Позор для истинной. Фальшивая свадьба

ПРОЛОГ

— Я передумал жениться на тебе, Адиана! Будет лучше, если я приберегу это кольцо для истинной.

Голос моего жениха прокатился по притихшему залу.

Мир остановился на полувдохе. Музыка оборвалась на полутакте.

Я посмотрела на руку жениха с кольцом. Вместо того, чтобы надеть его мне на палец, он сжал его в кулаке.

С его руки должна была капать кровь, но не капала. Я чувствовала, как он только что вырвал мое сердце и бросил на пол. И теперь у меня в груди зияющая дыра.

Лицо герцога, дракона Грера Астариуса, за мгновение изменилось. Нежность испарилась, словно её никогда и не существовало, оставив после себя лишь ледяную, отточенную маску презрения. Он поправил манжету движением, полным скуки, и посмотрел на меня сверху вниз. Так хищник смотрит на жука, случайно попавшего в сапог: без злобы, но с абсолютным правом раздавить.

Воздух стал вязким, тяжелым. Дурнота подступила к горлу комом.

Что происходит? Почему? Мой мозг лихорадочно искал ответ, цепляясь за обрывки вчерашних клятв, но реальность трещала по швам.

— Я передумал! — громко объявил он гостям, отпуская мою дрожащую руку.

Моя кожа там, где он касался, мгновенно пошла мурашками, будто обожженная морозом.

— Свадьбы не будет! Я прекрасно понимаю, что твоя семья уже подсчитала выгоды от брака. Впрочем, считать вы умеете. Именно поэтому отказали большинству женихов, посчитав их недостаточно богатыми и знатными… Это при условии, что у вас самих нет даже титула…

Гости заволновались, зашептались.

В воцарившейся тишине передо мной стоял холодный и прекрасный хищник с холодными глазами в роскошном костюме жениха, глядя на меня васильковыми глазами с опущенным уголком, отчего его лицо всегда имело скорбное выражение.

Он был великолепен. Слово «красивый» было слишком блёклым, слишком человеческим для этой угрожающей мощи.

Высокий, с широкими плечами, он излучал такую силу, что жрец рядом с ним казался хрупкой тростинкой. Но была в его внешности роковая деталь, от которой у меня всегда перехватывало дыхание: тонкий, серебристый шрам, пересекающий его левую бровь и уходящий к виску. Говорили, это след тёмной магии, которой он увлекался в юности. Этот шрам не уродовал его лицо, а придавал ему выражение вечной, холодной насмешки над смертными.

Его лицо было высечено из мрамора: резкие скулы, прямой, чуть горбатый нос, придающий профилю хищную благородность. Губы, ещё утром шептавшие мне клятвы верности, теперь обнажили зубы в надменном оскале.

— Что?.. — мой голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

Я любила его. Боги, как же я его любила! Любила до дрожи в коленях, до боли в рёбрах от слишком частого стука сердца.

Зал взорвался.

Сначала робкий, неуверенный смешок в задних рядах гостей. Потом кто-то фыркнул громче.

И вот уже весь зал грохотал. Этот смех был не звуком — он был физической силой. Лавина, сметающая всё живое, давящая на барабанные перепонки, вызывающая тошноту.

Они смеялись.
Смеялись надо мной.

— Ну конечно! — донеслось из толпы. — Кто бы мог подумать? Дочь какого-то там фабриканта сальных свечей возомнила себя равной крови драконов!

— Она думала, он купится на её приданое? Ха! Ему под стать принцессы, а не эта выскочка!

— Смотрите, как она побледнела! Невеста-неудачница! Теперь ни один порядочный дом не возьмёт её даже в служанки!

Жар стыда поднялся от пят до макушки, сжигая кожу изнутри. Мне казалось, что я горю заживо. Ноги стали ватными, земля уходила из-под подошв. Я хотела провалиться сквозь каменный пол, раствориться в тени, исчезнуть навсегда. Но я была пригвождена к месту этим смехом, этим взглядом несостоявшегося жениха, который наблюдал за моей агонией с любопытством божества.

В его глазах цвета стали не было ни капли раскаяния. Только холодный расчёт и... скука? Будто он уже получил то, что хотел, и теперь игра ему наскучила.

Что-то внутри меня надломилось. Сухой, хрустящий звук, словно ломается позвоночник. Но вместо того, чтобы рассыпаться в прах, осколки этого «что-то» превратились в лезвия. Боль была такой острой, такой невыносимой, что она выжгла страх дотла. Осталась только ярость. Горькая, чёрная, спасительная ярость.

— Ты... ты знал, что всё так будет? Знал?! — прошептала я страшным голосом.

Слёзы наконец хлынули из глаз, размывая его прекрасный, ненавистный образ в цветное пятно.

— Ты позволил мне любить тебя! Ты делал вид, что любишь меня! Даже когда рассказывал о счастливом будущем, ты знал, что его не будет!

— Да ладно тебе, — небрежно усмехнулся Грер, бросив быстрый взгляд на кого-то из гостей, ища подтверждения своей правоты. — Я думаю, что ты обязательно будешь счастлива. Но не со мной. Найдётся хороший жених и для тебя… Быть может, даже скорее, чем думаешь…

— После такого? Вряд ли! — послышался чей-то пьяный голос из толпы. — Второсортная невеста мало кому нужна, когда вокруг столько красавиц с хорошей репутацией! А это уже, простите… второй сорт!

— Значит, все слова о любви были ложью? — прошептала я, хотя внутри уже знала ответ. Он лгал. Лгал, глядя мне в глаза так глубоко, что я тонула. Лгал, целуя мои пальцы с такой нежностью. Лгал, обнимая так, что я чувствовала себя единственной женщиной во вселенной.

— Любовь — удел слабых, девочка, — отрезал он, и его голос прозвучал так буднично, будто обсуждал погоду. — А ты, привередливая невеста, и твой жадный отец, который заломил за тебя непомерную цену, нуждаетесь в уроке скромности! Так что я вам его преподал.

Что-то внутри меня надломилось. Хрупкая скорлупа надежды рассыпалась в прах.

Я сделала шаг вперёд. Толпа притихла, чувствуя перемену.

— В уроке скромности? — мой голос окреп, став звонким и жёстким, как сталь. — Ты думаешь, я позволю тебе растоптать меня и остаться безнаказанным, ты, самовлюблённое чудовище в человеческой коже?

Грер слегка приподнял бровь, словно забавляясь моей вспышкой.

Глава 1

— Конечно, милая, — вздохнул отец. Он не знал, как меня утешить. Да сейчас меня ничто не способно утешить.

Мистер Фермор обернулся к герцогу, расправил плечи и с гордостью, которой позавидовали бы аристократы, произнес:

— Вы, господин, мерзавец! Знайте это. И живите с этим. Я надеюсь, судьба вас накажет.

Это все, что сказал отец, а потом развернулся и взял меня под локоть.

Он вел меня к карете, сжимая мой локоть так крепко, что рука онемела, но я не чувствовала боли.

Боль была где-то глубже, под ребрами, там, где еще минуту назад билось сердце, а теперь зияла черная, дымящаяся воронка.

Воздух был густым от шепотков. Каждый взгляд, брошенный нам в спину, ощущался как плевок.

Я не обернулась. Не могла. Но периферийным зрением, тем самым звериным чутьем, которое просыпается перед опасностью, я почувствовала Его.

Грер стоял у колонн собственного роскошного холла. Высокий, неподвижный, словно изваяние, высеченное из льда и высокомерия.

Он смотрел нам в спину. Я чувствовала тяжесть его взгляда между лопатками — горячую, давящую, невыносимую.

Метка на запястье дернулась, пульсируя жаром, и по моим венам пробежала странная, липкая волна. Это было не просто напоминание о связи. Это был зов.

Мое тело, предательское и глупое, вдруг вспомнило тепло его рук, запах его кожи — смеси мороза, стали и чего-то древнего, дикого. Меня потянуло к нему. Не разумом, а каждой клеткой, каждым нервом.

Ноги сами захотели сделать шаг назад, развернуться, броситься к нему и умолять, шептать, что я готова на все, лишь бы быть с ним.

Метка тянула меня к нему, как магнит к железу, обещая покой, если я только сдамся.

Эта мысль обожгла меня сильнее, чем унижение в зале. Гадливость поднялась из самого желудка, смешиваясь с яростью. Как он смеет? Как смеет моя собственная плоть желать того, кто только что растоптал мою душу?

«Нет», — пронеслось в голове громче любого крика.

Я вцепилась ногтями в ладонь, пока острая боль не отрезвила разум. Я не буду его игрушкой. Не сейчас, не никогда.

Я выпрямила спину, игнорируя дрожь в коленях, и заставила себя сделать шаг к карете. Гордость была единственным щитом, оставшимся у меня. Если я обернусь сейчас, я погибну.

Отец помог сесть мне в карету. Если раньше я боялась испачкать красивое свадебное платье, то теперь мне было уже все равно. Шелк шуршал, словно сухие листья, когда я забиралась внутрь.

Я рывком дернула тяжелую бархатную штору кареты, отсекая образ дракона, отсекая весь мир.

Ткань упала, поглотив свет, и мы остались в полумраке, пахнущем старой кожей, пылью и духами — воспоминаниями о том, как сердце замирало в предвкушении счастья еще час назад.

— Ди... — голос отца дрогнул и сломался.

Я прижала ладонь к горящему запястью, сквозь кружево платья чувствуя, как кожа под ним вздымается жаром, пытаясь заглушить этот проклятый зов собственной болью.

Слезы наконец прорвали плотину. Они текли тихо, без всхлипываний, просто оставляя соленые дорожки на щеках, остывая на ветру, пробивающемся сквозь щели кареты.

Я ненавидела его. Ненавидела Грера каждой клеткой своего тела, каждым осколком той разбитой вазы, что теперь называлась моей душой. Я ненавидела эту тягу, это животное желание вернуться, которое он пробудил во мне против моей воли.

Я хотела, чтобы он сгорел. Хотела, чтобы его драконья суть выжгла его изнутри так же, как эта проклятая метка выжигала меня.

Карета тронулась, колеса застучали по булыжнику, выбивая ритм моего позора.

— Я одобряю твое решение, дочь, — вдруг произнес отец.

Глава 2

Его голос прозвучал странно твердо в этом мерно раскачивающемся полумраке кареты.

Он накрыл мою свободную руку своей — шершавой, теплой, живой.

— Я горжусь тобой. Ты сказала ему правду. Ты не согласилась быть игрушкой в руках этого негодяя, даже ценой собственного счастья. Ты поступила как Фермор.

Я подняла на него глаза.

В полумраке его лицо казалось постаревшим лет на десять, но в глубине зрачков горела та самая сталь, которая когда-то позволила ему построить торговую империю почти из ничего.

В этот момент реальность дрогнула, и меня отбросило назад, на пять лет. В другой мир. В серую, тусклую квартиру, где пахло сыростью и дешевым освежителем, который имитировал запах «химической клубники».

Мне было четыре, когда папа вышел за хлебом. Просто за хлебом. Утро было обычным, солнечным. Он поцеловал меня в макушку, сказал: «Будь умницей, сейчас вернусь», и закрыл дверь.

Он не вернулся. Никогда. Поиграл в семью и решил, что с него хватит. Я слышала потом, как мать разговаривала с ним по телефону. Как рыдала. И слышала его голос. «Он выяснил, что он не готов к семье. Да, он хотел ребенка. Он выпрашивал его у матери… Но сейчас он понял, что еще не созрел для семьи… Тем более, что он хотел сына…». И помню, как рыдала мама: «Да я готова родить тебе сына… Готова! Только вернись, Игорь, прошу тебя…». Я никогда не видела, чтобы кто-то так унижался перед другим.

Отец больше не появлялся в моей жизни.

Мать после этого превратилась в фурию, сотканную из истерики и желчи. Она срывалась на мне за каждый разбитый стакан, за каждый громкий звук.

— Если бы ты родилась сыном, он бы остался! — кричала она, тряся меня за плечи так, что зубы стучали. — Ты виновата! Это из-за тебя он ушел!

Я выросла с этим камнем вины в груди. С убеждением, что я — ошибка. Ошибка, которая стоила матери сердца.

Потом психологи, которые объясняли мне, что это был просто предлог. Что я не виновата в поведении взрослых. Что они инфантильные. Но это было так трудно принять…

Я возвращалась с очередной консультации на такси, пытаясь сдержать слезы, чтобы не реветь перед незнакомым человеком. Я помню, они так и стояли в моих глазах, когда на мгновенье я подняла их и увидела, что в нас летит другая машина. Я не успела закричать. Все случилось очень быстро.

Очнулась я не в реанимации и не в палате. А на роскошной кровати. Рядом в кресле спал мой будущий папа. Настоящий. Он переживал, что его дочке становилось все хуже, поэтому не отходил от кровати.

«Опасность миновала. Болезнь отступила. Она просто потеряла память!» — утешали отца врачи. «Но она жива!» — выдыхал он. «Она вспомнит. Все обязательно вспомнит…»

Я не вспомнила. Я выучила.

Он приходил домой каждый вечер. Он смеялся, пачкая усы чаем. Он учил меня различать сорта воска. Он любил меня просто за то, что я есть. За то, что я его дочь. Он стал моим искуплением, моим доказательством того, что со мной все в порядке.

И сейчас, глядя на его поседевшие виски, я поняла, что готова умереть, лишь бы не видеть боль в его глазах.

— Мы справимся, папа, — прошептала я, сжимая его руку в ответ. Мои пальцы были ледяными и дрожащими, его — сухими и горячими. — Мы всегда справлялись.

Но карета уже въезжала в ворота нашего особняка, и атмосфера здесь изменилась. Воздух, обычно пахнущий цветущим жасмином из оранжереи и сладким ароматом наших знаменитых ароматных свечей, теперь казался спертым, тревожным.

Слуги не выбежали встречать нас с привычной суетливой радостью. Они столпились у крыльца, бледные, опустившие глаза, перешептываясь, как листья на ветру. Слухи уже дошли даже до сюда. Они уже знали, что жених бросил меня перед алтарем.

Дворецкий, старый Бенедикт, встретил нас у подножья лестницы. Его лицо было непроницаемо, но руки, принимавшие мой плащ, предательски дрожали.

Едва мы ступили на мраморный пол холла, как из бокового коридора вылетел поверенный. Он был без шляпы, растрёпанный, с листом бумаги в руке, который он сжимал так, будто это был приговор.

— Господин Фермор! — выдохнул он, едва завидев отца. — Слава богам, вы вернулись! Вот... Вот пришло!

Глава 3

Отец резко выпрямился. Он взял письмо. Я видела, как его пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка задрожали, касаясь плотной бумаги с сургучной печатью одного из крупнейших торговых домов столицы.

Он пробежал глазами строки. И побледнел. Так бледнеют люди, которые читают приговор. Цвет покинул его щеки, оставив тени под глазами. Письмо хрустнуло в его кулаке.

— Что там? — шепот вырвался у меня раньше, чем я успела испугаться. Мой желудок скрутило холодным узлом. — Папа, что случилось?

Он медленно поднял голову. В его глазах плескался ужас, который он отчаянно пытался скрыть за маской спокойствия.

— Ничего, Ди, — голос его звучал сдавленно, будто горло перехватило невидимой петлей. — Ерунда. Недоразумение. Всё хорошо, доченька. Иди отдыхай. Тебе нужно прийти в себя.

— Нет! — я сделала шаг вперед, и моя юбка прошелестела в тишине холла слишком громко. — Покажи мне. Я не ребенок. Я видела худшее сегодня, папа. Хуже уже не будет.

— С тебя достаточно боли на сегодня, — отрезал он, и в его голосе прорвалась сталь. Он посерел всем лицом, но гордо расправил плечи, словно пытаясь закрыть собой всю беду мира. — Это моя боль. Моя ответственность. Иди в комнату.

Он кивнул Бенедикту, и меня, словно маленькую девочку, повели по лестнице. Служанки, молчаливые тени, окружили меня в спальне. Они раздевали меня, расстёгивая крючки свадебного платья, снимая туфли, но ни одна не произнесла ни слова.

Изо всех сил я старательно прятала метку — символ моего позора. Она жгла и напоминала мне о нём.

Тишина была гуще обычного. Они боялись. Боялись меня, боялись будущего, боялись того, что витало в воздухе вместе с запахом воска, который вдруг показался мне запахом погребальной свечи.

Когда они ушли, закрыв за собой дверь на защёлку, я не легла.

Я сбросила тяжёлый шёлк халата, осталась в одной тонкой сорочке и босиком подошла к окну. Ночь давила на стекло, чёрная и беззвёздная, как моя душа.

И тут меня скрутило.

Метка, которую я так старательно прятала под кружевом манжета, вдруг вспыхнула с новой силой. Это был не просто жар. Это было что-то непередаваемое. Будто под кожу ввели раскалённую иглу и начали медленно, методично вращать её, затрагивая нервы, мышцы, кости.

Я вскрикнула, хватаясь за запястье, и согнулась пополам, опираясь лбом о холодное стекло окна.

— Нет... только не это... — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Но тело не слушалось. Метка работала как яд, выжигающий разум. Волна жара прокатилась от руки вниз по животу, заставляя колени дрожать, а дыхание сбиваться.

В голове возник образ. Не его холодная маска презрения из зала, а нечто иное. Тепло его рук. Запах мороза и стали. Тяжёлый, властный взгляд, который раньше казался любовью, а теперь... теперь он звал.

Моё тело вспомнило каждое его прикосновение. Кожа горела там, где он касался меня утром. Мне захотелось, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы он обнял меня, прижал к себе, заглушил эту боль своим жаром. Чтобы его голос, такой жестокий час назад, прошептал мне что-то нежное. Я хотела его. Так сильно, что словами не передать…

— Какая же я дура... — всхлипнула я, сползая по стеклу на пол. — Какая жалкая, слабая дура.

Глава 4

Слёзы лились ручьём, размывая отражение в окне. Я смотрела на своё горящее запястье, где золотой узор пульсировал в такт бешеному стуку сердца.

Почему я не показала её?

Мысль эта жгла сильнее самой метки.

Если бы я крикнула тогда. Если бы я задрала рукав и показала всем этот проклятый знак... Всё было бы иначе.

Свадьба бы состоялась. Гости бы ахнули и замолчали. Отец бы улыбнулся сквозь слёзы облегчения. А я... Я была бы в его объятиях. Не униженной, не брошенной, а желанной. Истинной.

Метка требовала единства. Она кричала каждой клеткой моего существа: «Он твой. Иди к нему. Отдайся ему. Он — твоя судьба!».

Я кусала губу до крови, пытаясь унять дрожь в теле.

Но он назвал меня игрушкой. Сказал, что я — второй сорт. Он не любил меня. Он просто играл со мной!

Физическое желание сталкивалось с ледяным комом унижения, разрывая меня на части. Мне хотелось выть от этой невозможности. Хотелось позвать его, и одновременно хотелось убить его, лишь бы прекратилась эта пытка.

— Я ненавижу тебя, — прошипела я в пустоту комнаты, сжимая руку так, что ногти впивались в светящуюся кожу, пытаясь заглушить боль новой болью. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя после всего, что ты сделал!

Метка ответила болезненным толчком, словно смеясь надо мной. Её не волновала моя гордость. Она не беспокоилась о моих принципах. Она была древней, голодной магией, которая хотела только одного — соединения. Тел. Душ. Всего и сразу.

Я лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и рыдала, чувствуя, как внутри умирает часть меня, которая ещё надеялась на счастье. Та, что осталась, была твёрдой, холодной и отравленной сознанием того, что моё собственное тело предало меня.

— Ничего, — прошептала я. — Я справлюсь. Я смогу это преодолеть!

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на щеке мокрый след. В глазах больше не было растерянности. Только горькая, тёмная решимость.

Нет. Я не покажу метку. Я не стану его рабыней, даже если моё тело кричит об обратном. Пусть лучше мы сгорим оба, чем я отдам ему свою волю добровольно.

Я поднялась с пола, шатаясь. Ноги всё ещё были ватными от желания, но разум вернулся. Холодный, острый, как лезвие.

Я знала, куда идти. Кабинет отца находился в конце коридора. Дверь была приоткрыта. Оттуда доносились голоса.

— Всё плохо, господин Фермор. Всё ужасно! — это был голос нашего поверенного, мистера Кэллоуэя. Обычно невозмутимого, сейчас он звучал на грани истерики. — В связи со случившимся... скандалом на свадьбе... вот, посмотрите сами. Письма об отмене контрактов. Одно за другим. «Свечи Фермора», «Осветители для порта», поставка в академию... Все расторгнуты в одностороннем порядке.

Я прижалась спиной к холодной стене, затаив дыхание.

— Люди боятся, сэр, — продолжал Кэллоуэй, и я почти видела, как он машет руками. — Боятся испачкать свою репутацию связями с семьей, опозоренной герцогом. Никто не хочет иметь дела с «невестой-обманщицей», как они выражаются. Слухи утверждают, что герцог узнал, что его невеста отдалась другому накануне свадьбы. И именно поэтому отказался от нее перед алтарем под благовидным предлогом. Но это еще не все. Инвесторы второго завода... они получили новости. Они требуют возврата всех средств, вложенных в расширение производства. Немедленно. Полного вывода капитала.

Пауза. Тяжёлая, вязкая пауза, в которой рушилась наша жизнь.

— Это означает... — голос отца прозвучал глухо, будто из глубокой ямы. Он сглотнул, и этот звук был слышен даже мне через щель двери. — Банкротство.

Глава 5. Дракон

Адиана сияла. Она смотрела на меня с таким обожанием, с такой трепетной надеждой, что у меня ёкнуло где-то под ребрами.

«Какая отличная актриса», — подумал я тогда с холодной усмешкой профессионала. — «Так играть невинность и любовь — это надо уметь!».

Я произнес свои слова. Жесткие, ледяные, разрушающие.

— Я передумал жениться на тебе, Адиана! Будет лучше, если я приберегу это кольцо для истинной.

Я ждал, что она вспыхнет притворным гневом, но в ее глазах вспыхнут искры будущего счастья. Но вместо этого я увидел, как гаснет свет. Как ломается что-то хрупкое и невероятно ценное.

Зал взорвался смехом. Этот звук бил по ушам, вызывая тошноту. Они смеялись над ней. Рвали её достоинство на клочки. Потому что сами боялись, что кто-то однажды разорвет их честь и репутацию в клочья. Они всегда радовались, когда это случалось с другими. И в этом была их человеческая природа.

Я смотрел на неё, ожидая театрального жеста, обморока. Но она просто стояла, бледная как смерть, и её губы дрожали.

“Нет, ну браво! Так сыграть надо ещё умудриться!”, - подумал я, выискивая взглядом в толпе фигуру лучшего друга.

Мой взгляд вернулся к ней. Теперь она была бледна. Слёзы выступили на ее глазах. Я заглянул в них и увидел глаза человека, чей мир окончательно разрушен.

Первая трещина пробежала по моей уверенности.

Она сорвала кольцо. Кровь брызнула на мрамор.

— Ты ничтожество! — крикнула она, и в её голосе была такая неподдельная, рвущаяся прямо из сердца боль, что мне захотелось шагнуть к ней и стереть этот крик поцелуем.

«Что со мной?» - пронеслось внутри. - “Неужели ты так сильно вжился в роль, что уже собрался целовать чужую невесту?”.

Она убежала. К отцу. Тот обнял её, и в его взгляде, брошенном на меня, было столько ненависти и осуждения, что я пошатнулся.

И тут мир вспыхнул.

Боль.

Адская, всепоглощающая боль пронзила мое запястье, словно туда вогнали раскаленный клинок. Золотой свет пробил ткань манжета, выжигая кожу болью и жаром.

“Забери ее! Она твоя!”, - прорычал дракон, а я осторожно поднял руку, видя, как сквозь ткань рукава просвечивается золото метки.

Метка.

Метка Истинной Пары.

Дракон внутри меня взревел, оглушительно, требуя её... Ту самую девушку, которую я только что уничтожил. Ту, что назвала меня чудовищем.

Зал опустел мгновенно. Гости, почуяв неладное, разбежались, как крысы, унося с собой сплетни, смакуя её позор, додумывая детали её «измены», в которые они сами же поверили с легкостью стервятников. «Герцог узнал о любовнике», «Дочь промышленника оказалась распутной». Эти слова жгли меня хуже любого огня. Я сам бросил их в толпу заранее, чтобы они растерзали её репутацию.

Я остался один в огромном пустом зале. Тишина давила на виски. Боль в руке пульсировала, указывая направление — туда, где скрылась она. Ко мне со всех ног бросился Лоран. Мой лучший и единственный друг. Мой троюродный брат по линии матери.

Всю церемонию он стоял среди гостей. И я прекрасно знал, что он наблюдает.

— Я так тебе благодарен! - прошептал Лоран, сияя от счастья. — Теперь-то старый жадный Фермор не будет так упорствовать! Как ты думаешь, стоит напоминать ее отцу, как он отказал мне в прошлый раз, когда я просил ее руки? Или все-таки нет?

— Не думаю, что стоит, - произнес я, чувствуя, как в глазах все темнеет. Метка горела огнем, требуя бежать за ней, но я прятал ее. Прятал от лучшего друга, который был безумно влюблен в Адиану.

— Теперь ты можешь на ней жениться, — процедил я, глядя на него сверху вниз. Мой голос вибрировал от сдерживаемой ярости дракона. — Тебе больше не откажут. Её репутация уничтожена. Отец в отчаянии. Иди. Проси её руки. Стань её героем.

— Нет, я, конечно, рад сейчас же посвататься, - заметил Лоран. — Но я думаю, что стоит подождать пару денечков. А потом уже явиться, как настоящий герой!

Глава 6. Дракон

Я молчал, глядя на Лорана. Пусть сам решает, когда ему становиться героем-спасителем. Мое дело сделано.

Я вспомнил, как месяц назад услышал самое безумное предложение, которое только могло прозвучать из уст моего друга.

— Женись на ней! Я тебя умоляю! Иначе ее отдадут какому-нибудь старому червю! Ее отец уже разговаривал с бароном Видексом. Ты его знаешь… У него жены мрут как мухи! Он… их коллекционирует!

Я все еще не мог отойти от новостей. Десять минут назад Лоран ворвался в мой кабинет без стука, нарушая тишину, которую я так тщательно выстраивал весь день. Он был бледен, растрёпан, а в его глазах плескалась та самая истерика, которую мужчины обычно прячут за стаканом вина.

— Грер, ты должен мне помочь, — выпалил он, даже не поздоровавшись. Его руки дрожали, когда он хватался за край моего стола, оставляя влажные следы на полированном дереве. — Ты единственный, кто может всё исправить.

Я отложил перо, чувствуя легкое раздражение. Лоран, граф де Вермон, всегда был горазд на драмы, но сейчас он превзошел сам себя. И я понял, что случилось нечто ужасное.

— Говори конкретно, Лоран. Что стряслось? Опять долги? Или очередная дама сердца требует кольца?

Я терпеливо вздохнул, готовясь услышать все что угодно. Когда-то давно, когда мой отец окончательно слетел с катушек, нам сильно помогла семья Лорана. И именно благодаря им, дальним родственникам, мы с мамой смогли выжить. И я знал, что мы в неоплатном долгу перед Вермонами.

— Адиана, — выдохнул он, и это имя прозвучало у него как молитва и как приговор одновременно. — Я люблю её, Грер. Боги свидетели, я люблю её больше собственной жизни! Но этот старый хрыч, её отец... жадный Фермор отказал мне. Наотрез!

— Так вот куда ты ездил. Ты ездил свататься, — удивленно произнес я.

Лоран начал ходить по кабинету, нервно дергая манжеты.

— Он сказал, что моя семья недостаточно богата, что у нас слишком много пятен в репутации после истории с дядей... Ну, ты помнишь, да? История, конечно, так себе… Но у других есть истории и похуже! — произнес Лоран, а в его глазах сверкнули слезы обиды.

Он замер, сжимая кулаки.

— Он назвал меня «неподходящей партией» для своей драгоценной дочурки! — Лоран резко остановился и впился в меня взглядом. — Сказал, что видит меня насквозь! И я ему не нравлюсь! Ну еще бы! За ней и за ее приданым идет настоящая охота. Редко, когда большое приданое сочетается с красотой невесты. Обычно чем больше приданое, тем страшнее невеста, но ты ее видел… Она… Она прекрасна…

Лоран нервно зашагал по кабинету, сбивая книги со стола.

— Знаешь, что он сказал мне прямо в лицо? «Мне не нужен твой титул, граф, если за ним нет ломящейся сокровищницы». Да, я далеко не бедный, но в его глазах я — нищий! Представляешь? Старый торгаш! Ему плевать на чувства Адианы, плевать на то, что она любит меня до безумия. Для него она всего лишь товар, который нужно выгодно сбыть!

Я нахмурился, чувствуя, как в груди закипает знакомое презрение к подобным типам. Хоть драконья алчность известна, но в нее впадают немногие драконы. В нее впал мой отец. Он запретил нам с матерью трогать «его золото». Он трясся над каждым золотым, требуя детального отчета экономки о каждой потраченной монете. И приходил в ярость от того, что хлеб стоит так дорого! Дорого? Серьезно? Для того, у кого сокровищница ломится от золота?

А ведь начиналось все постепенно. Довольно безобидно. Он ворчал, что мама тратит много денег на наряды. Хотя мама и не была модницей, но статусу герцогини нужно было соответствовать.

А дошло все до слез экономки в коридоре, которую упрекнули в «расточительности» из-за цен на хлеб.

— Он так и сказал? — переспросил я, и мой голос стал холоднее. Я вспомнил, как мы с мамой в ужасе смотрели на то, в какое чудовище превратился отец.

Глава 7. Дракон

— Хуже! — Лоран остановился, и в его глазах заблестели слезы обиды, такие искренние, что я поверил им без колебаний. — Он заявил, что уже ведет переговоры с бароном Видексом. Ты знаешь этого старого козла? У него уже три молодые жены умерли при странных обстоятельствах, но у него есть шахты и порты. Фермор готов продать ему свою дочь, лишь бы получить доступ к его ресурсам! Счастье ребенка для него ничто по сравнению с новыми контрактами. Он даже не посмотрел на меня, Грер. Он смотрел сквозь меня, оценивая, сколько я смогу принести в его казну. И когда понял, что меньше, чем Видекс... просто выставил меня за дверь. Как собаку!

Лоран упал на колени, закрыв лицо руками.

— Она погибнет там, у этого старика! Он отдаст её на растерзание ради пары лишних монет! Он даже не спросил, любит ли она его! Для него любовь — это пустой звук, если нет звона золота.

Я сжал кулаки. Образ старого, жадного торговца, готового пожертвовать дочерью ради наживы, встал перед глазами четко и ясно. Это было подло. Это было недостойно. И если этот человек готов продать родную кровь... значит, он не заслуживает права называться отцом.

— Да, я слышал об этом. Фермор отказал уже десяти женихам. Он использует её, — произнес я тихо, и в моем голосе прорычал дракон. — Использует её красоту и связи, чтобы набить свои сундуки.

Внезапно кабинет исчез. Запах дорогого дерева и чернил сменился запахом плесени и затхлости. Перед глазами всплыло лицо моего отца — не величественного герцога, а безумного тирана, сгорбленного над грудой золотых монет.

Сумасшествие прогрессировало.

Я вспомнил, как он сидел за огромным столом в полутемной столовой и с лупой пересчитывал крошки хлеба. Кто сколько съел. Кто лишний рот. Это было унизительно и мерзко. “Положи хлеб на место! Только один кусок каждому!”, - слышал я его голос. И не узнавал. Неужели это тот самый отец, который когда-то дарил мне игрушки ценой в целое состояние?

Нет. Это не он. Это его тень.

Из слуг остались только две горничные, старый дворецкий и кухарка, которая варила похлебку.

Я помню голод. Это звучит абсурдно. В доме, где сокровищница ломится от золота, где каждый подсвечник стоит целое состояние, мы с мамой голодали. Настоящий, физический голод, когда сводит желудок, а в глазах темнеет. Мама продала все, что у нее было. Она посылала меня за едой, и я нес драгоценный хлеб, пряча его от чужих глаз. А потом мы ели. Сидели в углу комнаты и ели его.

“Хлеб - настоящее сокровище!”, - шептала мама, а у нее по щекам катились слезы.

А отец? Он проводил дни и ночи в сокровищнице. Он гладил свои монеты, разговаривал с ними, запрещая нам трогать «его золото». Он приходил в ярость, если мама просила купить лишнюю связку дров или кусок мяса.

«Экономия! — кричал он, сверкая безумными глазами. — Мы должны экономить! Золото не растет на деревьях!»

И тогда на помощь пришла она. Двоюродная сестра моей матери. Мать Лорана.

Она не стала уговаривать его. Она просто приехала с мужем, собрала наши скромные пожитки и забрала нас оттуда.

Глава 8. Дракон

Я помню облегчение в глазах отца. Не грусть расставания, а чистый расчет. На два рта стало меньше. Меньше расходов. Меньше угрозы его сокровищам.

Мы жили у Лоранов месяцами. Со стороны это казалось долгим гостевым визитом, но мы-то знали правду: мы были беглецами. Но зато там, в их теплом роскошном поместье, мы наелись досыта. Там я впервые за годы почувствовал вкус настоящего мяса и свежего хлеба. У нас снова появилась красивая одежда. Я помню, как мама снова стояла перед зеркалом в красивом платье.

Отец умер, когда мне было семнадцать. Он просто отказался от еды. Чтобы не тратить запасы. Чтобы экономить.

Это звучало ужасно даже тогда. Дракон, обладающий вечной жизнью, умер от голода в окружении немыслимых сокровищ.

И только после его смерти мы вернулись в поместье. Уже как хозяева. Уже свободные от его безумия. Но долг перед семьей Лоранов остался выжженным в моей душе навсегда. Они спасли нас. Они дали нам жизнь, когда мой собственный отец пытался нас уморить голодом ради кучки металла.

Мир вернулся в кабинет. Я смотрел на Лорана, который стоял передо мной на коленях, со слезами на глазах умоляя спасти его любовь, его сердце.

Он был сыном тех людей, что спасли меня. Он просил помощи против другого «жадного торгаша», точь-в-точь как мой отец, готового удавиться за монету.

Разве я мог отказать?

Я выдохнул, чувствуя, как в груди что-то пророкотало.

— Может, ты поищешь другую невесту? — на всякий случай спросил я. — Ты тоже, между прочим, завидный жених!

Лоран замер так, словно я сказал что-то ужасное. Он развернулся, оперся руками на мой стол и, задыхаясь, прошептал:

— А если я не хочу другую? Если я люблю и хочу ее! — произнес Лоран, глядя карими глазами, похожими на две спелые вишни, на меня. Его светлые кудри разметались по плечам, придавая ему вид дикий и отчаянный.

— Если она — мой свет… — прошептал Лоран, а его глаза стали влажными от подступивших слез. — Если без нее я не смыслю жизни…

— Ты это прекрати! — резко произнес я, видя, как он убивается.

Лоран отшатнулся от стола и прикрыл лицо рукой.

— Я не знаю, что делать… Ее отдадут какому-то похотливому старику! С мешками денег! — прошептал он. — Мою красавицу. Мою… Адиану…

Внезапно он замер, словно прислушиваясь к своим мыслям.

— Ты… Грер… Ты же герцог. Ты — дракон. Для тебя нет закрытых дверей. Если бы ты... если бы ты посватался к ней… А потом… Потом бросил у алтаря… Тогда бы все женихи разбежались… И я бы… Я бы посватался к ней, и мне бы не отказали. Сомневаюсь, что кому-то еще захочется испачкать свою репутацию о брошенную невесту…

Я молчал. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой, давящей на виски. Воздух вдруг стал тяжелым, пропитанным запахом озона — предвестником грозы, которая вот-вот должна была разразиться внутри меня.

— Ты предлагаешь мне что? — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он прокатился раскатом грома. — Ты предлагаешь мне использовать свое имя, свою честь, чтобы растоптать невинную девушку? Чтобы унизить её при всем свете? Чтобы сделать её изгоем в высшем обществе?

Глава 9. Дракон

Я медленно поднялся из-за стола. Тень от моей фигуры накрыла Лорана, заставив его съежиться. Внутри закипала ярость, горячая и темная. Дракон шевельнулся, чувствуя подлость предложенного, и выпустил клубы дыма мне в горло.

— Это низко, Лоран, — прорычал я, и в моем голосе звенел кашель негодования. — Это мерзко. Это недостойно даже самого последнего труса, не говоря уже о графе де Вермоне. Ты хочешь, чтобы я стал палачом? Чтобы я разрушил ей жизнь, сломал её душу ради твоего удобства?

Я сделал шаг к нему, сжимая кулаки так, что суставы побелели.

— Я никогда не трогал женщин. Я никогда не использовал свое положение, чтобы причинять боль слабым. Моя честь — это единственное, что отличает меня от зверя, сидящего у меня внутри. А ты просишь меня добровольно выбросить её в грязь? Просишь стать лицемером, который улыбается невесте, а в следующую секунду плюет ей в лицо?

Мое существо восставало против этого плана. Каждая клетка моего тела кричала «нет».

Это было против всех законов чести, против моей природы, против того воспитания, которое вбила в меня мать. Унизить женщину, которая доверяет тебе? От одной мысли об этом меня тошнило.

— Пойми, Грер! Ты это делаешь ради любви! Ради ее жизни! Ты спасешь ее от ужасной участи быть женой старика! — взмолился Лоран, падая передо мной на колени. — Послушай план: ты сватаешься. Тебе не отказывают. Быстрая помолвка. День свадьбы. Ты выходишь к алтарю, объявляешь, что передумал, унижаешь её публично. Говоришь, что она тебе не пара, что она испорчена. После такого скандала ни один достойный жених не подойдет к ней близко. Её репутация будет уничтожена, отец в отчаянии попытается выдать её за кого угодно, лишь бы смыть позор. И тогда... тогда я вмешаюсь! Я спаситель! Я тот, кто не побоялся взять «опозоренную». Фермор будет вынужден согласиться!

Лоран смотрел на меня глазами, полными слез.

— Это грязно, Лоран, — прошептал я, и мой голос звучал так, будто я сам себе выносил приговор. — То, что ты предлагаешь... это самое низкое, что я когда-либо делал. Я буду чувствовать себя убийцей. Я буду знать, что смотрю ей в глаза и лгу, зная, какой удар готовлю.

Лоран спрятал лицо в руках.

— Она любит меня, Грер. Мы уже говорили с ней. Она ждет меня. Она пыталась вмешаться, когда мне отказали, но отец запретил ей. Он сказал, что ее мнение ему не интересно. Что он сам подыщет ей подходящего жениха… Пожалуйста. Ты же мой друг. Выручи. Иначе… Иначе мне конец… Ты же понимаешь, что я не могу жить без нее… Посмотри на меня? Разве я когда-нибудь влюблялся так сильно, как сейчас?

Я молчал, глядя на этого человека, которого считал братом. В его словах была логика, извращенная, жестокая, но логика.

«Она любит его», — пронеслось у меня в голове. «Она страдает от невозможности быть с ним. Я могу помочь им. Немного боли ради будущего счастья. Разве это не благородно?»

Я видел в этом лишь шахматную партию. Холодный расчет. Я — фигура, которая должна пожертвовать своей репутацией, своей честью и совестью, чтобы пешки стали ферзями.

Глава 10. Дракон

Я прошел к низкому столику у камина, где стояла нетронутая шахматная доска из черного дерева и слоновой кости. Мои пальцы машинально коснулись фигур. Я не играл. Я просто двигал их, расставляя по клеткам, чтобы упорядочить хаос в голове.

Белый король — это я. Черный конь, прыгающий через головы других, — Лоран. Адиана... Она была белой королевой, самой ценной фигурой, которую я должен был пожертвовать, чтобы выиграть партию для друга.

Я передвинул черного коня на позицию атаки, затем медленно, с глухим стуком, опустил белую королеву под удар.

В этой немой игре всё было понятно и логично. Фигуры не плакали. Они не кричали от боли. Они просто занимали нужные клетки.

Я прочертил когтем шахматную доску.

Но, с другой стороны, потеря репутации мне не грозит. Я не простой аристократ, которого можно вычеркнуть из списка приглашенных и забыть его имя. Я — герцог. И этот титул и богатство дают мне право делать то, чего не позволил бы себе никто из обычных аристократов. Ну поговорят недельку. Поток приглашений не иссякнет. Связи никуда не денутся. Зато... Влюбленные будут вместе.

— Хорошо, — произнес я тихо, и слово повисло в воздухе, тяжелое, как камень. — Я сделаю это. Ради тебя, Лоран.

Лицо друга озарилось такой искренней, жадной радостью, что я на миг усомнился. Но он уже бросился обнимать меня, бормоча благодарности.

— Ты спаситель, Грегор! Я никогда не забуду! Она будет моей! — шептал он. — А пока что я обещал поехать к Карвингтонам. Сегодня там званый ужин. И я уже сильно опаздываю. Но я пообещал, так что надо бы появиться!

Это было почти месяц назад. А сейчас слуги убирали остатки украшений из зала, а я чувствовал себя разбитым.

Дверь моего кабинета захлопнулась, отрезая меня от мира, но не от боли.

Она была везде.

Метка на запястье не просто горела — она пожирала плоть изнутри, словно туда загнали раскаленного червя, который рыл ходы к самым костям, к сердцу, к разуму. Дракон внутри ревел, бился о ребра, требуя одного: найти Её. Вернуть. Сделать своей. Заявить права на эту женщину перед всем миром.

— Заткнись! — прорычал я, швыряя тяжелый дубовый стул в стену. Дерево треснуло, щепки разлетелись во все стороны, но боль никуда не делась.

Я упал в кресло, сжимая горящую руку второй ладонью. Кожа под пальцами пульсировала, дышала чужим, враждебным разуму ритмом. Золотой узор пробивался сквозь рукав, освещая темный кабинет.

Как я смогу смотреть на неё? Как я смогу видеть, как Лоран касается её? Как он целует её? Как он входит в её дом, в её жизнь, в её постель?

Глава 11. Дракон

И все-таки меня терзала мысль. Неужели можно было так натурально сыграть горе? Впрочем, женщины способны и не на такое… Был ведь момент, когда я почти поверил в то, что она действительно верила в нашу любовь.

Я помню, как она спрятала руку, прижала к груди, словно этот свет был проклятием.

Значит, она не хочет меня. Даже магия богов, сама судьба, кричащая о нашем единстве, не может заставить её выбрать меня.

Она любит Лорана. Настолько сильно, что готова плюнуть в лицо самой истине, стерпеть позор.

Боль от этой мысли пронзила острее когтей. Если она так не хочет меня... если её выбор сделан... значит, я должен уважать его. Даже если это убьет меня.

Мысль об этом вызвала приступ такой ярости, что воздух вокруг меня стал тяжелым, словно ярость выжгла его. На моих пальцах удлинились ногти, превращаясь в острые черные когти дракона. Я не контролировал это. Я и не хотел ничего контролировать. Я хотел лишь ее.

С глухим рыком я вонзил когти в собственное запястье, прямо поверх светящегося узора.

Кровь хлынула наружу, горячая и густая, заливая манжет, капая на дорогой старинный ковер. Я скреб по коже, пытаясь выдрать эту проклятую метку, выжечь ее вместе с плотью, стереть саму связь, которая привязывала меня к женщине, только что назвавшей меня чудовищем. К чужой женщине. К той, которая принадлежит моему другу.

Боль от царапин смешивалась с жаром метки, создавая жуткий коктейль ощущений. Но мне было мало. Мне нужно было, чтобы она исчезла. Чтобы этот зов прекратился. Чтобы я снова стал свободным, каким был раньше, до этого вечера.

— Если ты моя... — шипел я, раздирая кожу глубже, пока мышцы не начали ныть от напряжения, — то почему ты бежишь? Почему ты выбираешь другого?

Лоран.

Имя друга теперь звучало как насмешка. Он придет к ней. Он спасет ее. Он станет героем в ее глазах, а я останусь тем, кто сломал ей жизнь. И она отдастся ему. Душой и телом.

Дракон внутри взвыл от предчувствия потери. Это будет измена. Физическая, духовная, абсолютная.

Я замер, держа окровавленную руку на весу. Кровь капала с кончиков когтей, оставляя темные пятна на паркете.

Измена.

В древних трактатах, которые я читал столетия назад, говорилось о природе Метки Истинной Пары. Она нерушима, пока верны оба. Но она основана на взаимности. На выборе.

Что если...

Лихорадочная мысль пронзила мозг, отрезвляя лучше любой холодной воды.

Глава 12. Дракон

Метка требует единства. Если один из пары сознательно выбирает другого, если он отдает свое тело и душу кому-то помимо Истинного... связь рвется. Для дракона измена партнерши — это худшее оскорбление, непростительный поступок. Магия не терпит лжи в таком союзе. Если Адиана выйдет за Лорана, если она позволит ему касаться себя как жена... для вселенной это будет актом выбора. Актом отвержения меня.

И есть шанс, что метка погаснет.

Она исчезнет. Оставив лишь шрам, как напоминание о глупой ошибке. Боль уйдет. Дракон уснет, залечив раны временем и яростью. Я буду свободен. Еще лет на сто…

Я медленно поднял голову. В глазах больше не было безумия, только холодный, расчетливый блеск, свойственный хищнику, нашедшему выход из капкана.

Мне нужно было подумать. Холодно, без эмоций. Шахматы меня всегда успокаивали.

Я вернулся к шахматному столику. Доска всё еще хранила следы моей предыдущей «партии». Я смахнул фигуры рукавом, сбрасывая их в беспорядке, и начал расставлять заново.

Белые — мои планы. Черные — реальность, которая наступала слишком быстро.

Я взял черную пешку, вспоминая лицо Лорана, и поставил ее рядом с белой королевой. Логика подсказывала: если они соединятся, наша с ней связь наверняка ослабнет. Это был единственный ход, оставляющий мне шанс на выживание.

Но стоило мне протянуть руку к фигуре, изображающей меня самого, как мои пальцы дрогнули. Метка на запястье пульсировала, сбивая ритм моих мыслей.

Я сжал черного короля в ладони так сильно, что грани фигуры впечатались в кожу.

В реальной игре фигуры могли отказаться идти туда, куда их ставит игрок. Королева могла сгореть раньше времени. И я больше не чувствовал себя гроссмейстером. Я чувствовал себя загнанным зверем, который делает ходы наугад.

Да. Это сработает.

Лоран должен жениться на ней и как можно быстрее. Они должны стать мужем и женой по всем законам империи. И когда брачная ночь свершится... дракон поймет, что его бросили, и может разорвать связь.

Это будет больно. Боги, как же это будет больно — знать, что она в объятиях другого. Смотреть, как она носит его фамилию. Слышать смех в их доме.

Но это цена свободы. Цена жизни без этой невыносимой тяги к той, что меня ненавидит.