Повелительница Сов

ГЛАВА 1

Всё началось не с грома и молний. Началось с тишины. С той леденящей пустоты внутри, когда слова «нам нужна пауза» разрушили мой мир, оставив после себя лишь цифры отчёта, вертевшиеся впустую в голове. А потом — с едва уловимого, хрустального щелчка снаружи. Как будто лопнула последняя струна.

Один миг — подошвы ботинок шлёпали по мокрому асфальту. Следующий — мир вывернулся наизнанку.

Без боли. Только внезапный холод, сухость и ошеломляющий, густой запах хвои, но не свежей, а терпкой, с горьковатой ноткой гниющих корней. И тишина. Не просто отсутствие звука, а оглушительная, давящая тишина, изредка нарушаемая протяжным скрипом вековых стволов.

В ушах стоял пронзительный, чистый звон. И в самой глубине этого звона промелькнуло и исчезло чувство. Огромное, древнее и безумно одинокое. Тоска по чему-то утраченному. Оно оставило после себя лишь смутную, щемящую тревогу.

Я открыла глаза, оттолкнувшись от упругого мха. Глазам потребовалось мгновение, чтобы сфокусироваться. Лес. Настоящий, глухой. Стволы сосен, толщиной в два обхвата, уходили в холодную, чистую синеву неба.

Паника подступила к горлу, липкая и беззвучная.

— Где я?! — попыталась спросить.

Язык стал непослушным комком. Из груди вырвался лишь сдавленный стон.

И будто в ответ, сверху донеслось тихое, растянутое улюлюканье. Насмешливое и какое-то печальное?..

"У-ух… У-ух… Совсем пропала, совс-сем…"

Я вжалась в мох, резко запрокинув голову. На толстой ветке сидели две призрачные тени. Белые, как снег под луной, с огромными плоскими лицами-масками. Их жёлтые глаза светились разумным светом. Совы. Полярные совы. Сердце ёкнуло, провалившись в живот.

"Это галлюцинация", — отчаянно зашептал внутренний голос.

Одна из сов, та, что поменьше, с едва заметной тёмной меткой возле клюва, склонила голову набок, а потом принялась деловито щипать клювом мох на ветке. В её огромных глазах читалось живое, бьющее через край любопытство.

"Не галлюцинация, двуногая. Лес. Наш лес. Ты пахнешь грозой и камнем. И… печалью. Здесь таких запахов нет".

Я замерла. Я не слышала голос ушами. Я… понимала! Чистый, ясный смысл, обёрнутый в образы влажной земли и чужого ужаса. Это было пугающе.

— Я… я понимаю вас, — прошептала вслух.

Вторая сова, крупнее и величавее, медленно распушила перья. От неё веяло спокойной, древней силой. Она повернула голову почти на сто восемьдесят градусов, чтобы осмотреть меня с другого ракурса, и щелкнула клювом.

"Понимаешь. Мало толку. Заблудилась. Съедят тебя волки. Или люди. Люди — страшнее".

"Люди? Какие люди?" — мысли понеслись вихрем.

"Герцогство", — щёлкнула клювом первая, её мысленный голос был чуть тоньше, с певучей ноткой.

— "Леса герцогские. А люди… вон те, что уже идут. Шумные. С топорами. Не

люблю…"

Сердце рухнуло куда-то в пятки. Снизу донёсся грубый окрик, лязг железа, треск ломаемых веток. Голоса — хриплые, чужие. Совы встревоженно зашипели. Большая распахнула крылья, заслоняя меня от источника шума.

"Спрячься, глупая. Быстро!" — пришёл мысленный приказ, жёсткий и не терпящий возражений.

А от маленькой, в тот же миг, пришла другая мысль, обрывочная и почти заботливая: "В ямку, под лапы. Там тёпло. Ти-и-иш-е-е…"

Адреналин вонзился в тело ледяной иглой. Я отползла вглубь бурелома, под низко нависающие, колючие лапы ели. Вжалась в пахнущую грибами землю, затаив дыхание.

Из зеленого мрака чащобы вывалились двое. Плотные, приземистые, в кожаных одеждах, пропахших дымом и потом — что ощущалось даже на расстоянии. Один, с лицом, изрубленным морщинами как старый пень, с прищуром водил взглядом по земле. Второй, помоложе, с беспокойными глазами и нервной привычкой теребить рукоять топора, как-то опасливо озирался по сторонам.

— Смотри-ка, Гришка, следы, — голос первого был похож на скрип несмазанной телеги. — Не зверьё. Человечьи. Чудные какие-то… Словно подковы на каблук набили.

Он грубо, подушечкой чёрного от грязи пальца, ткнул в отпечаток ребристого протектора. Этот след от ботинка с глубоким протектором казался здесь совершенно неуместным.

— Бродяга, — отозвался Гриша, и его пальцы сжали топорище так, что побелели костяшки. — А то и… краплёный. Слышал? В Крутогорье одного выявили, камни в золото обращал! Сожгли, говорят, на прошлой полной луне.

Слово «краплёный» он выдохнул не с ненавистью, а с каким-то жадным, болезненным азартом смешанным с благоговейным ужасом. Меня бросило в дрожь. Эти двое были охотниками. А я — добычей?

В этот миг большая сова бесшумно слетела с ветки и опустилась на пень прямо перед ними. Распахнула крылья. Белое привидение в зеленом полумраке.

— Чёрт! Белая сова! Дурная примета! — первый охотник отпрянул, суеверно крестясь.

Хоть ярой верующей я не была, но в церкви хотя бы пару раз в год бывала. И то как крестились на Земле помнила. Иначе. Не так, как он.

— Просто птица! — рявкнул второй, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он поднял топор.

ГЛАВА 1.2

Я встала как вкопанная, не зная, что предпринять?

На помощь пришла Букля. Она слетела с валуна почти беззвучно, лишь шелест перьев нарушил тишину, и опустилась на ближайший замшелый пень, прямо перед его глазами.

Парень медленно повернул голову. Его зелёные глаза расширились, но он не дёрнулся. В них не было суеверного ужаса, лишь удивление.

— Белая сова… — прошептал он, больше себе, чем мне. Голос его был тихим, полным почтительного изумления. — Большая редкость в этих лесах… Совсем не их сторона.

Он перевёл взгляд на меня, задержался на моей странной одежде, потом снова на сове. В его взгляде зрела не догадка, а профессиональная оценка, как у следопыта, обнаружившего несоответствие.

— Твоя?

«Я ничья!» — возмущённо ухнула прямо в мою голову Букля, и я не сдержалась.

Из груди невольно вырвался короткий нервный смешок. Он прозвучал нелепо и тревожно в лесной тишине, будто я разбила хрусталь.

Парень заметил.

Жёсткость в его плечах чуть ослабла, но осторожность не исчезла. Он привык читать лес, а теперь читал меня. Но видимо не так легко, как ему того хотелось.

— Ты не отсюда, — констатировал он, и его взгляд, тёплый и цепкий, скользнул по моим джинсам, по синтетической ткани куртки, зацепился за городские ботинки с их чужеродным протектором. — Одежда… нездешняя. И с тобой белая сова. Значит, ты либо самая несчастная на свете, либо…

Он не стал договаривать, оставив фразу висеть в воздухе тяжёлым, незримым грузом. Его пальцы, лежавшие на колене, слегка пошевелились, будто ощупывая невидимую нить.

— Либо «крапленая», — договорила я за него, и собственный голос прозвучал хрипло, будто прошла не пять вёрст, а все пятьдесят. — Так сказали те двое в лесу. С топорами. Они хотели меня убить. Совы… меня спасли.

Он внимательно, не мигая, смотрел на меня. Взвешивал не слова, а сам факт моего существования здесь и сейчас. Потом медленно, словно давая мне время привыкнуть к его движениям, или боясь спровоцировать, поднялся. Отряхнул штаны из грубого сукна.

Он оказался высоким, шире в плечах, чем казалось когда сидел, и каждое его движение было экономным, лишенным суеты. От него потянуло запахом древесной коры, сухой полыни и чего-то простого, мужского — кажется, пота и добротной кожи.

— Меня Иван зовут. Лесник я, — он сделал паузу, дав имени отзвучать в тишине. — А тебя?

— Аня.

— Аня, — повторил он, как бы пробуя звучание на вкус, и кивнул. — Те охотники — из деревни Торбово, что за Черным ручьем. Народ там… тёмный. Суеверный. Если они тебя видели с белой совой… — он провёл ладонью по щетине на подбородке, звук был похож на шуршание наждачки по дубу. — Им этого хватит, чтобы разжечь костер слухов. А там и до настоящего костра недалеко. Приказчики герцога «краплёных» не жалуют. Считают смутьянами.

В груди стало холодно и пусто, будто выскоблили всё нутро одним движением. То самое одиночество мира, которое я мельком ощутила в самом начале, теперь обрело конкретные, жуткие очертания.

— Что мне делать?

Иван вздохнул, глухо, от самого сердца, будто сгибаясь под невидимой ношей. Наклонился, поднял свой простой, тёмный от времени лук из цельного дерева, перекинул его через плечо.

Взгляд его снова нашёл Буклю, которая с деловым видом вычищала перо, и Шрама — недвижимого, как изваяние сторожа, царственно восседающего на высокой ветке.

— Сначала — уйти отсюда. Тропа здесь наезженная. Пойдём ко мне. В лесную заимку. Там можно будет отдышаться, понять, что к чему, — он помедлил, глядя прямо на меня, и в его зелёных глазах не было ни жалости, ни расчета, ни пошлости. Только решение помочь. — Если, конечно, доверяешь.

Доверяю? У меня за спиной — пропасть. Под ногами — чужой, дышащий болью мир. А передо мной — незнакомец с луком, чьи законы жизни мне неведомы.

— Почему? — сорвалось у меня, голос дрогнул, выдав всю накопленную слабость. — Почему ты помогаешь? Ты меня не знаешь. Сам только что сказал, за что тут могут…

Он перебил меня, пожимая мощными плечами. Жест был простым, почти небрежным, но в нём читалась уверенность человека, который давно перестал сомневаться в подобных вещах.

— Потому что ты одна. И в глазах у тебя сейчас больше страха, чем колдовства. Видал я страх — и у зверя, и у человека. Это знак. И потому что… — он махнул рукой в сторону сов, и в этом движении была какая-то окончательность, граничащая с суеверием, но твёрдая, как камень, — они тебя защищают. Значит, ты не злая. Лес злых не любит. Долго не терпит. И я — тоже. Как лес… — добавил он.

В этих словах не было пафоса. Была простая, неоспоримая логика, выросшая из земли и деревьев, из наблюдений за тем, как умирает раненый лось и как воет в метель одинокий волк.

Логика человека, чьи законы писаны не на пергаменте, а в самой природе вещей. В ней было больше чести и смысла, чем во всех корпоративных кодексах, которые я когда-либо читала.

Я просто кивнула. Слова застряли комом в горле, горячим и колючим.

«Идём», — прозвучал в голове сухой, повелительный голос Шрама. Он взлетел с ветки, бесшумной тенью мелькнув над головой, задевая крылом нижние сучья. «Место хорошее. Запах дыма и хлеба. Безопасно. Пока что».

Букля закружила над нами, её белые крылья сверкали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь кроны, как сквозь разорванный полог.

«Скажи ему, он нам нравится. Пахнет надёжно. Как старый дуб. И… в кармане у него что-то пахнет сладко. Сухофруктами, кажется».

Я почувствовала, как по щекам разливается предательская краска. Глупо. Нелепо в такой ситуации.

— Они… они говорят, ты им нравишься. Что пахнешь надёжно.

Иван снова удивлённо поднял густые, соломенного цвета брови. А потом неожиданно улыбнулся. Улыбка преобразила его суровое, обветренное лицо, сделала моложе, почти беззаботным. В уголках глаз собрались лучики морщин — следы от прищура на солнце, а не от тяжких дум.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его прозвучала тёплая, живая нота, похожая на потрескивание смолистых поленьев. — Буду стараться оправдать доверие. Пойдём, Аня. Пока солнце высоко, далеко уйдём.

ГЛАВА 2

Избушка Ивана оказалась не убогой лачугой, а крепким, приземистым срубом из тёмного, смолистого леса. Она пряталась в зарослях папоротника и дикой малины, будто сама выросла из земли. От неё веяло теплом, древесной смолой и чем-то невероятно, до слёз знакомым — запахом домашнего очага, который я, казалось, знала всегда, но лишь сейчас смогла опознать. Он толкнул низкую, окованную полосками железа дверь, скрипнувшую пронзительно, и шагнул в сторону, пропуская меня вперёд.

— Заходи. Небогато, но своё. Кров да защита.

Я переступила порог и замерла. Воздух внутри был густой, тёплый, насыщенный, как бульон. Пахло дымом, сушёными грибами, выделанной кожей и… свежим, только что вынутым из печи хлебом. Да, именно так! На грубом столе из нестроганой плахи под чистым, хотя и поношенным до дыр, льняным полотенцем лежала круглая, душистая краюха, покрытая золотистой корочкой. В углу потрескивала невысокая печь-каменка, отражая в чёрном чреве отсветы живого, жадного до воздуха огня.

Комнатка была единственной, но удивительно обжитой. Широкие лавки вдоль стен, полки с деревянной и глиняной посудой, пучками трав, странными железными приспособлениями: скребками, стругами, скобами, смысл которых был мне неведом, но которые говорили о деятельной жизни хозяина заимки.

«Хлеб», — прошелестела в моей голове почти благоговейная мысль Букли.

Она устроилась на толстом кованом крюке возле печи, свернувшись в белый пушистый комок, из которого торчал лишь жёлтый клюв.

«Тёплый. Добрый. Пахнет жизнью. Настоящей».

— Садись, — произнес лесник.

Иван скинул шапку, бросил её на лавку, лук и колчан бережно прислонил в углу, где уже стояла пара охотничьих рогатин. Направился к печи, где на цепи уже поскрипывал и шипел чугунный котёлок с выпуклыми боками. — Напою чаем из иван-да-марья. Согреешься. А там… видно будет. Обсудим.

Но «потом» наступило не сразу. Первый казус случился мгновенно. Он протянул мне глиняную кружку-курак, от которой валил густой, травяной пар, пахнущий лугом после грозы. Я, не думая, машинально потянулась взять её левой рукой.

— Э-э, — мягко, но твёрдо остановил он меня, ловко переложив кружку в мою правую ладонь. Его пальцы были шершавыми, тёплыми, с мозолями, твёрдыми, как дубовая кора. — Левой тут… не принято. Не по-людски. Считается, нечистая сила левшует. Не дай бог, кто из деревенских увидит — опять начнутся разговоры. Да и в замке приметят.

Я покраснела до корней волос, ощущая себя полной дурой. В моём мире это было невинной особенностью, поводом для шуток. Здесь — потенциальным знаком дьявола, клеймом, которое могли принять за метку «краплёного». Я молча кивнула, прижала ладони к горячей, шероховатой глине, вбирая тепло, которое, казалось, было единственным, что не требовало от меня перевода. Напиток обжёг губы — терпкий, горьковатый, с послевкусием дикого мёда и чего-то цветочного.

Второй казус вышел болезненнее. Разговаривая, от волнения я привычно жестикулировала, пытаясь объяснить необъяснимое — своё появление. Широкий, нелепый рукав моей синтетической куртки задел другую кружку, стоявшую на самом краю стола. Та с оглушительным грохотом кувыркнулась на пол и разбилась вдребезги, разбросав по земляному полу черепки, похожие на лепестки цветка.

— Ой, прости! — я вскочила, будто обожжённая, чувствуя, как жар стыда бросается в лицо.

— Ничего страшного, — Иван даже бровью не повёл. Спокойно, не суетясь, опустился на корточки и стал собирать крупные осколки. — Глина, не жалко. Места тут глинистые, сам слепил, обжёг. Новую сделаю. Но в замке, Аня, — он посмотрел на меня серьёзно, его зелёные глаза в полумраке избы казались тёмными, почти чёрными, — такие жесты сочтут за дерзость. Или за нервозность, что ещё хуже. Особенно при старших. При герцоге, при его сыне… Руки лучше держать смирно. Вот так.

Он сложил свои крупные, исчерченные мелкими белыми шрамами от порезов и ожогов ладони перед собой на столе, пальцы легли ровно, без движения. Это было так неестественно, так тесно для меня, привыкшей отстаивать свои презентации в офисах размашистыми, уверенными движениями. Я сжала руки в замок на коленях, чувствуя, как сковываюсь невидимыми, но прочными цепями нового этикета, который был куда страшнее простых правил.

— А как… как тут говорят «спасибо»? — спросила я тихо, глядя на толстый ломоть тёплого хлеба, который он отрезал мне широким ножом с костяной ручкой.

— «Благодарствую» или «спаси сохрани», — ответил он, отламывая себе кусок и макая его в соль, стоявшую в маленькой берестяной солонице. — Просто «спасибо» — это скорее у церковных, из книжных, да и то редко. Звучит… чужеродно. Как и многое в тебе. От этого и беда.

Мир, который только что казался бескрайним и пугающим, стремительно сужался до размеров этой дымной, тёплой избы, и каждый её сантиметр был напичкан новыми, невидимыми минами, мимо которых нужно было ступать с осторожностью сапёра. Я чувствовала себя не взрослой женщиной, а ребёнком, которого заново учат жить. Или дрессируют дикого зверька для клетки.

«Скучно», — мысленно, с протяжной горловой ноткой, зевнул Шрам из тёмного угла у потолка, где он сливался с тенями, будто часть самой тьмы. — «Много слов. Мало дела. Двуногие любят сложности из простых вещей».

«Тише», — мысленно одернула его Букля, укладывая голову под крыло. — «Она учится. Это важно. Как птенцы учатся летать. Тебе бы поучиться терпению, старый ворчун».

ГЛАВА 2.1

Той ночью, уже на твёрдой лавке в избе Ивана, когда треск поленьев в печи стал монотонным и далеким, я закрыла глаза. И сразу же, как будто они ждали этого момента, на меня нахлынули образы прошлого.

Сначала мама. Не здесь, а там. Она стоит на кухне в своей клетчатой фартуке, вытирает тарелку, и её лицо в профиль освещено желтоватым светом люстры. Она о чём-то говорит через плечо, смеётся, и в уголке глаза у неё собирается добрая морщинка. Я не слышу слов. Только тихий, утробный гул московского вечера за окном и стук ножа по разделочной доске.

Хочу крикнуть: «Мама!» — но горло сжато.

Она поворачивается, и её лицо размывается в свете, становится просто теплым пятном, утрачивая чёткие черты. Остаётся только чувство — острое, режущее чувство, что эта дверь за мной навсегда закрылась. Не со скрипом, а с тем самым тихим, хрустальным щелчком, что я слыша прежде чем очутилась здесь.

Потом папа. Он не смотрит на меня. Он сидит в своём кресле с газетой, но газета опущена. Он смотрит куда-то в пространство за балконом, на серые крыши, и его взгляд… пустой. Усталый. Таким я видела его всё чаще в последний год. Как будто он уже тогда постепенно отдалялся, готовясь к моему исчезновению, даже не зная о нём. Хотелось подойти, обнять его за плечи, почувствовать грубую ткань его домашней рубашки. Но между нами выросла стена из густого, холодного тумана. Он даже не почувствовал моего взгляда, не говоря о приближении.

И наконец появился — Сергей. Последняя встреча. Не в кино и не в кафе, а у него дома. Я пришла с бутылкой вина, что он любил, с каким-то дурацким, наивным ожиданием в груди. Ожиданием, что он заметив мою улыбку, вмиг рассеет мои тщательно скрытые тревоги за последние месяцы. Скажет: «Ань, да что с тобой? Давай поговорим? Всё наладится…» Я ждала спасения, поддержки, помощи. Простого человеческого тепла.

Он открыл дверь. На нём были старые спортивные штаны и футболка. Он был дома. Настоящий. И в этом было что-то ужасно обыденное и оттого окончательное. Моё! Так мне казалось.

— Заходи, — сказал без улыбки. И уже тогда что-то внутри сжалось в ледяной ком.

Мы сидели на его диване. Я болтала о чём-то неважном — о работе, о новых кофейнях, — лишь бы заполнить звенящую пустоту, что росла между нами с каждой секундой. Он кивал, смотрел мимо меня, на экран выключенного телевизора, на телефон. Его пальцы теребили шов на подушке. И тогда я замолчала. Просто замолчала и смотрела на него. Ждала.

Он вздохнул. Глубоко, как будто собираясь нырнуть. И поднял на меня глаза. Нет, не на меня — в пространство, где я была. В его глазах не было ни злости, ни боли, ни даже сожаления. Там была… скука. Всепоглощающая скука. И страшная, леденящая усталость от необходимости что-то решать, что-то предпринимать. Его лицо было лишенной какого-либо выражения маской. Пустотой, более чёрной, чем ночной лес за стеной этой заимки.

— Знаешь, Ань… — начал он, и его голос прозвучал плоско, как голос диктора, зачитывающего погоду. — Нам, пожалуй, нужна пауза.

Не «я устал». Не «давай попробуем что-то изменить». Не «прости». «Нам нужна пауза». Как в проекте, который заморозили. Как в игре, где нажали кнопку паузы, чтобы отлучиться навсегда.

И в тот миг, когда он это произнёс, я не почувствовала боли. Я почувствовала то самое ничто. Ту самую бездонную, беззвучную пустоту, в которую потом и провалился мой мир. В ней не было даже страданий. Была лишь окончательная, абсолютная тишина. И готовность. Готовность к тому, чтобы всё рухнуло. Чтобы пришло что-то новое. Что угодно.

И только после этого воспоминания сон настиг меня, смешав прошлое с настоящим в горький, странный коктейль.

Мне снилось, что я стою на краю каких-то ледниковых ущелий. Ветер выл, рвал плащ, но я не чувствовала холода. Внизу, в синеватой мгле, кружили кречеты. Но они были не птицами, а сгустками ярости и горя — чёрными, как осколки обсидиана. Их крики были похожи на плач.

А передо мной, на узкой тропе, стояли три фигуры. Иван — спиной ко мне, с луком в руках, заслоняя от ветра, но сам он превращался в крепкий, молчаливый дуб, корни которого врастали в камень. Ещё один мужчина — впереди и выше, на уступе. Он смотрел не на птиц, а на карту в своих руках, и его лицо освещал холодный свет. И ещё одна явно мужская фигура — где-то сбоку, в тени. Он не смотрел ни на птиц, ни на карту. Он смотрел на мои руки, и в его взгляде было сочувствие, будто он смотрит на невидимую рану.

И вдруг с неба, бесшумно, спустились две огромные белые тени. Букля и Шрам. Они сели мне на плечи. Мои помощники. Защитники. Спасители. И я поняла, что должна сделать выбор. Не между этими неведомыми мужчинами. А между… Чем?

Можно было, как Иван, — закрыть кречетов собой, принять их ярость на щит. Можно было, как второй, — нанести их местоположение на карту, изучить маршруты их перелетов и гнезд, чтобы использовать. А можно, как третий, — попытаться почувствовать, понять причину боли.

Я сделала шаг вперёд, к самому краю. И вместо крика или агрессии протянула к чёрным птицам не руку, а отдала им ту самую внутреннюю пустоту, что осталась в моей душе после поступка Сергея. Ту самую тишину, что звала меня сюда, в этот мир.

И произошло чудо. Не яркое, а тихое. Один из кречетов, самый резкий яростный, перестал вдруг метаться. Он спустился ниже, его острый клюв был приоткрыт, не в ярости. Из него странным образом будто струилась тишина. И в этой тишине я увидела не образы, а простую, чудовищную картину: гнездо, разоренное не зверем и не человеком, а странной, чёрной слизью, что сочилась из скалы. Слизью, которая пожирала птенцов и сводила с ума их родителей. Это была не болезнь. Это была рана самого мира. Та самая, на боль от которой я невероятным образом откликнулась.

И я поняла пророчество сна: моя задача — не приручить, не использовать. Моя задача — услышать, почувствовать чужую боль. И, услышав, найти способ исцелить рану. Не силой магии, а вниманием. Потому что я сама была такой же раной, которую этот мир инстинктивно попытался заткнуть, закрыть собой, призвав меня.

ГЛАВА 3

Желая отплатить за гостеприимство, я взяла тяжёлое дубовое ведро, почерневшее от времени и тысяч таких же походов к ручью. Воздух за дверью был холодным и влажным, обжигал щёки. Ручей Шептун действительно шептал — нежно булькал под тонкой кромкой льда по краям. Набрать воду оказалось не просто. К такому городская жизнь меня не учила. Но справилась.

Всё шло сносно, пока я не вернулась в избу. Контраст температур оглушил. Полное ведро показалось неподъемно тяжёлым, рукоять впивалась в непривыкшую к таким нагрузкам ладонь. Я замерла возле печи, занесла ведро над огромным медным котлом, висевшим на кованом крюке… и не рассчитала. Не рассчитала ни тяжести, ни наклона, ни напряжения в уставших плечах.

Вода хлынула не потоком, а целой лавиной, с победным рёвом. Она перелилась через край котла, с оглушительным, позорным плеском ударила о раскалённые стенки печи и выплеснулась на пол не брызгами, а настоящим потоком, немедленно превратив тщательно утоптанную землю в липкое месиво. Раздалось громкое, яростное шипение, как от раскалённого железа, опущенного в снег, и комната наполнилась едким паром, запахом мокрой золы.

Я стояла, облитая брызгами, с пустым ведром в руке, чувствуя себя не просто чужой, а воплощением нелепости и сосредоточением бед. Идиоткой, не способной даже воду налить в котел.

Иван, услышав грохот и мой отчаянный визг, вбежал с топором в руке. Он застыл на пороге, окидывая взглядом маленькое озеро возле печи. Меня, мокрую с головы до ног, с каплями, падающими с волос на совершенно не подходящую для этого случая синтетическую куртку… и рассмеялся. Не просто ухмыльнулся, а рассмеялся громко, от души, так что согнулся пополам, упёршись руками в колени, а на скулах заблестели слёзы.

— Ничего-ничего! — выдохнул он, давясь смехом. — Затопить избу пытались многие гости, но с таким размахом — это впервые! Прямо герцогиня фонтанная, ей-богу! Весь пол новым глиняным раствором залить собралась?

Его смех был таким заразительным, таким беззлобным и идущим прямо от души, что ледяной ком стыда и напряжения внутри треснул. Сначала я всхлипнула от досады, а потом сама не выдержала — расхохоталась, стоя едва ли не по щиколотку в быстро остывающей воде. Мы смеялись, как два дурака, в этой дымной избушке на краю чужого мира, пока Шрам не прокомментировал с высоты своего угла:

«Двуногие. Странные. Льют воду, чтобы потом вытирать воду. Тратят силы на шум. Глупо. Но… громко…»

А Букля, радостно хлопая крыльями с полки, где она сушила перья после ночной вахты, добавила в мою голову веселую трель:

«Зато весело! И пахнет теперь мокрым лесом и удивлением! Хороший запах!»

— Ладно, фонтаны это хорошо, — отдышавшись, сказал Иван, вытирая глаза тыльной стороной ладони, испещрённой мелкими шрамами. — Урок первый в этом мире, Аня, запомни: всегда оценивай свои силы. И доверяй ведру поменьше. Оно может быть тяжелее, чем кажется. Иди грейся, я тут приберу. Не велика беда — вода не пожар, а грязь не смерть.

Пока я сидела на лавке, суша промокшие, непривычно тяжёлые и нелепо обвисшие штанины у открытой дверцы печи, а Иван ловко выгонял воду за порог метлой из связанных еловых веток, снаружи донесся новый звук. Не лесной. Четкий, металлический, незнакомый — отрывистый стук подкованных копыт у крыльца. Не один конь, а несколько, и по звуку это явно не крестьянские лошадки. И голоса. Четкие, отрывистые команды, не деревенские. С отчетливыми, твёрдыми согласными, которые резали утреннюю тишину, как нож кожу.

Иван замер. Веселье с его лица вмиг слетело. Он бросил метлу и в два шага приник к крохотному окошку, затянутому мутным бычьим пузырем, прикрыв лицо ладонью от внутреннего света печи.

— Герцогские, — выдохнул он, не отрываясь от узкой щели по краю рамы. Комментируя то, что видит: — Стражники. В латах. С печатью на плащах — скрещенные секиры. Двоих. И… кто-то третий. В плаще, не воин. Сидит в седле, как господин. Что-то ищут…

Сердце провалилось куда-то в промокшие, холодные сапоги, стало маленьким и ледяным, как голыш в ручье.

— Меня?

— Не знаю. Но визит таких гостей совпадением не пахнет, — он резко обернулся. Взгляд его был острым, как у волка, почуявшего железный вкус капкана на зимнем ветру. — Сов твоих… они могут не показываться? Совсем? Чтобы и духу не было, ни пера белого?

Я мысленно крикнула, вложив в этот беззвучный зов всю свою накопившуюся панику: «Спрячьтесь! Не вылетайте! Станьте тенью! Молчите!»

Букля и Шрам, не издав ни звука, словно растворившись в самом воздухе, слились с тенями в углах, стали частью бревенчатой стены, неровной штукатурки и густой, непроглядной темноты под самым потолком. Лишь слабый, едва уловимый блеск чьих-то огромных, прищуренных глаз где-то в глубине выдавал присутствие пернатых стражей.

Стук в дверь прозвучал как удары топора по черепу. Тяжёлый, нетерпеливый, не допускающий игнорирования.

— Открывай! Во имя Его Светлости герцога Северного!

Иван бросил на меня один-единственный взгляд — короткий, полный немой тревоги и чего-то ещё, похожего на сожаление, будто он видел, как захлопывается капкан, в который заманил зверя. Потом двинулся к двери. Его рука непроизвольно потянулась к рукояти широкого ножа за поясом, но он с силой сжал кулак, разжал пальцы и откинул скрипучую деревянную щеколду.

В проёме, заливаемые серым, безрадостным светом хмурого утра, стояли двое. Воины в латах из тусклой, полированной стали с чужим гербом на нагрудниках — скрещённые секиры над стилизованной сосной. Их лица были бесстрастными, глаза смотрели куда-то в пространство над нашими головами, не видя нас. Но третий…

ГЛАВА 3.1

Тишина в избе стала густой, как смола. Я чувствовала, как Шрам в своём углу напрягся, каждое перо прижато к телу, готовое к немому броску. Мысль металась в попытке пробиться в голову Ивана: «Ври! Скажи, что нет! Что я ушла на север, что ты один!»

Но он лишь выпрямился во весь свой немалый рост, пересекая луч бледного света из двери. Его тень легла на меня широкой полосой, как заслон.

— Видел. Она здесь. Никакого зла не причинила. Испугана, заблудилась и не понимает, где находится.

Старший в плаще, не спеша, спустился с седла. Его движения были плавными, экономичными, без единого лишнего звука. Он сделал шаг вперёд, отстранив стражника тем же лёгким, привычным жестом руки, что говорил о скрытом, но неоспоримом авторитете.

— Довольно, — сказал он стражнику, и тот немедленно отступил на полшага, замерая в стороне. Затем он повернувшись к нам, представился: — Меня зовут Матвей. Я — главный сокольничий Его Светлости, — его голос был низким, хрипловатым, похожим на скрип старого, сухого дерева на ветру. Он смотрел прямо на меня, будто Ивана и не существовало. — А тебя?

— Аня, — выдохнула я, поднимаясь.

Ноги стали ватными, непослушными, будто проросли в земляной пол, впитывая холод и страх.

— Тебя ищут не для расправы, Аня. Во всяком случае, пока.

Матвей медленно обвёл взглядом избу, будто оценивая обстановку не как жилище, а как потенциальный капкан, или клетку. Его взгляд — цепкий, опытный, замечающий всё — на секунду задержался на том самом тёмном углу, где затаился Шрам. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. «Чувствует. Он что-то чувствует. Не видит, но чует…»

— Ходят слухи о твоём… необычном даре. О том, что ты понимаешь язык птиц. А точнее — что они понимают тебя. Герцог — человек прагматичный. Ему нужны не деревенские сплетни, и бабьи сказки у костра, а доказательства.

— Какие доказательства? — шагнул вперёд Иван, вставая между мной и пришедшими. Его спина была широкая, как дубовый щит, готовый принять удар.

— Практические, — не меняя ровного, сухого тона, ответил Матвей.

Он достал из-за пазухи небольшой, туго скрученный свиток пергамента, перевязанный простой бечёвкой, с матовым оттиском красной сургучной печати — те же секиры и сосна.

— Владения герцога обширны. На северных границах, в ледниковых ущельях Гремящего хребта, гнездятся кречеты. Лучшие, быстрейшие, благороднейшие ловчие птицы на свете. Гордость любой соколиной охоты. Но… — он развернул свиток, но читать не стал, говоря на память. — Последние два года ни один сокольничий не может до них добраться, чтобы взять птенцов для выучки. Скалы стали коварными, подходы — смертельными. А сами птицы… будто обезумели. Стали дикими, злобными, никого не подпускают на пушечный выстрел. Гнёзда разорены, птенцы все равно гибнут. Мы теряем настоящее сокровище.

Он перевёл на меня усталый, колючий взгляд, в котором читался не интерес к моей личности, а холодный профессиональный вызов.

— Герцог хочет знать причину. И хочет возобновить поставку кречетов. Если твой дар реален… ты можешь это выяснить. Узнать, что их беспокоит. Или… — он слегка наклонил голову. — Доказать всем, включая себя, что этот дар — не более чем вымысел испуганной девушки. В последнем случае, — сокольничий сделал паузу, давая словам осесть, — тебе, возможно, будет позволено просто уйти. Но слухи уже идут. И они, поверь, куда опаснее любого приказа.

Он развернул свиток, но читать не стал, лишь смотрел на меня поверх него, и в его усталом взгляде была безжалостная ясность охотника, оценивающего снаряжение.

— Задание простое: добраться туда. Найти гнездо альбиноса — белого кречета. У них там целая семья. Один птенец — белый, как твои совы. Доказать, что можешь с ним взаимодействовать. Принести его перо. Или… — он сделал почти незаметную паузу, — лучше саму птицу, если сможешь. Не убить. Приручить. Доставить живым. Для герцога это будет лучшим доказательством.

Иван резко, почти свистяще, выдохнул, будто ему нанесли удар ниже пояса.

— Это смертный приговор! Гремящий хребет — это не лес! Туда и опытные скалолазы не ходят после осенних дождей! Камни сыпятся, как горох! Она…

— Она «крапленая», — холодно, рубленной фразой оборвал его Матвей, не сводя с меня глаз. — Или нет. Это и есть проверка. Чистая, как горный ручей. Справится — докажет свою ценность не на словах, а на деле. Получит место, покровительство и защиту при замке. Будет под стражей, но в безопасности, и под крышей. Нет… — он едва заметно пожал узкими, костлявыми плечами. — Ну что ж, значит, слухи были ложны. А у Его Светлости нет ни времени, ни желания кормить и защищать лгунью или случайную жертву обстоятельств. Срок — две недели. Отсчитывай с завтрашнего рассвета. Проводника дадим до подножья ущелья Чёрного Ворона. Дальше — сама. Снаряжение минимальное: верёвка, крюк, вода, сухари.

«Две недели. Незнакомые скалы. Хищная птица, которая, по его же словам, обезумела. Это невозможно…» Мысль пронеслась ледяной метелью, вымораживая душу. Но сказать «нет» означало подписать себе приговор здесь и сейчас. Отказаться от единственного, пусть смертельного, шанса не быть дичью, за которой охотятся все — от суеверных крестьян до циничных князей.

— Я… я попробую, — услышала я свой собственный, чужой голос. Он прозвучал тихо, но чётко в гнетущей, придавленной тишине избы, перебивая шипение последних углей в печи.

Иван сжал кулаки так, что костяшки побелели. Желваки на скулах заиграли, но он промолчал. В его молчании была ярость, бессильная и потому ещё более страшная.

Матвей кивнул. Без одобрения. Без насмешки. Просто констатация, как бухгалтер, внесший цифру в гроссбух. — Завтра на рассвете. У восточных ворот крепостной стены. Будь готова к долгому и трудному пути. Одежда у тебя неподходящая. В замке тебе выдадут что-то… попрочнее, — он развернулся, чтобы уйти, но на пороге, уже в пол-оборота, обернулся в последний раз. — И, Аня… Один совет от старого птичника, который за сорок лет видел всякое. Не доверяй слишком быстро. Даже тем, кто кажется союзником. Мир людей сложен, в нём слова часто означают совсем не то. Мир птиц проще. В нём либо когти, либо перья. Либо голод, либо сытость. В нём… нет такого изощрённого шантажа и многогранности.

ГЛАВА 4

Путь занял несколько долгих, утомительных дней. Местность менялась, словно вырождаясь, теряя краски и жизнь. Сначала исчезли высокие сосны, их сменили низкорослые, корявые ели, цеплявшиеся за камни на склонах. Потом и они отступили, уступив место голым, серым скалам, обдуваемым вечным, воющим ветром с севера. Он выл в глубоких ущельях, как голодный, обиженный дух, вымещая свою древнюю злобу на всём живом, что осмелилось здесь зацепиться. Даже конь нервно прядал ушами и фыркал.

Проводник остановился у самого входа в узкую, мрачную расщелину, напоминавшую пасть каменного исполина. Даже сейчас, в подобие лета, с её карнизов свисали грязно-белые, как старые кости, ледниковые сосульки. Воздух стал заметно холоднее.

— Далее — твоя дорога, — бросил он, не глядя на меня, и махнул рукой куда-то вверх, в царство тумана, голого камня и вечного льда. Голос его был глухим, лишённым всякой теплоты или сочувствия, будто он уже разговаривал с призраком. — Гнездовья на южном склоне, за зубчатым гребнем. Ищи белую тень. Через две недели, на закате, буду ждать здесь три дня. Если не придёшь… Задерживаться не буду. И никто искать не будет.

Он резко развернул коня, не предлагая помощи, не желая удачи, и уехал прочь, не оглянувшись ни разу. Стук подкованных копыт быстро растворился в однообразном, угрожающем реве ветра, заполнившего собой всё пространство.

Я осталась одна. Совершенно, абсолютно одна, не считая коня. Ветер рвал плащ и накидку, пытаясь залепить глаза ледяной пылью. Я слезла с коня, привязала его к одинокому, кривому деревцу. Проводник мог забрать зверуху. Выживет ли он тут?

С этими мыслями мысленно попросила у животного прощения. Но тот кажется меня не понял. Сжала в потных, уже замёрзших ладонях грубую пеньковую верёвку и короткий, тяжёлый ледоруб — жалкие, насмешливые дары из замкового арсенала.

Страх был физическим, плотным, с вкусом острой меди на языке и слабостью в коленях. Но отступать было некуда. Только вперёд, в каменную пасть, или — вниз, в небытие. Я сделала первый шаг к скале.

Начало было кошмаром. Камень был холодным и скользким от намерзшей влаги, пальцы в тонких перчатках немели мгновенно, ветер бил с такой силой, что едва не срывал в пропасть после каждого неверного движения. Я карабкалась, цепляясь за малейшие выступы, с каждой минутой ненавидя этот мир, Матвея, герцога и саму себя за своё безумное согласие. И тут, сквозь оглушительный рев стихии, я уловила их. Не привычный мысленный щебет или уханье сов. Другие голоса. Тонкие, пронзительные, отчаянные.

«…опять унесло ветром… не дотянуться… не докормить… все погибнут…»

Это был писк. Не птичий, а звериный, но полный такого безысходного, материнского ужаса, что моё собственное сердце ёкнуло в ответ, забыв на миг о страхе высоты. Я прижалась к холодной, шершавой поверхности скалы, затаила дыхание и мысленно, изо всех сил, как бросают спасательный круг, потянулась навстречу этому отчаянию.

«Кто здесь? Где вы?»

Из узкой, тёмной расщелины неподалёку, укрытой от прямого удара ветра каменным козырьком, донёсся ответ. Слабый, измученный, пронизанный болью, голодом и бесконечной усталостью.

«Дети… мои дети… Человек? Уходи… Не тронь… Не тронь их… Умрём, но не тронь…»

Росомаха. Взрослая, сильная, но в её сознании, к которому я вдруг, нежданно-негаданно прикоснулась, бушевали яркие, болезненные образы: железные, ржавые челюсти, впившиеся в заднюю лапу, невозможность пошевелиться, дикая, изводящая боль, и два маленьких, слепых ещё комочка тёплой шерсти, жмущихся к её истощённому, горячему боку. В её отчаянии не было злобы ко мне. Только всепоглощающий, дикий, первобытный страх за потомство.

«Могу помочь, — послала я мысль, облекая её в простейшие, животные образы: покой, кусок мяса, освобождение. — Покажи, где ты?»

Через узкую щель в скалах, протиснув голову, я увидела её. Большую, могущественную зверюгу, но страшно исхудавшую, с взъерошенной, тусклой шерстью. Её задняя лапа была неестественно вывернута и зажата в безжалостных челюстях старого, покрытого рыжей коррозией капкана. Рана вокруг почернела и опухла, издавая сладковато-гнойный запах. Рядом, в углублении, уткнувшись мордочками в её бок, жались два слепых, серых детёныша, тихо поскуливая.

Разум кричал: «Проходи мимо! У тебя свои проблемы! Две недели!» Но тело уже действовало само. Я осторожно, без резких движений, вытащила из своей походной сумки солидный кусок жёсткой, как дерево, вяленой оленины — последний щедрый подарок Ивана. Бросила его в расщелину, но не прямо к ней, а на почтительное расстояние, в угол. Пока она, рыча от боли и недоверия, но повинуясь всесильному инстинкту голода, волоча за собой капкан, поползла и принялась яростно рвать мясо, я медленно, сантиметр за сантиметром, подобралась ближе. Распевала что-то без слов — бессмысленный, успокаивающий поток шипящих и мурлыкающих звуков, в которые вкладывала один образ: «спокойно, я не враг».

Мои пальцы, уже почти нечувствительные от холода, нашли холодный, зазубренный металл. Механизм капкана заклинило намертво ржавчиной и, возможно, костью. Я вставила в щель между тугими пружинами рукоять своего ножа, навалилась на него всем весом, упираясь ногами в камень. Мускулы на руках и спине наверное вздулись от напряжения, в висках застучало. Металл заскрипел, застонал и, наконец, с резким, кошмарным щелчком, отозвавшимся эхом в расщелине, — разжался.

Росомаха дёрнула лапу, издав хриплый, болезненный звук, больше похожий на стон. Она отползла глубже в логово, яростно, без остановки вылизывая окровавленную, распухшую плоть. Потом подняла тяжёлую голову и посмотрела прямо на меня. Её маленькие, чёрные, невероятно умные глаза были полны не благодарности, нет — это сложное чувство было ей незнакомо. В них читалось признание. Факт. «Ты сделала это».

Глава 4.2

Я продвигалась вверх, метр за метром, и каждый из них был отдельным договором с гравитацией, страхом и собственным телом. Путь, подсказанный росомахой, оказался хитрой системой едва заметных уступов, скрытых трещин и карнизов, обходивших самые опасные участки — рыхлые осыпи, готовые обрушиться под ногой, и гладкие, отполированные ветром плиты.

Обход не означал лёгкость. Порой приходилось буквально висеть на пальцах, ища зацепку для ноги, чувствуя, как верёвка, привязанная для страховки к одинокому выступу, натягивается и поскрипывает с угрожающим звуком.

Мысли метались, как испуганные птицы в клетке.

«Зачем я это сделала? Зачем согласилась? Из-за страха? Из-за гордости? Чтобы доказать кому-то, что я не просто «крапленая»?»

Пальцы в перчатках уже не чувствовали холода камня — они онемели, превратившись в неуклюжие крючья.

«Две недели. Больше половины уже ушло на дорогу сюда. А я даже не начала искать эту чёртову птицу…»

Ветер, завывающий в ущелье, казался насмешкой. Он приносил с собой ледяные брызги с где-то висящего ледника и запах пустоты — сырой, минеральный, абсолютно безжизненный.

И тогда, неожиданно, всплыло воспоминание. Не о Сергее, не о Москве. О двух походах в горы.

Один… Мы с подругами, полные энтузиазма, на Кавказе наняли инструктора. У нас было всё: лёгкие, дышащие мембранные куртки, треккинговые палки из карбона, навигаторы, термобельё, аптечка на все случаи жизни, даже портативный кислородный баллончик «на всякий случай». Мы шли по маркированной тропе, смеялись, фотографировали, а вечером пили грог из термосов, укутавшись в дорогие пуховки. Самым страшным был внезапный дождь, промочивший рюкзак одной из девушек. Тогда это казалось «экстримом», приключением, поводом для хэштегов. Инструктор мягко журил нас за лишний вес в рюкзаках, за неправильную шнуровку ботинок. Какой же это был детский сад по сравнению с этим!

И в Альпы. Три года назад. Корпоративный тимбилдинг «На пределе возможностей». Мы, два десятка менеджеров, должны были провести ночь в высокогорном приюте.

У нас были надувные матрасы, пуховые спальники с комфортной температурой до минус десяти, газовая горелка, на которой наш гид Валера, суровый парень с бородой, варил нам глинтвейн в огромной кастрюле. Мы сидели в тесном, пропахшем дымом и мокрой шерстью деревянном бараке, пили из железных кружек, смеялись, рассказывали страшилки.

Холод за стенами был декорацией, элементом экстрима, за который компания заплатила большие деньги. Я тогда сломала ноготь, цепляясь за поручень на подъёме, и это было самой большой «травмой» дня. Ночью в спальнике было жарко, я даже расстегнула его. За окном выла настоящая метель, но она казалась такой далёкой, такой ненастоящей по сравнению с теплом нашего маленького, купленного за деньги уюта.

«Как же мы были глупы», — пронеслось сейчас в голове. Этот «экстрим» был игрой. Красивой, дорогой, но игрой с почти стопроцентной гарантией безопасности. Здесь не было гида Валеры. Не было горячего глинтвейна. Не было гарантий. Здесь был только камень, ветер и я.

Сейчас у меня была грубая верёвка, впивающаяся в ладони, простой ледоруб, который я боялась использовать, потому что не умела, и нож. Нож Ивана. Он один был лучше всего того снаряжения. Он был реальным. Он спас росомаху. И, возможно, спасёт меня. Эта мысль придала немного сил. Я не туристка. Я — участник жестокой игры на выживание, правила которой пишутся по ходу дела.

Подъём становился круче. Воздух разрежался, каждый вдох требовал усилия, в висках застучал лёгкий, навязчивый звон. Я продиралась сквозь заросли карликового, колючего можжевельника, цеплявшегося за жизнь в трещинах, и наконец, выбившись из последней, почти вертикальной расщелины, вылезла на узкий, изогнутый карниз под самым гребнем ущелья. Ветер здесь был настоящим хозяином. Он выл, рвал одежду, пытался сорвать с уступа, и мне пришлось прижаться к пригретому на солнце камню, чтобы отдышаться и осмотреться.

И вот, подняв голову, я увидела Их.

Недалеко, почти прямо надо мной, на небольшом уступе, защищённом от ветра каменным козырьком, лежало гнездо. Не аккуратная постройка, а небрежно, яростно сложенная куча толстых, обломанных веток горной сосны, перемешанных с белесыми костями, перьями и клочьями шерсти. Оно выглядело не домом, а крепостью, построенной в отчаянии. И в нём, прижавшись спиной к скале, сидела ОНА.

Кречет-альбинос. Не мифический дух гор, не благородный символ с герба. Огромная, мощная, потрёпанная жизнью птица. Размах её крыльев, даже сложенных, казался невероятным. Её белизна была не ослепительной, а грязноватой, испачканной в пыли, следах борьбы и помёте. Перья на груди взъерошены, одно на крыле неестественно торчало, сломанное. И глаза… Алые, как раскаленная до предела лава, как две капли запекшейся крови. В них не было животного безумия или слепой злобы. В них была всепоглощающая, холодная, замученная отчаянием ярость. Ярость загнанного в угол существа, которое уже потеряло всё.

Рядом с ней, вплотную к гнезду, лежал второй кречет. Самец. Его оперение было серо-сизым, красивым и строгим. Но одно крыло было вывернуто под невозможным, неестественным углом, шея изогнута. Он был мёртв. И недавно. От него ещё не пахло тленом, только разило холодом и неподвижностью.

И тут её мысли, тяжёлые, и неумолимые, как камнепад, ударили в моё сознание, не спрашивая разрешения. Это был не образ, не картинка. Это была суть, сгусток чистого чувства:

«Мой. Мёртв. Ничего нет. Ничего не нужно. Уйти. Или умереть…»

Она не бросилась на меня, не издала угрожающего крика. Она просто смотрела своими алыми глазами сквозь меня, в пустоту за спиной. Я для неё не представляла интереса. Я была просто ещё одним элементом враждебного, отнявшего всё пейзажа. Вроде ветра, камня или того чёрного, скользкого нароста на скале рядом с гнездом, от которого исходил едва уловимый, противный запах серы и гнили.

В этот миг всё задание герцога — «доказать взаимодействие», «принести перо», а уж тем более «приручить» это огромное, изломанное горем существо — показалось не просто сложным. Оно показалось верхом циничного, абсурдного безумия. Как можно «приручить» саму скорбь? Как можно требовать от неё покорности, когда единственное, что её держит здесь — это невозможность оставить тело того, кто был для нее всем?