массы, оставшейся в котелке, и кладу в рот.

Вкус… О, боги.

Сначала — нежная, сливочная текстура от эмульсии молока и смальца. Потом — яркая кислинка от яблочного уксуса. А в самом конце — глубокий, пряный, чуть хвойный привкус самого корня, похожий на розмарин и можжевельник одновременно.

— А… свойства корня не изменятся, если… — я киваю на ее полки, — …если добавить других ингредиентов? Смешать с чем-то?

— Нет, — отрезает она. — Главное, чтобы в желудок попал.

— Тогда… — У меня в голове мгновенно вспыхивает идея. — У меня есть мысль, как сделать ваше лекарство действительно вкусным.

Я снова вхожу в «режим шефа».

Я смотрю на корень не как на лекарство, а как на продукт. Идеально приготовленный, нежный, но с необычным вкусом.

Я беру ступку и корень мгновенно превращается в гладкую, однородную, кремовую пасту. Я перекладываю половину этой пасты в миску.

— Так, мне нужен лук, чеснок… есть?

Ясная кивает на связку. Я мелко-мелко шинкую лук и чеснок. Бросаю их на сковороду, добавляю ложку той самой эмульсии из котла. Быстро обжариваю до золотистого цвета. Смешиваю с пюре из корня, добавляю щепотку соли.

На полке я вижу горшочек с сушеными грибами. Растираю пару штук в пыль и тоже добавляю в пасту. В печи я замечаю остатки вчерашнего хлеба. Быстро режу его на ломти и обжариваю на том же соусе до хруста.

— Держите, — я протягиваю Ясной миску с теплым, ароматным паштетом из «Змеиного Корня» и тарелку с гренками.

Она смотрит на это с недоверием, но осторожно зачерпывает паштет гренкой. Кладет в рот.

И замирает.

Ее глаза расширяются.

Она пробует еще. Потом еще. Быстрее.

— Боги… — шепчет она с набитым ртом. — Это… не лекарство! Это… деликатес!

Она в неописуемом восторге. Она ест, как человек, который не ел много дней.

— Приятного аппетита, — мне приятно видеть ее реакцию.

Пока она ест, я занимаюсь второй половиной корня. Как понимаю, мне нужно сохранить его подольше.

А потому, я возвращаю оставшееся пюре в котел, к остаткам соуса. Снова ставлю на самый-самый малый огонь, добавляю туда весь оставшийся уксус и еще одну огромную щепоть соли. Теперь мне нужен консервант.

Я увариваю это все, постоянно помешивая, пока масса не загустеет, как джем. Я нахожу у Ясной чистую глиняную банку с крышкой. Перекладываю туда горячую массу и заливаю сверху растопленным смальцем. Жир застынет и создаст вакуумную пробку.

«Консервы, — думаю я. — В таком виде, в холодном погребе, этот корень пролежит месяца три».

Ясная откидывается на спинку лавки и выдыхает.

— Корень… он… — она прислушивается к себе. — …уже действует! — Она с удивлением сгибает и разгибает колени.

Она смотрит на меня, и в ее ледяных глазах — тепло.

— Отведай и ты, — она кивает на котелок.

Я колеблюсь.

— Не бойся, — усмехается она. — Для тебя он безвредный. А тебе силы нужны.

Я смотрю на остатки паштета. Мой желудок, который молчал все это время, вдруг издает такой громкий, жалобный стон, что мы обе вздрагиваем.

Я понимаю, что умираю от голода. Но я не забываю и про «биохимический шок». Поэтому, беру не гренку, а крошечную ложечку чистого паштета. Рассасываю во рту.

Вкусно. И… сытно. Жир, белок… то, что мне нужно. Я съедаю еще ложку. И еще. Медленно, давая телу привыкнуть.

— Ну, девчонка, — Ясная встает. И даже почти не хромает. — Ты это заслужила. Она подходит к шкафу, достает какую-то склянку с радужной жидкостью. — Я готова. Хочешь, прямо сейчас наложу иллюзию?

— Да! — я в восторге. — Конечно!

Я уже представляю, как стану другой.

Глава 13

Вся моя радость, весь мой триумф — все это моментально пропадает.

Ноги подкашиваются. Я прислоняюсь к столу, чтобы не упасть.

— А ты что хотела? — Ясная раздраженно пожимает плечами. — Чтобы я из тебя другого человека насовсем сделала? Магия иллюзии — это тебе не коренья томить. Она энергию жрет будь здоров.

Она хмурится, внимательно глядя на меня.

— Но тут дело даже не во мне. Дело в тебе.

— Во мне? — не понимаю я.

— У тебя сильный магический фон, — она щурится, будто смотрит на яркое солнце. — Причем, такой, будто ты… не знаю… какой-то мощный артефакт проглотила. Но есть еще кое что… — она запинается, подбирая слова, — …что-то чужое. Будто не принадлежащее этому миру.

Я замираю.

Она чувствует меня? Настоящую меня, 47-летнюю Елизавету Андревну, запертую в этом юном теле?

Если это так, то Ясная и правда сильная ведунья.

— Так или иначе, — Ясная трясет головой, отгоняя наваждение, — Мое заклинание поверх твоего сильного магического фона будет как временная заплатка. Которая может слететь в любой момент. Так что, накладывать на тебя иллюзию?

Все пропало. Я сползаю на лавку.

Считанные часы…

Хватит ли мне этого времени, чтобы хотя бы до города добраться?

Ко мне возвращается паника, смывая всю мою эйфорию от победы на кухне.

— Это… катастрофа, — шепчу я, закрывая лицо руками.

— Это почему еще? — хмурится Ясная, — Зачем тебе вообще нужна какая-то иллюзия? Ты и так хорошо выглядишь.

— В том то и дело, — криво ухмыляюсь я, — С таким лицом я далеко не уйду.

— А куда тебе надо? — не отстает Ясная.

И я вкратце рассказываю ей все. Как бежала от Эрхарда, который морил меня (вернее, бедняжку Линель, в тело которой я попала) голодом, как хотела добраться до города и спрятаться в Гильдии Кулинаров, но все планы нам испортила погоня.

Ясная слушает молча. Она не перебивает. Ее лицо снова становится серьезным, сосредоточенным. Она смотрит в огонь, думает.

— Хм-м-м. Герцог Эрхард, говоришь… — она цокает языком. — Да, паршивая ситуация. И если ты отправишься в город пешком, то совершенно точно не успеешь. Но, знаешь… у меня тут есть один должник. У него самые быстрые кобылы во всей округе. Думаю, я смогу упросить его, чтобы он как можно быстрее довез тебя до города.

У меня внутри что-то трепещет. Неужели, надежда?

Ясная встает и смотрит на меня в упор.

— Шанс все еще есть! Все, что тебе будет нужно — это проскочить все посты, на которых тебя могут остановить и опознать. А уж как только ты доберешься до Гильдии и подпишешь с ними этот договор, нужда в иллюзии, по сути, пропадет. Ты станешь их собственностью, но именно это тебя и спасет. В Гильдии работают жестокие люди – они никому даже своего самого вшивого посудомойщика не отдадут. Думаю, того времени, что держится моя иллюзия, тебе должно хватить. Впритык, но должно. Как тебе такой вариант?

— То, что нужно, — решительно киваю я. — Вы правда мне поможете?

Ясная фыркает.

— Ты мне «Змеиный Корень» спасла, а, может, даже и жизнь. Я, конечно, темная ведунья, но я не свинья.

— Спасибо! Спасибо вам огромное! — восклицаю я искренне, не зная как отблагодарить эту женщину.

Ясная лишь ухмыляется и хлопает меня по плечу, на этот раз почти по-дружески.

— Ладно, хватит благодарностей, — она отмахивается, но я вижу, как теплеют ее ледяные глаза. — Иди пока лучше поспи.

— Поспать? — я ошарашенно моргаю. — Сейчас?! Как я могу?

— Ты все равно сейчас ничем не поможешь, — качает головой Ясная, — Пока я разбужу этого старого хрыча, Грота. Пока он запряжет лошадей. На это уйдет время. А ты, — она окидывает меня критическим взглядом, — едва на ногах стоишь. Поспи хотя бы час.

Она права. Адреналин отступает, и я чувствую, как тело Линель просто отключается. Голод, стресс, побег… я едва держусь.

— Иллюзию, — добавляет она, видя мое сомнение, — я наложу прямо перед выходом. Чтобы ни одной драгоценной минуты не пропало. А теперь — вон лежанка у печи. Спать. Быстро.

Она почти силой толкает меня к теплой лежанке, укрытой какой-то шкурой. Я не сопротивляюсь.

Поблагодарив ее в очередной раз, я просто… падаю. Голова касается подушки, пахнущей травами, и я проваливаюсь в темноту.

Мгновенно.

Но даже во сне нет покоя. Я снова вижу его.

Эрхард стоит в темноте, но я вижу его так же четко, как если бы он стоял на залитой солнцем лужайке. Его грозовые глаза смотрят на меня в упор. Холодно, с ледяным интересом хищника, изучающего добычу.

«Я тебя вижу, Линель», — вдруг раздается его голос у меня в голове, глубокий, рокочущий. — «Ты не уйдешь от меня».

— НЕТ!

Я просыпаюсь от того, что меня изо всех сил трясут за плечи. — Просыпайся! Девчонка, просыпайся, чтоб тебя!

Я распахиваю глаза.

Надо мной — перекошенное от волнения и ярости лицо Ясной.

— Что?! Что случилось?! — я вскакиваю, сердце колотится так, что больно дышать.

— ПОГОНЯ!

Это слово бьет меня, как пощечина.

— Как?! — я не могу вдохнуть.

— Они вернулись! — шипит она, швыряя мне мои пожитки — узелок с едой и кошелек Марты. — Быстрее! Они прочесывают каждый дом! Идут сюда!

У меня внутри все обрывается. Мой мимолетный кошмар сбывается с ужасающей точностью.

— Куда?!

— За мной! К сараю! — командует она.

Ясная распахивает дверь. Я выбегаю за ней… и замираю.

На улице уже полноценное, серое утро.

Вся деревня стоит на ушах. Со всех сторон слышатся лай собак, крики, женский плач. И вся деревня кишит всадниками в черной броне с гербом в виде дракона посередине.

Они стучат в двери, грубо вытаскивают сонных крестьян, заходят в их дома и переворачивают все вверх дном.

Мое сердце замирает от ужаса и сожаления.

— Не стой! — Ясная толкает меня в спину. — Беги! Вон тот сарай, у кромки леса! Быстро!

Я бегу. Мои ноги, едва отдохнувшие, снова вязнут в утренней грязи.

Глава 14

Я зажмуриваюсь, ожидая крика: «Да, это она! Попалась, наконец!».

Мое сердце останавливается.

Тишина.

Я слышу только свое дыхание и фырканье лошади.

Медленно, очень медленно я открываю глаза.

Стражник смотрит на меня.

Его рука все еще держит мой подбородок. Но смотрит он… с удивлением. И с легким отвращением.

— Тьфу, — бормочет он, отпуская меня так резко, что я едва не падаю. — Ну и страшилище…

Его напарник, тот, что с копьем, усмехается.

— Чего там?

Второй спешивается, подходит ближе.

Он окидывает меня ленивым, оценивающим взглядом.

— Да ладно тебе, не такая уж и страшная. Обычная деревенская замухрышка. Вот если бы… — он бесцеремонно тычет пальцем мне в щеку, — …вот этот шрам убрать на щеке, так и вовсе ничего была бы.

Шрам?

Я напрягаюсь.

Разве у Линель был шрам? Я совершенно не помню, что когда пришла в себя и ощупывала ее… вернее, свое новое лицо, никаких шрамов там не было.

Я осторожно касаюсь щеки. Пальцы ничего не чувствуют.

Ясная! Это она!

Я бросаю на нее взгляд. Она стоит, чуть покачиваясь, ее лицо бледное, как полотно, но пальцы… ее пальцы все еще лихорадочно дергаются, будто плетя невидимую нить, а губы дрожат будто что-то проговаривая.

Она успела!

Она успела наложить иллюзию!

Но… она ее не закрепила.

Прямо сейчас она продолжает удерживать ее, из последних сил, пока эти двое нас разглядывают!

Надежда, яркая, как вспышка от муки, взрывается у меня в груди.

— Ладно, с этой понятно. А что насчет тебя, старая? — всадники тут же переключаются на Ясную. Первый грубо тычет в нее пальцем. — Чего молчишь? А ну, подними голову!

Нет! Я не могу этого допустить!

Я вижу, как Ясная напряглась. Если она сейчас потеряет концентрацию, все пропадет! Иллюзия спадет, и они увидят меня настоящую.

Думай, Лиза, думай!

Импровизируй!

Я никогда не отличалась актерскими талантами — все-таки, готовка была моей страстью. Но сейчас я постаралась вложить в свою импровизацию всю свою искренность, все отчаяние.

— НЕ-Е-ЕТ!

Я с громким, раздирающим душу воплем кидаюсь к первому всаднику. Он в шоке отшатывается.

— Пожалуйста! Не трогайте ее! — тараторю я, — Это… моя мама! Она больна!

Стражники подозрительно переглядываются. А я решаю закрепить успех, вываливая на них все, что приходит в голову.

— Ей внезапно стало хуже! Она всю ночь вот так дрожит, что-то бубнит себе под нос, ни на что не реагирует и никого не узнает! Даже меня! Мы едем в город! Пожалуйста, пропустите нас! Войдите в положение! Я очень боюсь, что с ней может случиться что-то плохое!

Стражники теряются. Они явно не ожидали такой «Санта-Барбары». Они то приехали ловить опасную беглянку, а тут — деревенская трагедия.

— Э-э-э… — тянет второй стражник, явно смутившись. — А… что с ней?

— Если б я была врачом, разве ж я тащила бы ее в город?! — всхлипываю я, играя на публику и закрывая своим телом Ясную. — Пожалуйста! Для нас сейчас важна каждая минута!

И, самое главное, я даже почти не обманываю!

Стражники все еще настороже. Их работа — ловить, а не сочувствовать.

Они придирчиво осматривают меня, потом Ясную, которая, кажется, сейчас и правда упадет в обморок от напряжения.

Напряжение такое, что воздух звенит. Я не дышу. Я жду.

Если он сейчас скажет «нет»…

— Да ладно тебе, Мор, — вдруг говорит второй, тот, что помягче. — Ну что мы, демоны какие-то? Видишь же — бабка и правда плохая. Пускай везет. Все равно они не те, кого мы ищем.

Мор еще секунду колеблется, его взгляд буравит меня.

А потом он брезгливо машет рукой.

— А, плевать! Проваливайте! — рявкает он, запрыгивая на коня. — Только времени на вас потратили!

Они разворачивают коней и, не оглядываясь, уносятся вглубь деревни, продолжать обыск.

Я смотрю им вслед, пока они не скрываются за поворотом.

Я едва перевожу дыхание.

Ноги подкашиваются, руки трясутся.

— Фу-у-ух…

Рядом Ясная выпрямляется. Тряска и бормотание мгновенно прекращаются. Она утирает пот со лба и… смеется. Хрипло, но искренне и очень заразно.

— Ну ты даешь, девчонка! — она хлопает меня по плечу так, что я чуть не падаю. — «Мама»! «Хуже стало»! «Никого не узнает»! Да тебе бы не на кухне, тебе в королевском театре играть!

Я тоже смеюсь.

— Но времени у нас нет. Бегом. — Ясная толкает меня в сарай, и запирает дверь изнутри. — А теперь стой смирно.

Она кладет мне руки на лицо. На этот раз ее пальцы холодные, но уверенные. Ясная что-то снова бормочет, я чувствую легкое, прохладное покалывание, будто по лицу провели кусочком льда.

— Все, — говорит она, отступая. — Теперь держится.

Я смотрю на свое отражение в ведре с водой.

Оттуда на меня глядит… никто. Серая, невзрачная девушка. Тусклые каштановые волосы, неопределенного цвета глаза. И он. Багровый шрам, пересекающий левую щеку, от уголка глаза до подбородка. Такой, что заставляет инстинктивно отвести взгляд.

Идеально.

— На красивое лицо пялятся. От такого — отворачиваются. — хмыкает Ясная, — А теперь, давай к Герману!

В дальнем конце сарая нас действительно ждет запряженная легкая повозка, больше похожая на двуколку, и мрачный, низкорослый, похожий на гнома, заросший старик.

Ясная почти подсаживает меня на сиденье.

— Спасибо, — шепчу я, глядя в ее ледяные, но сейчас такие теплые глаза. — Ясная, я… я не знаю, как вас…

— Знаешь, — перебивает она. — Ты мне считай жизнь спасла. Так что мы в расчете.

— Нет, — я качаю головой. — Я ваша должница.

— Тогда… — она усмехается, — …когда «поднимешься» в своей Гильдии, пришли мне банку того самого паштета. Уж больно хорош. На важный праздник оставлю.

Я смеюсь сквозь слезы.

— Пришлю. Обязательно.

— А теперь слушай, — она становится серьезной. — Тебе нужно во что бы то ни стало успеть. Иллюзия должна продержаться до того момента, как вы доберетесь до Авагарда… — Авагард! — я запоминаю название города. — …а там, со всех ног несись в Гильдию. Не оглядывайся. И подписывай этот их контракт, чего бы он тебе ни стоил. Поняла?

Глава 15

Там, в лощине, неподалеку от ворот, разбит огромный военный лагерь. Над ним реют знамена с черным драконом.

А главная дорога, которая ведет к воротам Авагарда превратилась в одну огромную пробку. Бесконечную, неподвижную очередь из телег, повозок, всадников и просто пеших людей…

И все это стоит намертво.

Но самое страшное другое. Среди этой толпы, у самых ворот, где-то в центре хаоса…

…Я вижу его.

Эрхард.

В чёрном, как ночь, плаще, в своем черном военном кителе с серебряной вышивкой дракона на груди. Солнце бьёт ему в спину, и от этого его силуэт кажется ещё больше, ещё страшнее, почти нереальным.

Он скрестил руки, стоит неподвижно, как статуя, но я чувствую его взгляд даже отсюда: тяжёлый, ледяной, прорезающий насквозь.

На миг мне кажется, что наши взгляды пересекаются, что он меня замечает.

Дыхание резко перехватывает, я ныряю за край повозки.

Внутри всё стягивается в один тугой комок тревоги и… чего-то ещё, чего-то ужасного. Это как удар тока: от него хочется бежать, но ноги будто прирастают к земле.

Голос в голове орёт: «Прячься!», а тело дрожит мелкой дрожью.

Я чувствую, как ладони становятся влажными, как сердце колотится так, что, кажется, он его сейчас услышит.

— Герман, — хриплю я, — есть другой способ попасть в город?

— Есть, — Герман качает головой. — Южные ворота. Но туда крюк — пара часов. И кто его знает, что там творится. А отсюда до Гильдии — рукой подать.

На секунду я хочу ответить, что я готова на любой крюк, лишь бы оказаться подальше от него, что главное — чтобы там не было Эрхарда.

А потом понимаю: Герман прав. Какие еще пара часов, когда у меня каждая минута на вес золота?

Отчаяние подкатывает к горлу, но я зажмуриваюсь, пытаясь собраться.

Нет. Я не позволю Эрхарду меня сломать.

Я смотрю на очередь.

Она огромная, движется еле-еле. Досматривают каждую повозку, каждую карету. Люди Эрхарда заглядывают в мешки, поднимают крышки бочек, заставляют женщин снимать платки.

Выход только один.

Решение приходит внезапно, острое и безрассудное.

Я спрыгиваю с повозки так резко, что колени подгибаются, и чуть не падаю в дорожную пыль. Ноги всё ещё ватные, но я заставляю их стоять.

— Спасибо, Герман, — говорю я, оборачиваясь. Я говорю это твердо, даже весело, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Дальше я сама.

На мгновение я замираю, заглядывая в грязную лужу у колеса. Вижу своё отражение: шрам на месте, яркий, уродливый, идеальный.

Пока заклинание Ясной держится.

“Прошу, пусть оно продержится еще немного…”

— Удачи, девка, — доносится сзади хриплый голос Германа.

Я благодарно киваю ему, вдыхаю поглубже — пахнет пылью, свежим хлебом из города и чем-то сладким, как карамель. И иду прямо к воротам. В лоб, через всю очередь.

Сначала никто не замечает. А потом начинается.

— Эй, рожа! Куда прёшь? — доносится из толпы.

— Стой в очереди как все!

— Видали, такая же наглая, как и уродливая!

Голоса сливаются в злой, недовольный гул.

По спине бегут мурашки. На меня накатывает до боли знакомое чувство когда я недавно была в поликлинике и мне нужно было срочно отнести заключение терапевту, которая сама сказала что можно зайти без очереди.

Я тогда тоже пробиралась вперед, сквозь толпу, чувствуя на себе осуждающие, злые взгляды, слыша в спину: «А ничего, что мы здесь все по записи?! Всем надо побыстрее!».

Внутри все сжималось от неловкости, хотя я знала, что не делаю ничего постыдного.

И сейчас то же самое. Жаркая волна неудобства подкатывает к щекам, но я глотаю ее.

На это у меня сейчас просто нет времени. Я не могу позволить этим людям, их злости, их непониманию остановить меня.

Поэтому, я продолжаю идти, протискиваясь в узкие проходы между повозками.

— Прошу прощения! — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал тихо, но убедительно. — Мне очень срочно! Вопрос жизни и смерти!

Но стоит мне поравняться с внушительной каретой, окованной серебром и бархатом, которая стоит во главе очереди, как ее дверца тут же распахивается.

Из нее высовывается мужчина. Молодой, лет тридцати, холеный, с надменным лицом и прилизанными светлыми волосами, которые кажутся чересчур напомаженными. На нем шелковый, расшитый золотом камзол.

Мужчина выглядит так, будто брезгует даже дышать одним со мной воздухом.

— Срочно, говоришь? — его голос, тягучий, высокомерный, полный презрения. — Думаешь, ты хитрее всех? Думаешь, с таким то лицом имеешь право лезть вперёд?!

— Мне правда надо! — я делаю шаг в сторону, пытаясь протиснуться мимо него. — Мне к лекарю! — выдумаю я на ходу, — У меня тяжелая ситуация!

— Нет, ты посмотри на неё, — обращается аристократ к своему лакею, кивая на меня. — Эта шваль решила, что её грязные дела важнее наших.

Он делает шаг вперёд, перекрывая мне дорогу и больно тычет хлыстом мне в грудь.

— Пошла прочь отсюда! У меня назначена встреча с бургомистром! По сравнению с ней ни твоя жизнь, ни уж твоя смерть ничего не стоит!

Я стискиваю зубы. Как же меня бесит его тон.

Он напоминает мне моего бывшего мужа Костю — та же надменность, только в другой одежде.

— Вы не понимаете, — говорю я, снова пытаясь обойти его. — У меня просто нет времени ждать!

— Ах, ты еще и споришь?! — Его лицо искажается от ярости. Для него мое сопротивление — личное оскорбление.

Он внезапно выставляет ногу и грубо, со всей силы, толкает меня в плечо.

— Знай свое место, чернь!

Слабое тело Линель, измученное голодом и погоней, не выдерживает толчка.

Я лечу назад, теряя равновесие, и падаю в грязную дорожную жижу. Холодная, утренняя слякоть заливает мне руки, платье.

Толпа разражается хохотом. Презрительным, громким.

— Да, там ей самое место!

Я сижу в грязи. У меня в глазах — слезы жгучего унижения. Я чувствую, как рвется грубая ткань моего платья на плече. Я готова закричать от бессилия.

Глава 16

Эрхард (несколько часов назад)

В спальне пахнет дорогими свечами и едва уловимым, но стойким ароматом Сабины — смесью дурманящих духов, корицы и страсти.

Я скидываю с плеч тяжелую, расшитую серебром накидку. Мышцы спины ноют от дневного напряжения.

— Устал, мой дракон? — ее голос, сладкий и скользкий, как мед, льется из глубины покоев.

Сабина подходит сзади, ее тонкие, цепкие пальцы впиваются в напряженные мускулы моих плеч. Она уже раздета, и ее обнаженное тело прижимается к моей спине.

— Сбросим напряжение? — шепчет она в спину, и ее губы скользят по моему позвоночнику.

Я не отвечаю, просто разворачиваюсь и притягиваю ее к себе.

Мне все равно. Сейчас мне нужна просто разрядка, физическое освобождение от этой чертовой дневной шелухи.

А Сабина… она умеет это давать.

Ее поцелуй жадный, требовательный, в нем нет нежности, только голод и желание владеть. Она впивается в меня ногтями, оставляя красные полосы на коже, ее движения резкие, почти грубые. Она хочет не столько доставить удовольствие, сколько доказать что-то.

Интересно только кому. Себе? Мне?

Плевать, я не вдаюсь в подробности.

Мое тело отвечает ей той же монетой — яростью, силой, почти злостью. Это как хороший бой, только в постели.

Мы сходимся в немом, яростном поединке, где слова не нужны, где только шорох простыней, скрип деревянного изголовья под моей ладонью и ее прерывистый стон, переходящий в протяжный вой, когда она чувствует, что теряет над собой контроль.

Когда все заканчивается, в комнате стоит тяжелое, сладкое марево.

Я лежу на спине, глядя в темный полог кровати, чувствуя, как бешеный пульс в висках постепенно утихает. Сабина прижимается к моему боку, ее пальцы бродят по моей груди, рисуя бессмысленные узоры.

— Она тебе не нужна, Эрхард, — вдруг говорит она, и ее голос теряет всю сладость, становясь тонким и острым, как лезвие. — Эта… Линель. Ты ведь правда избавишься от нее как только получишь то, что хочешь?

Я не отвечаю. Закрываю глаза.

Я уже не раз говорил ей это. Конечно, я избавлюсь от нее.

Линель — всего лишь ключ. Упрямый, раздражающий, несносный ключ к тому, что по праву должно было принадлежать мне с самого начала.

Сокровище Древней Крови, последнее наследие ее вымершего рода.

Мысли путаются, сознание уплывает.

Я чувствую, как Сабина замирает, притворяясь спящей, а потом, с кошачьей осторожностью, сползает с кровати. Шелк простыни шуршит.

Я слышу ее шаги, крадущиеся к двери.

Я не открываю глаз. Не останавливаю.

С того дня, как я привез Линель, Сабина сама не своя. Она стала обидчивой, резкой.

Неужели, она ревнует?

Она что, в самом деле думает, что я могу оставить Линель, эту жалкую упрямицу рядом с собой в качестве жены?

Линель ничего для меня не значит. Ничего. Даже больше — ее упрямство, ее молчаливое сопротивление в той сырой яме оно откровенно бесит.

Глупый, бесполезный героизм.

Она могла бы подписать бумаги, получить свободу, богатства, которые я ей предлагал… но нет. Она предпочла голодать и смотреть на меня с немым укором.

Как будто это я что-то у нее отнял. Как будто это не ее предки украли то, что должно было принадлежать моему роду Драккарис.

Сабина ушла. Дверь тихо щелкнула.

Я поворачиваюсь на бок, с силой вдавливая голову в подушку.

Пусть идет куда хочет. Она должна понимать, что если посмеет выкинуть хоть что-то, что может помешать моим планам, то испытает на себе весь мой гнев.

Сон накрывает меня тяжелой, свинцовой волной.

И вдруг… сквозь толщу сна пробивается звук. Глухой, гулкий, раскатистый.

БОООМ! БОМ-БОМ-БОМ!

Набат!

Я мгновенно подскакиваю на ноги.

Драконья кровь закипает в венах.

Что?! Неужели, нападение? Мятеж? Кто посмел?

Я уже у двери, на ходу натягивая штаны и хватая с подставки меч. Лезвие с шипением выходит из ножен. Холодная сталь в руке успокаивает.

Краем глаза замечаю, что Сабины до сих пор нет.

Мысль, острая и неприятная, вонзается в сознание. Ее ночной уход, ее ядовитые слова о Линель…

Нет, пожалуйста, Боги, скажите, что она не настолько тупа!

Я выбегаю во двор, и холодный предрассветный воздух бьет в лицо.

Хаос. Беготня, крики, факелы, мелькающие в полумгле.

— В чем дело?! — мой рык заглушает гул толпы. Я хватаю за плечо пробегающего мимо лейтенанта стражи. Его лицо перекошено от ужаса.

— Ваша светлость! Пленница… Герцогиня Линель… — он задыхается, глаза бешено бегают. — Сбежала!

Словно ледяная вода вылилась мне за шиворот.

Сбежала? Из моего замка? Поскользнула прямо под носом у стражи?

Недоверие сменяется яростью, белой и чистой, как пламя.

— КАК?! — мой голос — удар грома, от которого люди вздрагивают. — Как она сбежала?!

— Мы не знаем!

Как эта изможденная, запертая девчонка, которую едва кормили, могла сбежать из подвала, который, к тому же, охранялся? Это физически невозможно.

— Найти ее! — рычу я, и в голосе слышится обещание расправы. — Немедленно! Поднять на ноги все патрули! Я хочу видеть ее здесь, передо мной, живой! ПОНЯЛ?!

Он кидается прочь, и я, не медля, спускаюсь в подвал.

Влажный, затхлый воздух бьет в нос. И запах… Кислый, дрожжевой, странно знакомый. Как забродившее тесто.

В камере стоит Сабина. Она бледна, ее пальцы сжаты в кулаки, а на лице — смесь ярости и… страха?

— Сабина, — я едва сдерживаю бушующую внутри ярость. — Что. Ты. Здесь. Делаешь?

— Мне не спалось! Я пошла прогуляться, заглянула… а она… сбежала… — ее глаза бегают по сторонам.

Она лжет. Я это чувствую. И я обязательно с ней разберусь.

Но пока я отстраняю ее и подхожу к той самой дубовой двери, которая ведет в старые винные погреба, и которую мы замуровали много лет назад.

Она… открыта.

Вернее, выломана.

Камни вокруг косяка вывернуты наружу, будто их разорвало изнутри. Дерево покрыто странной, засохшей пеной, пахнущей той самой кислятиной.

Глава 17

Лиза

Рука Эрхарда всё ещё сжимает мою. Сквозь тонкую кожу перчатки я чувствую жар его пальцев, почти обжигающий.

Он смотрит на меня, и в его глазах — не просто подозрение. Это изучающий, пронзительный взгляд хищника, который учуял знакомый запах.

Он знает. Черт возьми, он что-то чувствует!

Но как?! Иллюзия еще держится, я проверяла.

— Мы раньше не встречались?

Сердце замирает, а потом пускается в бешеный галоп.

Я не знаю как это возможно, но он совершенно точно что-то подозревает!

Паника подступает к горлу.

Хочется немедленно вырвать руку, развернуться и бежать без оглядки.

Но я понимаю, что как только это сделаю, то сразу выдам себя. А потому, сжимаю зубы и заставляю себя опустить голову, чтобы не встречаться с ним взглядом и выдавить:

— Н-нет, милорд. Как можно? Вы… вы герцог. А я простая крестьянка.

Я пытаюсь выдернуть руку, но его хватка — стальная. Он не отпускает. Он наклоняется ближе, и его тень накрывает меня целиком.

От него пахнет холодным металлом, дымом и чем-то диким, опасным.

— Кто ты? — его голос тих, но в нем ощущается звон стали. — И куда ты так отчаянно ломишься?

Мое дыхание сбивается.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки.

Он слишком близко.

Слишком.

Мозг лихорадочно работает, просеивая обрывки скудных воспоминаний об этом необычном мире.

Что можно было бы сказать такого, что заставило бы его отпустить меня?

— Я… я Агнесса, милорд, — выпаливаю я первое простое имя, какое приходит на ум. — Из деревни, что в пару часов езды отсюда. Я… я к сестре! Она в городе, у нее роды начались, внезапно! Я очень боюсь за нее… — Я делаю прерывистый, всхлипывающий вдох, пытаясь выдавить из себя хоть пару искренних слез. От ужаса это не так уж и сложно. — Поэтому, и спешила как могла. Простите, милорд, я правда не хотела лезть без очереди, честно!

Я украдкой кидаю на него взгляд, но выражение лица Эрхарда никак не меняется.

Эти грозовые глаза, цвета надвигающейся бури, пристально изучают мое лицо. Он всматривается в каждую черту моего фальшивого лица, в каждую веснушку, будто пытается найти изъян в работе Ясной.

Его взгляд скользит по моему «шраму», и мне кажется, что я чувствую, как по коже под иллюзией пробегает холодок.

Эрхард как маститая гончая — он чувствует подвох, но не может понять в чем он.

Внутри все сжимается в ледяной комок.

Каждая секунда его молчания для меня самая настоящая пытка.

По глазам Эрхарда я вижу, что он не очень то верит в мою историю про роды сестры.

— Роды? — пренебрежительно бросает он, и в его голосе слышится сомнение. — Неужели повитуха не справится с родами без тебя?

И тут меня осеняет. Отчаянная, безумная идея, рожденная на стыке паники и многолетнего опыта изнуряющей работы у плиты.

— Не просто роды, милорд! — вырывается у меня, и я сама удивлена, насколько твердым стал мой голос. Я снова поднимаю на него взгляд, но теперь в моих глазах не мольба, а странная уверенность. — Дело в том, что моей сестре нужен особый отвар, который и силы поддержит и кровотечение остановит! Этот отвар передавался в нашей семье из поколение в поколение, но мама доверила его только мне!

Я даже не хочу представлять насколько странно со стороны звучит тот бред, который я старательно навешиваю на уши Эрхарду.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Какой еще отвар? — его голос по-прежнему опасен, но в нем проскальзывает тень любопытства.

— Из корня дягиля и молотого перца гвоздики! — почти машинально выпаливаю я, вспоминая рецепт одного из самых древних и мощных тонизирующих средств, которое мы использовали на кухне лишь в крайних случаях. Оно было горьким, жгучим, но возвращало силы даже полумертвому. Учитывая, что высушенный порошок корня дягиля используется в соусах и мясных блюдах, его у меня на кухне было много. — Его нужно настаивать строго определенное время, следя за температурой, чтобы не высвободить алкалоиды, которые могут вызвать судороги!

Последние слова срываются с губ сами собой.

Я замираю в ужасе.

Идиотка! Какие еще алкалоиды в этом средневековье?! Они, хорошо, если про цингу хоть что-то знают.

Я вижу, как взгляд Эрхарда меняется.

Он видит перед собой не испуганную крестьянку, а... кого-то, кто говорит с уверенностью о вещах, далеких от ее круга. Это сбивает его с толку. И это, определенно, не та реакция, которую он ожидал.

Но, с другой стороны, это и не похоже на то, что должна знать Линель.

Эрхард молчит, изучая меня.

Секунда. Две.

Покалывание на моей щеке становится невыносимым. Такое ощущение, что еще мгновение, и шрам, искажающий мое лицо, просто исчезнет.

И тогда он отпускает мою руку.

Резко, будто обжегшись.

— Иди, — бросает он сквозь зубы. — К своей сестре.

В его голосе — раздражение, досада и остатки нерассеянных подозрений.

Но, самое главное, что барьер уже пройден.

Я не заставляю себя ждать.

Разворачиваюсь и почти бегу к арке ворот, чувствуя, как его взгляд прожигает мою спину.

Стражники перед воротами, видевшие всю сцену, молча расступаются. Один из них с откровенной брезгливостью смотрит на мой шрам и кивает.

— Проходи.

Я делаю шаг за ворота.

Еще один. Потом еще. Прохожу под каменной громадой.

Воздух сразу меняется — здесь он гуще, пахнет дымом очагов, специями и множеством людей.

Я в городе.

В Авагарде.

Невероятное, пьянящее облегчение захлестывает меня.

Получилось! У меня, наконец-то, получилось!

Я делаю еще несколько шагов по мощеной улице, отдаляясь от ворот, от Эрхарда. Хочется кричать, смеяться, плакать.

И в этот самый миг, когда я уже перевожу дух, сзади, сквозь городской гул, прорезается знакомый, полный чистой ярости голос.

Голос, от которого кровь стынет в жилах.

— СХВАТИТЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ ПРИТАЩИТЬ КО МНЕ!

Глава 18

Уважаемые читатели! Извините, что немного затянула с продой -- я пока все еще болею, никак не могу придти в себя, хоть и очень стараюсь. Зима, такое дело (((

***

Эрхард

Ее история про сестру и роды — банальна и неправдоподобна.

Я чувствую подвох кожей.

Драконья сущность, дремлющая под человеческим обличьем, беспокойно шевелится. Она точно лжет.

Только, зачем? И кто она на самом деле?

И вдруг она говорит об отваре.

В этот момент все меняется. Ее напряженная поза, ее страх, даже ее неуверенный голос — он становится решительным, точным.

— Корень дягиля и молотый перец гвоздики… Настаивать строго определенное время… чтобы не высвободить алкалоиды…

Она сыплет странными словами, которые звучат как бред, но, при этом, я чувствую что в них есть своя логика. Это не безумное бормотание испуганной крестьянки, это четкая инструкция. Она говорит о вещах, в которых разбирается досконально.

Мой интерес к ней моментально гаснет, сменяясь досадливым раздражением.

Это не та, кого я ищу.

Линель — изнеженная дворянка, она умеет лишь вышивать, читать стихи и красиво падать в обморок. Эта же… эта какая-то полуобразованная травница или вообще алхимик-самоучка.

— Иди, — бросаю я, разжимая пальцы.

Мой голос хриплый от сдерживаемой ярости, но теперь она направлена внутрь, на собственную неспособность вернуть то, что принадлежит мне по праву.

Крестьянка уходит, почти бежит, не оглядываясь.

Я смотрю ей вслед, пока ее фигура не растворяется в темном проеме ворот Авагарда.

И все же, что-то меня гложет, не отпускает.

Запах.

Тот самый едва уловимый шлейф, который вился вокруг нее.

Под дорожной грязью, под терпким запахом сушеных трав было что-то еще…

И вдруг — осознание!

Резкое и ясное, как вспышка молнии.

Кислятина и брожение!

Это же тот странный, едкий запах, что стоял в подвале вокруг взломанной двери.

Запах побега Линель.

И этот же запах был на крестьянке со шрамом!

Паззл сложился.

Ярость, белая и абсолютная, взрывается во мне, сжигая последние остатки сомнений. Она не просто сбежала и каким-то образом поменяла лицо. Она насмехалась надо мной. Стояла лицом к лицу, смотрела мне в глаза, сыпала умными словами, водила за нос как последнего идиота.

Мое рычание заглушает гул толпы, превращаясь в раскатистый приказ:

— СХВАТИТЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ ПРИТАЩИТЬ КО МНЕ!

Лиза

Я бегу как ошпаренная, бросаюсь в первый попавшийся узкий переулок.

Сердце молотит по ребрам, в такт топоту сапог, который раздается сзади.

Я не оглядываюсь.

Несусь вперед, вглубь незнакомого города, врезаясь в прохожих, сбивая пустые бочки, попадающиеся по пути. Извинения застревают в горле.

Позади — топот, крики:

— Вон она! Держи ее!

Авагард — это лабиринт из узких, кривых улочек, выложенных булыжником. Запахи меняются каждые десять шагов: тут — вонь рыбы с рынка, тут — дым из кузницы, тут — сладковатый запах пива из таверны.

Я ныряю в первую же темную арку, прижимаюсь к холодным, влажным камням, стараясь слиться с тенью.

Сердце стучит так, будто хочет вырваться наружу и продолжить бег без меня.

Мимо проносятся двое стражников в черном, их сапоги гулко цокают по камню.

Они пробегают, даже не замедлившись.

Гильдия. Мне нужна Гильдия.

Высунувшись, я хватаю за рукав старуху с корзиной.

— Гильдия… — выдыхаю я, — Подскажите, где Гильдия Кулинаров…

Она показывает костлявым пальцем куда-то вверх, к холмам.

— Прямо, на Площади Фонтанов, не промахнешься, самое большое здание!

Я мчусь дальше. Через пять минут бешеного спринта я вываливаюсь на просторную площадь. И замираю.

Здание Гильдии Кулинаров не просто самое большое.

Оно громадное и оно кричит о богатстве и власти.

Трехэтажное строение из темного, полированного камня, больше похожее на дворец или банк. Но вместо гербов — гигантские каменные барельефы, на которых изображены пиры и изобилие.

Лестница, ведущая к массивным дубовым дверям, украшенным резными гроздьями винограда и хлебными колосьями, кажется бесконечной.

На ней, по обе стороны, стоят двое. Здоровенные мужчины в длинных белоснежных поварских фартуках поверх кожаных дубленок. У одного в руке топор, а у другого здоровенный, отполированный до блеска тесак.

Я, запыхавшаяся, в грязном, рваном платье, поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как их взгляды подозрительно буравят меня с ног до головы.

— Стой! — гремит тесак, перекрывая мне путь. — Куда прешь?

— Я… хочу… заключить контракт, — задыхаюсь я, пытаясь выровнять дыхание. — Наняться на работу. Поваром. Помощником. Кем угодно!

Они переглядываются. Тот, что с топором, хмыкает.

— Сегодня не принимают. Пошла отсюда.

— Что? Почему? — во мне вспыхивает паника острее, чем при виде Эрхарда. Это был мой последний шанс. — Мне срочно нужно! — почти кричу я, в отчаянии озираясь через плечо. Где-то в лабиринте улиц уже слышны отдаленные, но четкие окрики и звон оружия.

— Потому что, милая моя, человек, ответственный за отбор таких… энтузиастов, как ты, до сих пор не соблаговолил пожаловать, — раздается ленивый, скучающий голос слева.

Из тени колонны выходит молодой мужчина в поварском кителе, который пошит на манер камзола. У него идеально уложенные светлые волосы и лицо, выражающее скуку. Он осматривает меня с ног до головы, и его нос чуть морщится.

— Так что, милочка, приходи завтра. — он делает легкий жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

Завтра?

У меня нет завтра.

— Но я не могу уйти! Пожалуйста, я готова на любую работу! Даже грязную! Мыть полы, чистить котлы, разделывать мясо, перебирать крупу! Я умею готовить! Я знаю…

— Я понял, ты знаешь многое, кроме слова “нет”, — аристократ прерывает меня, раздражение наконец пробивается сквозь его напускную лень. — Но я повторять больше не буду. Без мастера… — Он вдруг запинается.

Глава 19

Время замирает.

Мужчина, поднимающийся по ступеням, медленно входит в поле моего зрения.

Дорогой камзол, расшитый золотом, безупречно уложенные светлые волосы, надменное выражение лица.

Тот самый аристократ, который толкнул меня в лужу у ворот.

У меня перехватывает дыхание.

Нет.

Нет, этого не может быть. Из всех людей в этом проклятом городе...

И тут же, поверх шока, накатывает вторая, более острая волна ужаса.

Иллюзия.

Вот бы она уже развеялась!

Тогда, пусть и в лохмотьях, но перед ним стояла бы совершенно другая девушка, а не та крестьянка, которая посмела его ослушаться и из-за которой его при всех отчитал герцог.

Наши взгляды сталкиваются.

У меня внутри все замирает.

А потом я замечаю, как его взгляд, скользнув мимо аристократа в поварском кителе, натыкается на меня и…

Сначала в его глазах мелькает недоумение, а потом — шок, узнавание.

Он останавливается на ступеньке ниже, и его лицо искажает гримаса ярости и отвращения.

— Ты?! — его голос, еще недавно такой высокомерный, теперь срывается на визг. — Какого демона ты здесь делаешь, шваль?! Как посмела сунуть свое уродливое рыло сюда?!

Я чувствую, как в легких моментально кончился весь воздух.

Моя иллюзия не развеялась…

Аристократ-повар поворачивается ко мне, потом к нему, одинокая бровь ползет вверх.

Скучающий аристократ у колонны поднимает бровь, явно заинтригованный.

— Мастер Каспар? Вы... знакомы? Эта особа умоляла о контракте.

— КОНТРАКТ?! — Каспар, кажется, готов лопнуть от бешенства. Его щеки багровеют. — Контракт с НЕЙ?! С этой грязной, наглой крестьянкой, которая осмелилась... — Он задыхается, тыча в меня изящным пальцем. — Вышвырнуть ее! Сию же секунду! Вон! Чтобы духу ее здесь не было!

Каждое его слово — как удар хлыстом. Моя хрупкая надежда трещит по швам.

Внутри все сжимается в ледяной, тяжелый комок отчаяния.

— Пожалуйста, — мой голос звучит тихо, хрипло. Я делаю шаг вперед. — Мастер Каспар, я глубоко сожалею о том, что произошло у ворот. Я очень спешила именно сюда, чтобы заключить этот контракт! Это была крайняя необходимость, клянусь! Прошу вас, дайте мне шанс...

— Шанс? — он перебивает меня, поднимаясь на последнюю ступеньку и нависая надо мной. От него пахнет теперь не только духами, но и яросттью. — Ты опозорила меня перед главой рода Драккарис. И ты думаешь, после этого я позволю тебе хоть на шаг приблизиться к Гильдии? Чтобы ты мыла полы в том же здании, где нахожусь я? Никогда!

Он поворачивается к охранникам с тесаком и топором.

— Что вы уставились?! Выполняйте! Выкиньте эту мразь на улицу и проследите, чтобы духу ее здесь не было! Посмеет вернуться, бросьте ее в колодец, пусть там и утонет!
Отчаяние накатывает на меня волной.

Я не могу просто так сдаться.

Я уже прошла через слишком много, чтобы развернуться прямо на пороге из-за этого напыщенного петуха.

— Пожалуйста, послушайте! У меня просто не было выбора! — вырывается у меня, голос звучит громче, чем я планировала. Я снова делаю шаг вперед. — Мне нужно было попасть сюда любой ценой! Я не могу так просто уйти! Дайте мне хотя бы шанс… Если хотите, заключите со мной контракт не на пять лет, а на шесть, семь! Не важно, я отработаю каждый день! Я профессиональный повар! Я знаю сотни блюд, я управляла целой кухней!

Каспар, казалось, уже собрался отвернуться, но мои последние слова заставляют его замереть. Его брови медленно ползут вверх. В глазах, помимо злости, вспыхивает холодный интерес.

Он медленно оборачивается ко мне, окидывая меня новым, оценивающим взглядом. — Дайте мне только шанс показать на что я способна! — продолжаю я, вкладывая в каждое слово всю силу убеждения, на какую способна.

— Профессиональный повар? — с издевательской насмешкой повторяет он. — В этом рванье? С такими руками? — Он презрительно кивает на мои пальцы, которые даже в образе Линель выглядели беспомощными. — И что ты умеешь готовить, кроме корма для свиней? Похлебку из брюквы и овсяной шелухи?

Его слова — удар ниже пояса по моей профессиональной гордости, которую не смогли убить ни предательство мужа, ни развод, ни даже подвал Эрхарда.

Во мне что-то щелкает.

Страх и отчаяние отступают, смытые внезапной, чистой волной возмущения.

— При всем уважении, мастер Каспар, — говорю я, и мой голос звучит как вызов. Я выпрямляю спину, смотря ему прямо в глаза. — Если вы дадите мне кухню на час и выделите любые продукты, я приготовлю вам такие блюда, от которых вы собственные пальцы проглотите, даже этого не заметив.

Каспар смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах борются раздражение, любопытство и явное нежелание возиться.

Он покусывает губу.

— Продукты… Переводить ценные ресурсы на какую-то бродяжку? — бормочет он — Рисковать ресурсами Гильдии из-за наглой выскочки?

И все же, в его глазах уже зажигается расчетливый огонек.

И вдруг на его губах появляется хищная ухмылка. Такая, от которой по спине бегут ледяные мурашки. В глазах Каспара вспыхивает неприятный, расчетливый огонек.

— Хотя… — тянет он, и его голос становится тише и от этого страшнее. — У меня, пожалуй, есть одна идея. Если уж ты настаиваешь на том, чтобы я дал тебе шанс.

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на новую книгу нашего моба:

Елена Ромова "Новая хозяйка старой фабрики"

https://litnet.com/shrt/bGLY

Глава 20

Хищная ухмылка Каспара не сулит ничего хорошего.

Но это шанс. И, возможно, единственный.

Я киваю, стиснув зубы, и следую за ним, проходя мимо ошеломленных охранников и любопытствующего аристократа у колонны.

Он ведет меня по узкому, плохо освещенному коридору. Запах меняется — теперь это сложный коктейль из давно въевшегося в камни жира, дыма, специй и чего-то кислого, как старый рассол.

Мы спускаемся по крутой винтовой лестнице, и я оказываюсь на гильдейской кухне.

Это не моя сияющая медью и светом ламп кухня в ресторанчике. И даже не мрачная, но функциональная печь в хижине Ясной.

Это — каменная пещера с низкими, закопченными сводами. Вдоль стен — гигантские очаги, сейчас потухшие, и длинные, грубо сбитые столы, с многочисленными отметинами от ножей.

Пол липкий под ногами. Воздух тяжелый и спертый.

Вместо холодильника — глубокие каменные ниши в стене, куда, видимо, закладывают лед. Сейчас оттуда тянет прохладной сыростью и легкой затхлостью.

В мойке грудами сложена грязная посуда, а на полках царит творческий хаос из горшков, склянок и мешочков.

Каспар останавливается посреди этого царства запустения и с широким жестом указывает вокруг.

— Вот твое поле боя, — Каспар произносит с насмешкой, широким жестом обводя комнату. — Докажи свою ценность. Из того, что здесь найдешь, приготовь мне блюдо, достойное того, чтобы я его положил в рот. Не похлебку. Не месиво. А нечто, что заставит меня хотя бы на минуту забыть, кто ты и откуда приползла.

— Сколько у меня времени? — спрашиваю я, уже мысленно сканируя полки.

— Чем быстрее, тем лучше. — отрезает он. — Я не собираюсь сидеть тут до следующего утра.

Он откидывается на стул у дальнего стола, сложив руки на груди. Его взгляд — как прицел.

— Начинай. И да — если ты посмеешь украсть что-то ценное или испортить гильдейское имущество, отсюда отправишься прямо на каторгу. За ущерб гильдии и мое унижение в частности.

Я не теряю ни секунды. Киваю и не говоря ни слова, бросаюсь к столу.

Сердце бешено колотится от профессионального азарта, брошенного вызова и леденящего страха.

Я украдкой касаюсь щеки. Иллюзия еще держится?

Потому что я даже не знаю что делать, если она развеется прямо тут, на этой кухне.

Нет… сейчас нужно думать не об этом, а о том, как пройти испытание. Я должна удивить этого напыщенного аристократа. Но что я могу предложить ему?

Первым делом обыскиваю полки.

На полках из темного дерева в беспорядке валяются: несколько морковин, сморщенных, как старички, пара луковиц с проросшими зелеными хвостиками, полкочана капусты, края которой потемнели, и вялый пучок какой-то зелени, больше похожей на сорняк.

Внизу нахожу корзину с картофелем — часть с ростками, часть просто дряблая. На отдельной полке, в миске с водой, плавает кусок сала — старый, желтоватый. Рядом черствая хлебная горбуха. Не заплесневелая, но будто забытая здесь неделю назад. На дне разбитого горшочка что-то темное. почти черное, липкое, засахаренное. Варенье?

В каменной нише я вижу темное филе какой-то речной рыбы. Целая, жареная когда-то, но теперь ее золотистая корочка стала блеклой и влажной. Она не протухла — холод сохранил ее, — но от нее пахнет не аппетитной жаркой, а унылой столовой едой и холодным жиром. Типичный «позавчерашний обед», который уже никто не хочет есть.

Идея приходит мгновенно.

— Так, красавица… — шепчу я рыбе. — Сейчас мы вдохнем в тебя жизнь второй раз. Пожалуйста, держись.

Рыбные котлеты в панировке — это классика спасения вчерашней рыбы. Но нужно сделать их так, чтобы они оставили неизгладимое впечатление.

Я хватаю нож — тяжелый, он отлично сбалансированный — и начинаю работать. Руки сами вспоминают движения.

Сначала рыба: снимаю кожу, тщательно выбираю все кости. Мясо суховатое, но еще упругое.

В ступку!

Добавляю туда лук, нарезанный мельчайшим кубиком, чтобы он «растворился» во время жарки и оставил после себя только приятную сладость. Щепотку соли с полки — она крупная, серая, морская.

Нужен связующий компонент…

Мука?

Нету даже следа…

Яйца?

Тоже не могу найти ничего похожего…

Что же делать?

Хватаю тот вялый пучок зелени, рассматриваю его внимательно, пробую на вкус. Очень похоже на петрушку. Сухая, но небольшой аромат еще остался.

Подойдет.

Мелко рублю ее, толку вместе с рыбой и луком.

Этого мало!

На ощупь масса все равно слишком рассыпчатая. Нужна влага… и жир.

Точно! Сало!

Да, оно старое, но если его правильно обработать…

Я режу его на мелкие кусочки и бросаю на раскаленную сковороду, что висит над одной из топок печи. Оно шипит, вытапливается, превращаясь в шкварки и ароматный смалец.

Шкварки мелко рублю и добавляю в рыбную массу — они дадут хруст и насыщенный вкус. А на оставшемся жире буду обжаривать.

Тесто для котлет должно отдохнуть, чтобы вкусы соединились.

А пока, займусь гарниром.

Картофель, морковь, капуста… просто нарезать все — это слишком обычно. Такой человек как Каспар явно не оценит.

Тогда что? Что ему изобрести?

Я очищаю картофель и морковь, режу их не на куски, а на тончайшие, почти прозрачные ломтики. Капусту шинкую. В глубокий чугунок наливаю немного воды, добавляю ложку того же смальца, щепотку соли и выкладываю овощи слоями, как лазанью.

Пусть томятся под крышкой на медленном жару.

Не пюре, не жаркое. Овощная «шарлотка», которая вберет в себя весь сок и аромат.

Пока все тушится, возвращаюсь к котлетам.

Беру пару оставшихся картошин, тру на мелкой терке. Картофель превращается во влажную кашу, а сок стекает по пальцам, оставляя крахмалистую липкость.

Хватаю чистое тонкое полотенце, чуть плотнее марли, выкручиваю массу над миской. Начинаю яростно отжимать. Из ткани стекает мутная, белесая жидкость. Я подставляю чистую миску и даю ей немного отстояться.

Глава 21

Уважаемые читатели! Немножко решила свои проблемы со здоровьем, поэтому постараюсь радовать вас продами чаще. Следующая будет по графику через день, а дальше посмотрю, может быть получится перейти на график 2/1 (две проды через день).

***

Я стою, как громом пораженная. В ушах до сих пор звенит грохот упавшего стула.

— Что? — это все, что я могу выдавить. Мой взгляд мечется между его перекошенным от ярости лицом и тарелкой, от которой все еще поднимается теплый, аппетитный пар. — Постойте! Что случилось?! Вы… вы ведь даже не попробовали!

Каспар делает шаг ко мне, и я невольно отступаю, почти упираясь спиной в горячую плиту.

Его лицо побагровело, жилка на виске бьется в такт моему бешеному пульсу.

— Попробовал? — он шипит это слово, будто оно наполнено ядом. — Ты всерьез думаешь, что я прикоснусь к этим помоям? Думаешь, что Я буду жевать рыбу, которая два дня валялась в леднике?! Да я лучше сдохну от голода на этой самой кухне, чем опущусь до твоей стряпни!

Во мне вспыхивает такая волна возмущения, что страх перед стражей и Эрхардом на секунду просто испаряется.

Кто-то смеет называть мою работу «помоями»?

— Кто вы такой, чтобы так отзываться о моей готовке? — я вскидываю подбородок, забыв, что на нем красуется уродливый шрам. — Что я сделала не так? Вы дали мне задание: приготовить из того, что есть на кухне. Я его выполнила. Более чем! Я использовала всё, что нашла и создала сбалансированное блюдо!

— Мало того, что ты уродлива, ты еще и глуха, — Каспар злорадно кривит губы, наслаждаясь моим замешательством. — А тупые работники мне не нужны. Вспомни, что я сказал в самом начале, чернь. Я требовал блюдо, достойное МОЕГО статуса. Достойное того, чтобы Я положил его в рот. И ключевое слово здесь — достойное.

Он брезгливо указывает на тарелку, где золотистые котлеты всё еще испускают божественный аромат.

— А то, что ты соорудила, можно выбросить в корыто к свиньям. Это еда для нищих. Для тех, кто привык подъедать объедки с господского стола. Таких «поваров», которые не понимают разницы между едой для людей и отбросами, у меня и без тебя хватает.

— Да вы издеваетесь?! — я срываюсь на крик, чувствуя, как внутри всё закипает. — Вы что хотели, чтобы я сотворила из тех продуктов, которые вы сами здесь бросили?! Из дряблой моркови и заветренной рыбы? Я сделала невозможное! Я вдохнула в них жизнь!

— В том-то и дело, дура! — Каспар внезапно переходит на крик, подаваясь вперед. — Профессионал на твоем месте должен был швырнуть этот фартук мне в лицо и сказать, что из этих помоев невозможно приготовить блюдо, достойное аристократа моего уровня! Ты должна была заявить, что я заслуживаю только свежайших продуктов, а не пытаться что-то состряпать из кучи мусора! Это не высокая кухня. Это… деревенская готовка.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание от его запредельного, абсурдного снобизма.

Так вот в чем была его «идея». Ловушка. Унизительная проверка на покорность и лизоблюдство, а вовсе не на мастерство.

— Зачем тогда вы сидели здесь? — мой голос дрожит от ярости. — Зачем вы смотрели, как я разрывалась у плиты, если с самого начала решили, что не притронетесь к еде? Или вам так нравится смотреть на чужие мучения?

Каспар издевательски ухмыляется, поправляя свои безупречные кружевные манжеты.

— Ты так себя расхваливала, — тянет он, и в его глазах вспыхивает холодный огонек превосходства. — «Повар», «профессионал», «пальцы проглотите». Я решил проверить. Вдруг была крохотная вероятность, что ты владеешь истинной алхимией вкуса и сотворишь чудо. Но нет. Ты приготовила обычную крестьянскую жратву. Ты не повар. Ты — кухарка. А кухарка мне здесь не нужна.

Я стою, сжимая край кухонного фартука так сильно, что пальцы немеют.

Внутри меня бушует настоящий ураган из ярости, унижения и бессилия.

С одной стороны, я понимаю, что этот высокомерный павлин — мой единственный билет к спасению. Одно его слово, одна закорючка на пергаменте, и патрули Эрхарда станут для меня не страшнее назойливых мух.

Но с другой… Упрашивать его? Снова молить о шансе того, кто вытер ноги о мою профессиональную честь? Меня тошнит от одной только этой мысли. В горле встает горький ком.

Шеф-повар внутри меня кричит, что лучше пойти на плаху с высоко поднятой головой, чем просить прощения за идеально приготовленные котлеты.

Я слышу тяжелый топот кованых сапог по каменным плитам, звон доспехов.

Это конец.

Сейчас меня вытолкнут на улицу, и иллюзия Ясной, которая уже вовсю жжет мне щеку, развеется прямо под копытами коня Эрхарда

Двери кухни распахиваются, и внутрь вваливается охрана.

— Вышвырните её! — рявкает Каспар, брезгливо отворачиваясь. — И уберите эту вонь. Проветрите помещение.

Охранники делают шаг ко мне, их тени накрывают меня. Я отступаю, спина упирается в край стола.

В груди — ледяная пустота.

Все кончено.

И вдруг в дверном проеме, заполняя его собой, появляется еще одна фигура.

Это мужчина, но он совершенно не похож на Каспара. Никаких кружев, никакой пудры и напыщенности.

На нем тяжелый кожаный колет с серебряными заклепками, на широком поясе — рукоять меча. Ему около тридцати пяти, он выглядит как человек, который проводит больше времени на тренировочном плацу, чем в бальных залах.

Мужественное лицо с резкими чертами, длинные темно-каштановые волосы, спадающие на плечи и глаза — острые, как бритва.

Он не просто входит — он вторгается, принося с собой запах чего-то острого, как можжевельник.

Он пугающе красив той дикой, опасной красотой, от которой по спине бегут мурашки. От него буквально веет силой и какой-то первобытной угрозой.

— Каспар, — его голос низкий, хрипловатый, режет тишину, как тупой нож по кости. — Какого демона ты поднял тут такой крик? За три коридора слышно.

Голос густой, низкий и вибрирующий, как рык крупного хищника.

Глава 22

Я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживала дыхание. Слово вырывается само, тихо и хрипло:

— Да. Я.

Мои руки всё ещё дрожат, спрятанные за фартуком, а мысль о том, что иллюзия Ясной вот-вот развеется заставляет меня нервничать еще сильнее. Каждая секунда сейчас — это прогулка по лезвию бритвы.

Его взгляд не отпускает меня. Он не добрый, не злой. Он изучающий. Как будто я не человек, а сложный механизм, который он пытается понять.

— Рыбные котлеты, — произносит он своим низким, рокочущим голосом. — Почему ты добавила в фарш рубленое сало, если рыба и так жирная? Откуда взяла крахмал? Почему решила использовать его? Почему не взяла муку?

Вопрос настолько конкретный и профессиональный, что на секунду выбивает меня из оцепенения. Он не просто ел. Он разбирал мои блюда на отдельные вкусы.

Этот человека, определенно, понимает саму физику процесса.

— Муки не нашла, — отвечаю я, чувствуя, как под этим взглядом учащается пульс. — Да и картофельный крахмал чище муки. Он не перебивает вкус рыбы, дает хруст, но не делает массу клейкой. А еще… он впитывает лишнюю влагу. А сало… — я делаю паузу, — …рыба была вчерашняя, подсохшая. Ее собственного жира не хватило бы, котлеты обязательно получились бы сухими и развалились. Так что сало дало недостающую сочность и скрыло привкус «холодильника».

Он слушает, не меняясь в лице. Потом кивает на овощи.

— Тонкая нарезка. Томление в собственном соку с минимумом воды. Почему не обжарила до хруста? Или не растолкла в пюре?

— Обжарка убила бы то немногое, что осталось в их клетках, — объясняю я, чувствуя, как внутри все сильнее холодеет от его пристального внимания. — А пюре… это слишком просто, слишком очевидно. Мой способ убирает лишнюю влагу, оставляет текстуру, но делает их нежными и концентрирует естественную сладость.

Он медленно кивает, его лицо остается непроницаемой маской.

От него веет такой густой, концентрированной опасностью, что я почти физически ощущаю её кожей.

Кто он?

По тому, как Каспар — этот напыщенный индюк — сжимает кулаки и мелко потеет, ясно одно: этот «хищник» здесь имеет огромный вес.

Но он не похож на повара. Слишком тяжелый взгляд, слишком пугающая аура.

Наконец, незнакомец берет медовую вафлю.

Ломает её, слушая хруст. Пробует.

Я замираю, ожидая вердикта.

Но он, с тем же каменным выражением лица, просто отодвигает блюдце в сторону.

— Понятно, — роняет он.

У меня внутри всё падает.

Не понравилось? Слишком просто? Слишком «по-крестьянски»?

Мужчина поворачивается к Каспару, который так и застыл в паре шагов.

— Что ты решил по поводу девки? — спрашивает незнакомец.

— А что здесь решать?! — Каспар срывается на фальцет. — Я вышвыриваю её! Она убеждала меня в том, что она непревзойденный повар, а потом на голубом глазу подала эти обрезки мне! МНЕ! Она не понимает субординации, она не знает своего места! Это оскорбление для всей Гильдии!

Незнакомец снова меряет его своим хмурым, тяжелым взглядом. В тишине кухни этот взгляд кажется почти осязаемым, как занесенный над головой меч.

— Раз она тебе не нужна… — он делает паузу, и его глаза снова впиваются в меня, — отдай эту девку мне.

У меня внутри всё холодеет.

Ощущение, что меня только что продали на невольничьем рынке, причем самому опасному покупателю из возможных.

Ему? Зачем?

Я чувствую его ауру хищника — он не ищет кухарку, он ищет инструмент.

Что он собирается со мной делать? Превратить в собственную прислугу? Рабыню? Или еще хуже?

Почему-то именно в этот момент вспоминаются страшилки Марты об этом месте. Может, они были не так уж неправы?

Но прежде чем я успеваю хотя бы вскрикнуть, Каспар буквально взрывается.

— НИКОГДА! — кричит он, даже топая ногой. — Моя кухня — мои правила! Она провалила испытание, и я сам решу её судьбу! Она — мусор, и я ее выброшу, как и положено!

Незнакомец просто слегка наклоняет голову, как волк, оценивающий добычу, а потом делает полшага к Каспару. Он не повышает голос, но от его тона у стражников за спиной синхронно лязгают доспехи — они непроизвольно отступают.

— Ты уверен, Каспар? — спрашивает он вкрадчиво, и в этом шепоте я слышу рокот лавины. — Повторишь ли ты это «никогда», даже если я прикажу?

Слово «прикажу» повисает в воздухе, тяжелое и окончательное.

Каспар замирает.

Его взгляд бешено мечется, он смотрит то на мое бледное, испуганное лицо, то на каменное лицо незнакомца, то куда-то внутрь себя, где явно идет бешеная борьба между гордыней и страхом.

Он явно боится. Но его тщеславие — слишком хрупкое, вычурное создание, чтобы просто так сдаться.

— То, что ты, Корвин, — Каспар выплевывает это имя с явным усилием, — наш новый Глава Гильдии и Верховный Интендант Королевского Двора, ещё не значит, что мы должны нарушать устав и наставления предыдущего главы!

У меня внутри всё обрывается. Верховный Интендант? Глава Гильдии?

Я во все глаза смотрю на этого «хищника».

Нет, это определенно какая-то ошибка. Этот человек больше похож на командира спецназа или сурового викинга, чем на того, в чьих руках находится по сути вся продовольственная жизнь страны.

От него веет не ароматом ванили, а запахом битв. Он выглядит так, будто скорее разрубит врага надвое, чем будет шинковать овощи.

— Мы не можем себе позволить набирать ни на что не способных хамок! — продолжает храбриться Каспар, его голос снова срывается на визг. — Она дважды уже унизила меня! Первый раз перед герцогом Драккарисом, а второй когда она предложила мне стряпню из отбросов! Она же позорит само звание повара! А всякой обслуги, чтобы мыть полы и чистить котлы, у нас хватает и без нее!

Корвин даже не поворачивает головы в его сторону.

Его взгляд прикован ко мне, и под этим тяжелым взором я чувствую себя бабочкой, приколотой булавкой к доске. В нем нет сочувствия — только холодный, почти собственнический расчет.

Глава 23

Мой вопрос повисает в воздухе, не встретив ответа.

Они будто не слышат меня.

Между тем, два самых влиятельных человека в Гильдии обсуждают мою судьбу так, словно я — мешок с мукой, который один хочет выбросить, а другой — пустить на выпечку.

— Что ж, — Каспар криво усмехается, и в его голосе теперь не ярость, а какое-то липкое, торжествующее злорадство. — Если ты так жаждешь отправить это убожество на испытание… то забирай на здоровье. Мне же будет только лучше. Буду в первом ряду смотреть, как она с треском провалится.

Он явно предвкушает что-то ужасное. Меня бросает в жар, потом в холод. Что это за адское мероприятие, на котором можно так злорадствовать над чужой, еще даже не случившейся неудачей?

— Идем, — бросает Корвин, даже не глядя на меня. Он разворачивается, и его тяжелый плащ взметает пыль с пола.

Я не двигаюсь с места. Мои ноги будто прирастают к холодным плитам пола.

— Нет, — говорю я, и мой голос, звучит уверенно и возмущенно. — Я никуда не пойду.

Корвин останавливается.

Медленно, очень медленно оборачивается.

Его взгляд — тяжелый, как надгробная плита. Охранники за его спиной переглядываются, а Каспар издает короткий, лающий смешок.

— Повтори, — роняет Корвин.

— Я не сдвинусь с места, пока мне не объяснят, что это за «испытание», — я скрещиваю руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Я хочу знать, что меня ждет.

Он делает шаг ко мне. Один-единственный шаг, но я чувствую, как пространство вокруг сжимается.

От него исходит такая аура подавления, что хочется зажмуриться.

— Слушай меня внимательно, — его голос тихий, почти шепот, но в нем слышится звон стали. — Ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия или задавать вопросы.

Он наклоняется ближе, и я снова чувствую этот запах: можжевельник, сталь и холодный ветер.

— И твой выбор прост: идти со мной. Или остаться здесь, с ним,— он кивает в сторону Каспара, который уже предвкушающе потирает руки. — Продолжите с того места, на котором закончили. Это тебя устроит?

Внутри меня всё клокочет от возмущения и бессилия.

Это несправедливо, дико, неправильно!

В моем мире я бы уже вызвала полицию или, как минимум, закатила скандал, чтобы привлечь помощь. Но здесь… Здесь я никто, бесправная жена герцога, за которой по пятам следует ее муж.

Так что, как бы ни было больно признавать, но Корвин прав.

Мое положение действительно хуже некуда.

Упрямство сейчас — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Это билет обратно в лапы Эрхарда.

И потому, я сглатываю комок обиды, поджимаю губы и, не говоря ни слова, иду за ним.

Я стискиваю зубы так, что челюсти сводит.

Делаю шаг, потом еще один.

Подхожу к Корвину, опустив голову, но сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Я смотрю ему прямо в глаза, но он только фыркает и разрывает контакт.

Мы идем по лабиринту переходов.

Стены здесь из светлого камня, а пол выложен мозаикой. Пахнет воском, дорогим деревом и чем-то неуловимо аппетитным — где-то далеко работают другие кухни. Корвин идет быстро, чеканя шаг, а я едва поспеваю за ним, чувствуя себя пленницей, которую ведут в золотую клетку.

Мы поднимаемся по лестнице, проходим мимо залов с длинными столами — видимо, столовые.

Наконец, он останавливается у неприметной деревянной двери, отпирает ее тяжелым ключом и впускает меня внутрь.

— Входи.

Я оказываюсь в просторной, залитой утренним светом комнате. Она кажется почти пустой: широкая кровать с белоснежным бельем, дубовый стол, пара стульев и большой комод. У окна — умывальник с медным тазом, а на полу — пушистый ковер.

Здесь всё очень функционально и аскетично.

— Это твоя комната, — Корвин проходит к окну и оглядывает улицу. — Без моего разрешения ты не имеешь права выходить за этот порог. Я буду лично контролировать каждый твой шаг.

— Контролировать? — я вскидываю бровь. — Я что, заключенная?

— Ты — мой инструмент, — он оборачивается, и его глаза снова становятся непроницаемыми. — А инструменты должны быть под рукой. А теперь отдыхай. Тебе понадобятся силы.

Он уже собирается выйти, когда я, собрав всю свою дерзость, окликаю его:

— Постойте! А когда со мной подпишут контракт?

Корвин замирает у двери. Он медленно поворачивает голову, и на его лице проступает искреннее, почти болезненное удивление.

— Контракт? — переспрашивает он, будто я сказала слово на инопланетном языке. — Какой еще контракт?

— На работу в Гильдии, конечно, — я подхожу ближе, стараясь выглядеть уверенной в себе деловой женщиной. — Раз вы хотите, чтобы я представляла Гильдию на каком-то там испытании, мы должны официально закрепить наши отношения. Трудовой договор с четко прописанными пунктами о моей безопасности и… моей неприкосновенности.

Я смотрю ему прямо в глаза.

Контракт — это моя единственная броня.

Если я стану официальным членом Гильдии, Эрхард не сможет просто прийти и забрать меня.

Корвин замирает, и я вижу, как в его глазах вспыхивает не просто раздражение, а настоящая, темная ярость. Он делает шаг ко мне, и воздух в комнате словно становится гуще.

— Ты смеешь ставить мне условия? — Его голос вибрирует от сдерживаемого гнева.

— Я не ставлю условия, я предлагаю честное сотрудничество, — я выпрямляю спину, стараясь не выдать дрожь в коленях. — Там, откуда я пришла, без договора даже овощи не разгружают. Это называется прозрачность отношений и гарантия безопасности.

— Контракт? Должность? — Корвин делает еще один шаг, сокращая расстояние до минимума. — Послушай меня, девка. Если ты сделаешь всё так, как я скажу, если ты пройдешь испытание и не опозоришься, ты получишь и контракт, и должность, и всё, что только пожелаешь. А пока — забудь! Ты слышишь? Забудь.

«Забудь».

Как будто я — непослушный щенок, которого надо отучить лаять.

«Забудь» о своих правах, о том, том я человек, а не инструмент в его руках.

Глава 24

— Что ты скрываешь? — подозрительно щурится Эрхард, — Думаешь, эта бумажка сможет тебя защитить от Каспара или меня?

Прямо сейчас у меня в голове проносится мысль крикнуть: «Не от тебя! И даже не от этого напыщенного индюка! А от герцога Эрхарда! От человека, который морил меня голодом!»

Но я закусываю язык до боли.

Сказать это сейчас — все равно что добровольно надеть на себя наручники. Я не знаю этого человека. Не знаю его отношений с Эрхардом. Поэтому, выкладывать ему все как есть — самоубийство.

А вдруг, как только он узнает, что я — Линель, то сразу обменяет меня на благосклонность Эрхарда?

С другой стороны, врать тоже бессмысленно.

Корвин не дурак. Он что-то чувствует, что-то подозревает.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу.

Здесь и сейчас мне нужна только полуправда.

Достаточно честная, чтобы заслужить хоть тень доверия, и достаточно туманная, чтобы не подставить себя.

— Потому что мне сказали, что в этом месте я могу спрятаться, — выдыхаю я, и мой голос звучит надломлено, но честно. — Не подумайте, что я рассматриваю Гильдию просто как убежище. Я не за тем пришла, чтобы отсиживаться в углу. Я пришла работать. У меня есть опыт. Несколько десят… в смысле, просто несколько лет я управляла кухней. Знаю сотни рецептов, умею работать с бюджетом, составлять меню, организовывать поставки, тренировать персонал. Я могу готовить так, что люди будут возвращаться снова и снова. Я готова пахать здесь до седьмого пота, помогать с чем угодно — от чистки котлов до разработки банкетов для ваших самых важных гостей.

Я делаю паузу, вкладывая в слова всю искренность, на какую способна.

— Но взамен я хочу быть уверена, что если… если те, от кого я бегу, все-таки найдут меня, Гильдия не выдаст меня и встанет на мою сторону. Хотя бы формально. Поэтому, контракт для меня не просто бумажка. Это гарантия. А без нее я остаюсь все той же беглянкой, которую могут сцапать в любой момент.

Я замолкаю, сердце колотится где-то в горле.

Я вывалила ему практически все. Кроме одного — кем являюсь я сама и кто за мной охотится.

В комнате повисает тяжелая, гнетущая тишина. Слышно только, как за окном кричат птицы и гудит город.

Выражение лица Корвина резко меняется.

Гнев уходит, сменяясь глубокой, сосредоточенной задумчивостью, смешанной с легким интересом.

Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Его взгляд скользит по моим рукам, по моему лицу, будто пытаясь найти подтверждение моим словам. Он медленно отпускает моё плечо, отступает на один шаг.

— Так вот оно что… — протягивает он, и в его голосе слышится новая нотка. — Беглянка, значит?

Он обходит меня кругом, словно осматривая ценную лошадь перед покупкой. Останавливается прямо передо мной, и его глаза, острые, как поварской нож, впиваются в моё лицо.

— И от кого же ты скрываешься? — спрашивает он, понизив голос до опасного шепота. — Кто этот человек, раз ты готова наняться в Гильдию на рабских условиях, лишь бы получить защиту?

Я чувствую, как по спине бегут мурашки.

Я почти физически ощущаю, как от него исходит волна жара.

Он выше меня на голову, и в этой аскетичной комнате его присутствие кажется подавляющим.

Его взгляд буравит меня, пытаясь вытянуть правду силой одной только воли.

— Имя, — роняет он, — Назови мне имя.

Внутри меня всё дрожит, как перетянутая струна.

Сказать? Выложить всё как на духу: «Привет, я Лиза, я неизвестно как угодила в тело жены местного жуткого герцога Эрхарда Драккариса, и он уже рыщет по всему городу в поисках меня»?

Рациональная часть меня шепчет, что это было бы правильно.

Если Корвин — Глава Гильдии, он должен знать, какого калибра неприятности могут постучаться в его двери.

Но другая часть — та, что привыкла выживать в жестком мире ресторанного бизнеса, вопит об осторожности. Информация — это валюта. И я не собираюсь отдавать свой последний капитал бесплатно.

— Вы хотите откровенности? — сглатываю я. — Что ж, я не против. Но почему бы вам не начать первым?

— Что ты несешь? — брови Корвина опасно сдвигаются к переносице.

— Лишь то, что вы сами скрываете от меня важную информацию, которая касается МОЕГО будущего, — мой голос крепнет, я чувствую как азарт борьбы вытесняет страх. — Как именно вы собираетесь меня использовать? Что это за таинственное «испытание», о котором вы говорили? Почему Каспар так обрадовался, услышав о нем? У него на лице было написано, что он уже готов заказывать мне панихиду. И вы хотите, чтобы я в это вписалась без контракта и без объяснений?

Корвин сжимает челюсти. Желваки на его скулах ходят ходуном. Видно, что он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Обычно, наверное, люди падают ниц и целуют подол его плаща, едва он поведет бровью.

— Ты испытываешь моё терпение, — рычит он, нависая надо мной. — Любая другая на твоем месте прыгала бы от счастья из-за того, что я вообще обратил на нее внимание. Я даю тебе шанс, о котором мечтают тысячи! Личное покровительство Магистра, личного Интенданта Его Величества! А ты? Ты только и делаешь, что дерзишь, торгуешься и требуешь!

— В том-то и дело, мастер Корвин, что я — не «любая», — я не отвожу взгляда, хотя от его близости по коже бегут мурашки. — И я искренне не понимаю, где вы видите дерзость. Я правда готова открыться вам. Готова рассказать вам всё, возможно, даже такое, во что вы толком и не поверите. Готова делами заслужить свое право находиться здесь. Но только если вы сами откроетесь передо мной, если скажете какие у вас на меня планы.

Я делаю паузу, переводя дыхание. Сердце колотится в ребра, как бешеное.

— Вы хотите преданности? Хотите, чтобы я выкладывалась на сто процентов? Без проблем, я готова вам это дать, только объясните во что вы хотите меня втравить. Только так можно добиться доверия.

— А мне не нужно твоё доверие! — Корвин отсекает мои слова взмахом руки, будто разрубает воздух невидимым клинком. — Мне нужно, чтобы ты делала то, что я скажу. Точно и без вопросов. Ты здесь не для дискуссий, а для выполнения моих задач.