Позволь напомнить

Глава 1. Немая сцена

Артемий

Совещание главврачей в январе - это цирк. Не весёлый, с клоунами и сахарной ватой, а тот, унылый, провинциальный, где облезлые псы прыгают через обруч. Я сидел во главе стола, наблюдая, как мои самые умные, самые талантливые «звери» в белых халатах рвут друг другу глотки за бюджетные крохи.

Я кивал, делая вид, что слушаю. А сам думал о ней. О том, как через час — максимум полтора — я смогу вырваться из этого ада. Заскочу в ту самую комнату отдыха, где оставил её с болтливой, но безобидной Алисой. Увижу её, возможно, спящую в кресле, с ресницами, трепещущими на щеках. Или оживлённую, с горящими глазами, она наверняка уже нашла в сети больницы какую-нибудь уязвимость и ждёт, чтобы похвастаться. Я обниму её, вдохну этот запах — смесь солнца на снегу, тёплой кожи и чего-то неуловимого, что сводило с ума моего зверя.

И всё это — моё. Моя тихая гавань.

Телефон в кармане пиджака завибрировал. Я, не глядя, сбросил вызов. Не до того. Пусть подождёт.

— Артемий Владимирович, если взять статистику по сопутствующим… — завела свою шарманку Исаева.

Телефон завибрировал снова. Коротко, два раза.

Сообщение.

Я раздражённо сунул руку в карман, чтобы отключить звук, и мельком глянул на экран.

Сообщение от водителя Сергея. Того самого, что я оставил в холле первого этажа на случай, если Мире вдруг станет плохо или она захочет уехать.

Пять слов: «Мира велела ее увезти. Озеро.»

Сначала мозг отказался понимать. Уехала? Куда? На озеро? Какое озеро? В такую погоду? Без меня?

А потом, как обухом по темени, ударило. Озеро Мебер. То самое. Где всё началось. Где мои агенты нашли её полузамёрзшую, после чего Обвинцев откачивал её в больнице. Где линия её жизни едва не оборвалась.

Холодный ужас, острый и безошибочный, пронзил меня прежде, чем успела включиться логика. Зверь внутри не зарычал — он взвыл. Длинно, пронзительно, отчаянно. Это не было предчувствие. Это был приговор, прочитанный по едва теплящейся нити нашей связи. По ней пронесся вихрь чужих эмоций — ледяная ярость, сокрушительное разочарование, щемящая, вселенская боль. Боль, которую я знал. Которая была и моей. Боль потери.

— Всё, — мой голос прозвучал в наступившей тишине не как человеческий, а как металлический скрежет. — Всё. Закончили.

Я встал так резко, что кресло с грохотом отъехало назад. Три пары глаз уставились на меня в полном недоумении. Они не видели сообщения. Они не чувствовали, как рвётся связь.

— Артемий Владимирович, мы не до…

Я не стал ничего объяснять. Прошёл мимо них, как сквозь воздух. Едва очутившись в коридоре, перешёл на бег. Лифт двигался бесконечно медленным. Я бил кулаком в стальную дверь, а глухой звук отдавался в пустой шахте.

Подземный паркинг встретил меня запахом бензина и тишиной. Служебный «Лексус» стоял на своём месте. Я влетел внутрь, судорожно нажимая на кнопку старт-стоп и утапливая педаль тормоза в пол. Двигатель взревел в ответ на мою ярость.

Я не помнил дороги. Помнил лишь снежную кашу за лобовым стеклом, сметаемую дворниками на бешеной скорости, и ту тонкую, невыносимую нить в груди, которая с каждым километром не рвалась, а истончалась. Тускнела. Как будто кто-то выкручивал ручку диммера, погружая наш общий свет в непроглядную тьму.

«Держись, — бормотал я в такт работе дворников, вжимаясь в сиденье. — Держись, ты должна держаться. Ты должна верить только мне. Я уничтожу каждого, кто посмел сделать тебе больно. Только не уходи».

Но связь не реагировала на мой шёпот. Она только передавала мне смертельное отчаянье того, с кем породнилась моя душа.

***
Прекраснейшие читательницы! Первый том бесплатный и живет здесь: https://litnet.com/shrt/g8yf

С уважением, Яра Бах!

Глава 2. Щелчок

Артемий

Озеро Мебер представляло собой чёрное зеркало с мелкими белёсыми трещинами по краям. Я затормозил, едва не вылетев на лёд. Выскочил из машины. Ледяной ветер моментально продул насквозь, но я этого даже не почувствовал, все мое тело пылало и задыхалось в панике.

Она стояла у самой кромки.

Маленькая, в купленной мною дублёнке. Полы были расстёгнуты, развевались на ветру. Хрупкая, такая хрупкая, что казалось, её сейчас унесёт. И такая невероятно, смертельно далёкая.

— Мира! — её имя сорвалось с губ хриплым стоном. Я сделал шаг.

Она обернулась.

Лицо — маска из белого мрамора. Но глаза… Боги, её глаза. В них не было ни страха, ни вопроса. Только знание. И решение. Окончательное и бесповоротное.

Я почувствовал это решение раньше, чем она заговорила. Оно волной ударило по той самой нити — тяжёлой, чёрной, отравленной.

— Я видела видео, Артемий. — Её голос был ровным, безжизненным, как гладь озера. — Как твои врачи вкололи моей сестре вакцину Кирилла. Ты знал.

Это было не обвинение. Это был приговор. Моему миру. Нашему миру. В её словах звучала такая усталая, законченная правда, что все мои возможные оправдания рассыпались в прах, не родившись.

Она говорила о мести. О забвении. О том, что оставит меня одного помнить всё. Каждое слово было лезвием, медленно и профессионально вскрывающим грудную клетку.

И в этот миг я увидел в её взгляде крошечную трещину. Тень чего-то старого, может быть, страха, может быть, сомнения. Её плечи чуть опустились. Безумная, идиотская, животная надежда вспыхнула во мне, ослепив больнее, чем её ненависть.

Она отступила. Она позволила подойти. Объяснить. Спасти.

— Мира, прошу…

Я сделал последний шаг. Её рука резким движением метнулась в карман. Я увидел знакомый контур шприц-ручки. Без голубого колпачка.

Мир сузился до этой точки. До её пальца на кнопке. Я уже рванулся вперёд, тело напряглось для прыжка, но понимал — не успею. Расстояние было идеально рассчитано. Ею. Или тем, кто её на это подтолкнул.

Громкий, безжалостный ЩЕЛЧОК прозвучал, как выстрел. Он отозвался эхом в моих костях.

— НЕТ! — Мой рёв разорвал воздух, но было поздно.

Я был уже рядом, выбивал из её ослабевающих пальцев пустую, шипящую гадюку, швырял её в снег. Руки впились в её плечи, трясли.

— Что ты сделала?! — кричал я ей в лицо, не узнавая свой собственный голос, полный ярости и паники. — Что ты наделала, дура?!

Но она уже не слышала. Её взгляд стал стеклянным, непроницаемым. Золотистый огонёк в глубине радужек — свет её зверя — дрогнул и стал стремительно угасать, как уголёк на ветру. А та нить… Наша сияющая нить, что сегодня утром была прочнее стали, истончилась до паутинки, поблёкла и натянулась в ледяную струну беззвучного крика.

Не оборвалась. Слабый, едва уловимый трепет ещё шёл от неё. Но это был трепет угасания. Пустоты. Холода. Холода разъединения, который заполнил мою собственную грудную клетку.

Мыслей не было. Был только древний, первобытный инстинкт.

Я подхватил её безвольное тело на руки, прижал к себе, пытаясь согреть остатками собственного тепла. Добежал до машины, уложил на пассажирское сиденье рядом, сам прыгнул за руль.

— Держись, — бормотал я, нажимая на газ, машина рванула назад к дороге. — Держись, я приказываю. Ты не смеешь. Ты не смеешь уходить, я тебе не позволю.

Одна рука — на руле, другая — на её холодной щеке, потом на ещё плоском животе. «Держись, малыш. Папа здесь. Папа всё исправит. Только держитесь».

По встречной полосе, нарушая всё, я нёсся обратно к городу. К больнице. К единственным людям, которые, возможно, могли что-то понять.

Я влетел на служебный въезд, не реагируя на сигналы охраны. Вынес её на руках и понёс по длинным, ярким коридорам, сметая с пути всё и всех.

— ОБВИНЦЕВ! КИРИЛЛ! — мой рёв катился по этажам, опережая меня. — В ПЕРВУЮ РЕАНИМАЦИЮ, СИЮ СЕКУНДУ! ЕСЛИ ИХ НЕТ НА МЕСТЕ ЧЕРЕЗ МИНУТУ — РАСЧИЩАЙТЕ СЕБЕ МЕСТА НА КЛАДБИЩЕ!

Двери реанимации распахнулись передо мной. Я внёс свою ношу, свою жизнь, свой приговор внутрь.

Война, которую я вёл так долго в тени, только что вышла на свет и нанесла удар в самое сердце. Теперь правила менялись. И первое новое правило было простым: я уничтожу всех, кто к этому причастен. Но сначала — сначала я должен был отвоевать её у самой смерти.

Глава 3. Вакуум

Артемий

Меня отстранили. Аккуратно, но неумолимо увели от моей пары, загородив белой стеной спин и халатов. Я отступил и застыл, будто корни проросли сквозь подошвы ботинок в стерильный пол. Звуки доносились до меня сквозь толстый слой ваты, в которую, казалось, было завернуто всё моё существо. Шипение кислорода, сухой щелчок включаемых мониторов, сдержанные, чёткие команды Обвинцева, появившегося будто из-под земли.

- Промывание. Сейчас же. Полный токсикологический скрин. И мне непрерывный мониторинг плода, понимаете? Не отходить ни на шаг.

Я видел, как к её рукам, таким бледным, подсоединяют капельницы. Бережные руки медсестер уже успели ее раздеть. А на живот накладывают гель и прикрепляют датчики. На экране рядом замерцала кривая, слабая, но упрямая. Сердцебиение. Маленькое, отдельное чудо, всё ещё борющееся внутри неё.

Наша связь еле теплилась. Там, где раньше был безбрежный, тёплый океан её присутствия, зияла практически чёрная, безвоздушная пустота.

Это было хуже, чем слепота. Хуже, чем глухота. Как если бы ампутировали не конечность, а половину души. Оставшаяся часть судорожно металась в поисках утраченного целого, натыкаясь лишь на ледяные, безответные стены одиночества.

Меня увели в палату. Не соседнюю с реанимацией, а в другую, в конце коридора. Тихая, полутемная. Я сел на стул у стены и не мог пошевелиться. Ужас был не острым, не кричащим. Он был тягучим, как смола, и всепоглощающим. Он сковал мышцы, замедлил кровь, погасил все внутренние огни. Я смотрел в одну точку на белой стене и чувствовал, как моя собственная жизнь, моя ярость, моя сила — всё, что делало меня Альфой, Вожаком, — стекает в ту же чёрную дыру.

Я был пустой оболочкой. Наблюдателем за собственной гибелью.

Через бесконечное время дверь открылась. Каталка. На ней — она. Белая простыня, белое лицо, тёмные веки сомкнуты. Её переложили на больничную кровать, опутанную проводами и трубками. Монитор тихо пикал, отстукивая ритм её сердца и ещё один, более частый и хрупкий — сердца ребёнка.

- Кома, - сказал кто-то, кажется, Обвинцев. Его голос доносился издалека. - Организм отравлен мощным седативным коктейлем. Центральная нервная система в подавлении. Но… показатели стабильны. Оба сердца бьются. Будем ждать.

Дверь закрылась. Я остался один с двумя звуками.

Пик-пик.

Пик-пик-пик.

И с вселенской тишиной в собственной голове.

Обращение Автора

Дорогие читательницы!

Благодарю вас за внимание к первому тому, но история продолжается, я бы сказала, что именно второй том - основной.

ПЕРВЫЙ ТОМ: https://litnet.com/shrt/wmPS

На секунду я почувствовала себя заводом, производящим гору битого стекла. И от написанных глав у меня сжимается сердце.

Но какая глубокая проблематика скрыта за строками: доверие в паре, братские отношения, внешне- и внутре- политические интриги, эго, инфантилизм и прочее-прочее. А ведь было и прощение ушедшего родителя, и переосмысление однобокой позиции со стороны Миры.

Я считаю, что наша героиня хапнула достаточно, чтобы еще долго раскладывать это по полочкам и по итогу стать взрослым, стабильным человеком.

А вот Артемию, Кириллу и Обвинцеву еще только предстоит пройти курс молодого бойца, чтобы отвоевать своё счастье.

Этот том больше о мужчинах, о их пути.

Приятного прочтения! Ваша Яра Бах.

P.S. Прошу вручную добавить книгу в библиотеку, поставить звездочку и высказываться в комментариях 😊

АРТЕМИЙ

Глава 4. Расплата

Артемий

Время потеряло смысл. Я сидел, заклинившись между двумя ритмами на мониторе, и пытался не сходить с ума.

Безуспешно.

Каждый тихий писк был напоминанием о том, что могло оборваться. Напоминанием о её выборе. О её ненависти. О её боли, которая оказалась сильнее всего, что я мог дать.

Дверь распахнулась снова, впуская не медика, а холод, панику и лабораторные запахи.

Кирилл.

Лицо брата было серым от усталости, глаза лихорадочно блестели. На переносице - жёлто-синий синяк, до сих пор заживает, а регенерация запускается только при угрозе жизни.

Он увидел меня, увидел её на кровати, и его глаза расширились.

- Тёма… Я только получил сообщение… Что случилось? Она…

Словно по команде. То, что сидело во мне, скованное и мёртвое, взорвалось. Я поднялся со стула. Не встал — поднялся, как разрывающаяся плотина, наполненная грязной, ядовитой лавой ярости.

- Что случилось?! - мой голос сорвался в нечеловеческий рёв. Я шагнул к нему, и он инстинктивно отпрянул к стене. - ТЫ спрашиваешь, что случилось?! Смотри! Смотри на своё творение, гений!

Я махнул рукой в сторону Миры, к трубкам и проводам.

- Твоя вакцина! Твоя проклятая, богохульная наука, которой ты так гордишься! Она не зверей усмиряет, Кирилл! Она ДУШИ РВЁТ! Она мою самку довела до того, что она сама… сама…

Слова застряли в горле, перехваченные диким, свистящим спазмом. Я набросился на него, не для удара. Я схватил брата за воротник дорогого, мятого пиджака, пригвоздив к стене.

- Из-за тебя! Из-за твоей халатности, твоей наивности, твоего раздутого эго! Ты играешь в бога? Ты открыл ящик Пандоры, ублюдок! И теперь моя пара в коме!

Я тряс его, а он и не сопротивлялся, смотря на меня глазами, полными того же ужаса, но и чего-то ещё… понимания?

Нет, я не хотел этого видеть.

Я хотел видеть его раздавленным. Я хотел, чтобы он страдал так же.

- Я всё потерял! Понимаешь? ВСЁ! Из-за тебя!

Я отшвырнул его. Он споткнулся, упал на колени. А я развернулся и со всей силы, со всем отчаянием, всей накопленной за часы беспомощности, врезал кулаком в стену.

Глухой удар. Боль, острая и чистая, взорвалась в костяшках, побежала вверх по руке. Но это была НАСТОЯЩАЯ боль. Физическая. Осязаемая. Она пробила тот вакуум, в котором я находился до появления Кирилла.

Удар.

Еще один.

И в трещинах, побежавших по кладке, было больше жизни, чем во мне за все эти часы.

Я прислонился лбом к прохладной стене, вдруг осознав жгучую влагу на щеках.

Слёзы.

Крупные, солёные, незнакомые. Они катились сами, смешиваясь с белой пылью. Я смотрел на свою окровавленную руку, потом на брата, сидящего на полу в луже разлитого с полки антисептика, его бледное лицо в красных брызгах от моих сбитых костяшек.

Его голос разорвал тишину. Громкий и чёткий.

- Она вколола не вакцину, Артемий.

Я замер.

Даже слёзы, казалось, остановились.

Кирилл поднял голову. Его взгляд был чистым и невероятно усталым.

- Я всё уничтожил. Все образцы. Все формулы в цифре. Всё, что могло быть использовано против нас. Я… я догадался. О подмене. О подопытных. - Он сглотнул. - Партия, которая поступила сегодня в больницу… это не сыворотка. Я заменил её на мощное, сложнокомпонентное снотворное. Оно вызывает глубокий седативный эффект, коматозное состояние, но не разрывает связь и не убивает зверя. Не навредит и ребёнку. Это… это была ловушка. Для них. Чтобы выиграть время.

Он медленно поднялся, игнорируя кровь на полу.

- Мира вколола снотворное, Тёма. Она жива. Её зверь жив. Связь… она должна восстановиться, когда яд выведут. Они хотели, чтобы ты поверил, что всё кончено. Чтобы ты сломался. Или решился на лобовую атаку.

Он сделал шаг ко мне, его голос упал до шёпота, но каждое слово било точнее моего кулака.

- Они хотели получить и её, и тебя. Теперь они думают, что у них получилось. А у нас… у нас есть время. И шанс.

Я смотрел на него, на его окровавленную скулу, на синяк, который я ему поставил. На его глаза, в которых больше не было ветреного гения, а была тяжелая, взрослая решимость.

Я посмотрел на свою разбитую руку, на трещину в стене. Посмотрел на Миру, на ровную линию её груди под одеялом, на две упрямые кривые на мониторе.

Вакуум не исчез. Но в него ворвался первый глоток ледяного, жестокого, несущего надежду воздуха. Война только что перешла в новую фазу. И мой брат, которого я только что считал причиной всех бед, в миг стал моим самым ценным союзником.

«Снотворное», - эхом отозвалось в пустоте внутри. Она будет жить. Они будут жить.

И тогда зверь наконец успокоился и улегся. Нужно набраться сил, нас ждут тяжелые времена.

***
Прекраснейшие феи! Жду вас в ВК. Там я делюсь процессами написания, визуалами, мотивирующими штучками и что уж даже цитатками, которые повышают мою работоспособность и гибкость к принятию реальности :)))

ИЩИТЕ: Яра Бах. Городское фэнтези

Я тот еще ментальный гимнаст, но стараюсь. Жду всех там!
Или вот вам картиночка с qr-кодом на группу. Помним, что в приложении картинки не отображаются.

Глава 5. Младший брат

Артемий

Слово «снотворное» повисло в воздухе палаты, как спасательный круг, брошенный в ледяную пучину. И я вцепился в него. Вцепился всеми конечностями, каждой клеткой, всем своим существом, которое уже почти смирилось с падением.

— Блять, Кира. Как мы проглядели? — мой голос прозвучал хрипло, скрипуче, будто ржавая пружина. Я зашагал по комнате, потому что стоять на месте было невыносимо. Мозг требовал движения, чтобы генерировать хоть какие-то мысли. — Ладно ты, закопался в своих пробирках. Но я… Как я мог настолько расслабиться? Ослепнуть!

Сердце колотилось где-то в горле, отбивая нервную, сбивчивую какофонию. Я прикусил щеку изнутри, стараясь заглушить одной болью другую, более обширную и страшную. Тело гудело, как натянутая струна.

— Это пиздец полнейший. И не будь у меня Миры сейчас здесь, или случись с ней непоправимое… — я остановился посреди палаты, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. — Я бы разорвал их на части, Кира. Сейчас же. Невзирая на последствия.

Каждая клетка дрожала от этой ярости. Зверь рвался на волю, требовал немедленного превращения, дикой погони, крови и рваных ран. Я физически чувствовал, как когти упираются в подушечки пальцев, как челюсти сжимаются в ожидании хруста костей.

Выследить. Найти. Растерзать.

Ощущение было настолько реальным, что в воздухе будто запахло медью и сырой шерстью.

Кирилл стоял, прижавшись к стене, и смотрел на меня. Не как брат, а как провинившийся щенок, ожидающий удара. И в его взгляде, помимо страха, читалась та же животная, всепоглощающая вина.

— Когда я обнаружил те файлы и записи с камер, я… я запаниковал, — он начал говорить быстро, срываясь, словно боялся, что его прервут, или он передумает. — Решил не впутывать тебя, пока сам не разберусь. Подумал — единственный выход, подменить препараты в новой партии и уничтожить всё. Сжечь все образцы, формулы, данные. Сейчас, как никогда, нам нужно действовать вместе. И… — он сглотнул, его глаза стали влажными. — Я готов признать. Я сильно накосячил. Подвёл тебя. И… один я не вывезу. Не справлюсь.

Он сказал это настолько искренне, с такой беспомощной, недетской откровенностью, что во мне что-то дрогнуло. Я перестал шагать и посмотрел на него. Не на брата-гения, не на источник проблем, а на того самого мальчишку, которого когда-то взял за руку у гроба отца.

Я подошёл к нему.

Стремительно. Грубо. По-мужски.

Обхватил его за плечи, почувствовал, как он вздрогнул, ожидая удара, а потом — с силой притянул к себе, похлопал ладонью по спине.

— Держись, — пробормотал я ему в ухо хрипло. — Держись сейчас. Позже будешь костерить себя.

Что-то отцовское, глубокое и усталое, включилось во мне в тот момент, сдвинув пласты собственной ярости. Я воспитывал его сам, с малолетства. Отец, хоть и умер в солидном возрасте своей смертью, оставил нас, поздних детей, на попечение родни и Агафьи. Но по факту — на меня.

Особенно Киру.

Малой рос со мной. А мать… Её даже вспоминать не хотелось.

Отец, при всей своей мудрости, в молодости наломал дров — с женщинами, с бизнесом, с кланом. Хотелось бы верить, что опыт, приобретённый родителями, как-то передаётся и детям.

Но нет.

Я — точная копия отца. А Кира — мать.

Эгоистичный. Инфантильный. Ослеплённый своими идеями и чувствами. Но в нём, в отличие от неё, не было подлой, расчетливой жилки. Он был искренним. И в глубине души — чистым, как тот ребёнок, который когда-то верил, что мир можно исправить одной красивой формулой.

А я… Я задолго до встречи с Мирой потерял вкус ко всему. К борьбе, к власти, к самому бытию. Рутина. Долг. Вынужденное служение стае, которая видела во мне не личность, а функцию — Альфу, вожака, гаранта стабильности.

И только она, Мира, со своим упрямством, болью и невероятным, хрупким светом внутри, пробудила меня. Вернула цвет и запах, боль и ярость, смысл и эту безумную, всепоглощающую надежду. Она стала моим личным солнцем.

А наша с братом безалаберность, наша слепота и наивность почти разрушили это. Почти лишили меня моего сокровища.

Я отпустил брата и отступил на шаг, провёл рукой по лицу, стирая усталость.

— Ладно, Кира, — выдохнул я, и голос мой стал ровнее, глуше. — Я обещаю держать себя в руках. Мы справимся. Вместе. А потом… потом я помогу тебе начать новые исследования. Но только в безопасном ключе. Сейчас — включай голову. Рассказывай всё. По порядку.

Он кивнул, по-прежнему бледный, но уже не такой потерянный. Сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Помимо странных транзакций, которые нашли Мира и Стас, я… я фоново просматривал архивы видеонаблюдения. Не надеялся ни на что, понимаешь? Просто методично смотрел. И вдруг… — он замолчал, закусив нижнюю губу так, что та побелела. В его глазах мелькнуло что-то болезненное, стыдливое.

— Ну же! Гово-р-ри! — сорвалось у меня. Я сдержал обещание не бить, но кулаки сжались сами собой. Костяшки, уже разбитые о стену, отозвались тупой болью. Хрустнули.

— На экране… была она. Моя ассистентка. Та, в которую я был слепо влюблен. А она… она обсуждала по телефону поставку. Говорила о несанкционированных испытаниях. На детях. На необратившихся. На стариках, — каждое слово давалось ему с трудом.

Тишина в палате стала слишком тяжёлой. Даже монитор, казалось, пикал тише.

— Она говорила, что следующий этап — обязательное тестирование на Ане. На сестре Миры. На Мире бы тоже провели, — он поднял на меня взгляд, — но она не проходила больше профосмотры.

— Зачем им девочки? — спросил я, хотя в мозгу уже начинала складываться чудовищная картина. Не просто месть. Не просто подстава. Что-то большее.

— У них… у них ген древних альф, Артемий, — Кирилл говорил теперь тихо, но очень чётко. — Они предки самых мощных. Их сыновья… теоретически, они будут самыми сильными Альфами из ныне живущих. Идеальный генетический материал. Лидеры.

Я медленно, очень медленно повернул голову. Мой взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Миры, остановился на едва заметном изгибе под тонкой больничной простынёй. Там билось ещё одно маленькое сердце.

Глава 6. Попалась

Артемий

Тишину в палате, натянутую как струна между двумя ритмами монитора, разорвал скрип открывающейся двери. Вошел Обвинцев. Не торопясь, словно зашел не в реанимационное отделение, а в кофейню. В руках — планшет, на лице — привычная, устало-ироничная усмешка. Он окинул взглядом нас обоих: меня, прислонившегося к стене с окровавленной рукой, и Кирилла, который всё ещё стоял у противоположной стены, будто вкопанный, с выражением человека, только что пережившего внутреннее землетрясение.

— Ну что, мальчики, — начал он, поставив планшет на тумбочку и скрестив руки на груди. — Помирились уже? Или вам ещё нужно время для братских разборок, и мне заглянуть попозже? Только предупреждаю, график плотный: после коматозных невест приходят больные с банальным гриппом. Рутина, знаете ли.

Его тон был лёгким, почти беззаботным, но глаза, острые и внимательные, сканировали нас, считывая каждую деталь. Он видел разбитую стену, мою руку, мертвенную бледность Кирилла. Видел и понимал больше, чем показывал.

— Просто напомню, — продолжил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, но с тем же едким оттенком. — У стен, особенно больничных, есть уши. И глаза. Особенно когда в палате Альфы разбивают кулаками бетон. Могли бы и в ординаторской поговорить. Там хоть кофе есть.

Кирилл резко обернулся. Его глаза, ещё минуту назад полые от вины, вспыхнули новым огнём — на этот раз не саморазрушения, а вопроса.

— Объясните мне все с самого начала, — выдохнул он, не обращая внимания на сарказм Юры. — Меня срочно вызвали медсестры. Я догадался, что это связано с вакциной. Но как… как это вообще произошло? Как Мира оказалась там, на озере, с этим шприцем? Тема, ты же был с ней!

Все взгляды — и Кирилла, и Обвинцева — устремились на меня. Давление было физическим, сжимающим горло. Я оторвался от стены, сделал шаг к кровати, к её неподвижной руке, но не коснулся. Боялся, что даже прикосновение может сломать хрупкое равновесие, в котором она находилась.

— Я взял её с собой на совещание, — начал я, и голос мой звучал глухо, будто из глубины колодца. — Метка… она была ещё свежа. Только установилась. Юра, ты сам сказал, что первые дни — критичны. Нужен физический контакт. Близость. Я не хотел оставлять её одну в особняке. Думал, здесь, в больнице, в комнате отдыха… будет безопаснее. Спокойнее.

Я замолчал, глотнув воздух, в котором пахло озоном и её едва уловимым, приглушённым запахом мяты.

— Мне так хотелось, чтобы у неё началась жизнь. Нормальная. Не та, что была — бегство, месть, одиночество. Чтобы она увидела, что может быть частью чего-то… обычного. Люди вокруг, болтовня, чай… Алиса.

— А-алиса? — Юрий растянул имя, и его брови поползли вверх. Ирония сменилась мгновенной, хищной внимательностью. — Веснушчатая медсестричка с глазами цвета лесного ореха? Та, что опекала её на диагностике?

Я кивнул, чувствуя, как в желудке холодеет.

— Да. Она ждала Миру в комнате отдыха. Была с ней, пока я был на совещании.

Обвинцев медленно, почти театрально, поднял руку и почесал подбородок.

— Любопытно. А знаете, что ещё любопытнее? Что эта самая Алиса, образец милоты и участия, через пятнадцать минут после того, как твою пару увезли к озеру, подала заявление об увольнении по собственному желанию. Чрезвычайно срочно. И исчезла. Сменила номер телефона, отключила соцсети. Испарилась. Я, собственно, и зашёл, чтобы поделиться этим наблюдением. И высказать… ну, скажем так, профессиональные подозрения.

Воздух в палате снова загустел. Кирилл замер, его взгляд стал острым, цепким.

— Опиши её, — потребовал Кира от врача, его голос потерял всю неуверенность, стал жёстким. — Подробно. Волосы, глаза, лицо, рост.

Обвинцев пожал плечами, но описал быстро и точно, как хороший клиницист:

— Рост около ста шестидесяти пяти. Стройная, но не худая. Волосы… каштановые, с рыжинкой, до плеч. Глаза действительно светло-карие, «лесной орех». Лицо милое, округлое. Нос прямой. И главная примета — россыпь веснушек, куча, на переносице и щеках. Очень заметно.

Кирилл слушал, не двигаясь. Но я видел, как меняется его лицо. Как уходит последний оттенок смущения и боли, а вместо них нарастает что-то иное. Сначала — недоумение. Потом — догадка, от которой глаза округлились. И наконец — чистая, неконтролируемая ярость.

— Веснушек… — прошептал он. — У неё не было веснушек. Никогда.

Он шагнул к Обвинцеву.

— Фото. У тебя есть её фото? С корпоратива, из базы!

Юра, уже без тени иронии, взял планшет, пролистал несколько экранов и протянул его Кириллу. На фотографии — та самая Алиса, в белом халате, улыбающаяся, с кружкой в руках на новогоднем корпоративе. Рыжевато-каштановые волосы, лучистые глаза, и — да, та самая щедрая россыпь веснушек.

Кирилл смотрел на фото, и его дыхание стало тяжёлым, свистящим. Пальцы, сжимающие планшет, побелели. А потом из его груди вырвался низкий, хриплый рык. Не человеческий. Звериный. Его глаза, в которые я смотрел, вспыхнули ярким, ядовито-жёлтым светом.

— ЭТО ОНА! — голос сорвался на крик, полный такого бешенства и боли, что я инстинктивно напрягся. — Это та самая тварь! Моя «ассистентка»! Только… только волосы она тогда красила в пепельный блонд. И веснушек не было! Грим… или что-то вроде того. Но это ОНА! Та, что воровала мои образцы! Та, что по телефону обсуждала испытания на детях и на Ане!

Он отшвырнул планшет на кровать, едва не задев Миру, и схватился за голову, будто пытался удержать её от взрыва.

— Боже… Она была здесь. Рядом с вами. Втиралась в доверие. И я… я привёл её в семью! Сначала в лабораторию, а теперь… теперь и в больницу! Она знала всё! Про метку, про беременность, про график! — нервный гомон вырывался из Кирилла, не давая ему перевести дыхание.

— Она и подсунула Мире эту хуйню про видео, — догадался я. Ну а кто еще мог показать какое-то фейковое видео за тот короткий промежуток времени, что меня не было рядом.

Глава 7. Охота

Кирилл

Машина Детера была такой же, как и он сам: невзрачный темно-серый седан, сливавшийся с грязным снегом и сумеречным асфальтом. Никаких следов индивидуальности. Только функциональность. Я втиснулся на пассажирское сиденье, и в нос ударил знакомый запах старой кожи, холодного металла и горького кофе. Запах его кабинета. Запах беспристрастной ясности. И еще — едва уловимый шлейф дешевого табака, который он курил двадцать лет назад, когда еще служил моему отцу.

Совершенно неожиданно разум подсовывает воспоминание.

Я, семилетний, прячусь за портьерой в кабинете отца. Детер — молодой, с едва тронутыми сединой висками, докладывает о чем-то сжато и четко. Артемий, подросток, стоит рядом, подбоченясь, и кивает, впитывая каждое слово. А потом Детер заканчивает, проходит мимо моей засады, и его большая, теплая рука ложится мне на макушку, слегка треплет волосы.

— Расти, Кирюша. А как вырастешь, будешь с нами серьезные дела обсуждать.

И уходит, оставив меня с обидой. Потому что с Темой он говорил как с равным. Со мной — как с щенком.

И сейчас он не сразу завел мотор. Повернулся, уронив на меня тот же оценивающий взгляд, что и двадцать лет назад. Я внутренне сжался, ожидая снисхождения. Насмешки. Сарказма. Холодного: «я же предупреждал, малец».

Но Детер молчал. Потом угол его строгого рта дрогнул, но не сложился в улыбку. Зато мелькнуло нечто более редкое — жест признания, адресованный мне.

— Брат проучил, — констатировал он, кивнув на мою перевязанную переносицу. — Удар был с оттяжкой. А перед этим, видимо, разговор. Значит, ты выдержал. Принял.

Голос был другим. Не тем, добродушно-снисходительным из детства. Твердым. Обращенным ко взрослому. От этого горло перехватило. Я не ответил, глотая слюну.

Только смотрел в запотевшее стекло, за которым мелькали огни города, среди многоэтажек которого пряталась она. Та, чей смех звучал в моих стерильных лабораториях. Та, чьи губы я помнил на вкус — сладкий бальзам и ложь.

— Больно? — спросил Детер, переключая передачу.

Простой вопрос. Но в нем не было жалости.

— Что? Нос? — я хмыкнул. — Нет. Это не больно. Больно — это понимать, что ты был слепым, наивным идиотом. Что из-за тебя… — голос сломался.

— Точки роста, Кирилл, — перебил он, встраиваясь в поток машин. Он звучал непривычно, уже не по-отечески. Как наставник. Сурово. — Это происходит внезапно и всегда похоже на личную катастрофу. На падение в пропасть. Ты ломаешь свое мироздание, выходишь из зоны комфорта. Мозг и психика еще не успели адаптироваться к новым условиям, а старые сценарии перестали работать. Паника и боль. Нет ничего естественнее этого.

Каждое слово било точно в цель. Я сжал кулаки на коленях, вспоминая, как он когда-то учил Артемия обращаться с оружием. Теми же короткими, рублеными фразами. Без сюсюканья.

— А потом, — продолжил он, глядя на дорогу, — если не сломаешься, из этого дерьма и стыда вырастает нечто новое. Ответственное. Настоящее. И уже ты сам начнешь руководить миром, а не он манипулировать тобой. Ты прошел первый урок и все еще держишься. Артемий не доверил бы тебе охоту, если бы не видел в тебе потенциала.

Охота. Слово прозвучало как приговор и высшая награда. Брат доверил мне как равному. Как волку, от которого зависит жизнь вожака и его самки. Как когда-то отец доверял Артемию и Детеру.

Мы приехали в неприметное здание на окраине. В подвальной комнате, увешанной мониторами, ждал Стас. Мой школьный друг, техно-шаман. Увидев меня, он лишь кивнул, не отрываясь от экранов, и сунул в руку банку энергетика.

— Жив, дурилка, — буркнул он. Ни тени беспокойства, ни снисходительного сочувствия. Стас был неизменен. И это странно успокаивало. Вселенная не рухнула окончательно, раз он все так же хмур и краток.

— Ищем девчонку, — сказал Детер, сбрасывая пальто с привычной, военной четкостью. — Алиса. Лаборантка Кирилла, а после медсестра в больнице Артемия. Все данные от Кирилла, плюс больничные архивы.

Работа закипела. Я пересказал все, что знал, и составил примерный фоторобот с помощью нейросетей. Стас значительнее преуспел, нашел фальшивое резюме, логи доступа к больничным базам данных. Стас оживился, его пальцы летали над клавиатурой.

— Красиво сработала, — проворчал он без особой эмоции. — Настоящая хамелеонша.

Метаданные с ее селфи в больнице, история поисков на подставном ноутбуке, разовая оплата картой в аптеке на окраине. Стас, как гончая, взял след. Она уехала в старый спальный район, застроенный пятиэтажками, и затерялась.

— Пешком ушла в слепую зону, — констатировал Детер, изучая карту на стене. — Умно. Значит, есть убежище. Не гостиница. Подставная квартира. В лесу за этим массивом.

Я закрыл глаза, отсекая боль, стыд, ярость. Заставляя мозг работать.

Нужно вспомнить ее реплики, проанализировать.

Перед глазами ее брезгливая гримаса после предложения о совместной приборке в архиве. Ее слова о том, как в детстве часто болела в сырой квартире на первом этаже. Ее взгляд, мечтательный, когда она говорила о лесе: «Там пахнет свободой. И там никто не найдет, пока ты сам не захочешь».

— Она ненавидела сырость и первые этажи. Боялась плесени, — выдохнул я, открыв глаза. — И любила лес. Говорила, это единственное место, где можно спрятаться по-настоящему.

Детер и Стас переглянулись. Детер оживился.

— Сузь круг, Стас. Ищем съемные квартиры на последних этажах в этом районе, ближе к лесопарку.

Это сработало. Через полчаса у нас был адрес. Почти идеальный: угловая квартира на пятом, вид во двор, но в двух минутах — тропа в лес.

Мы подъехали к дому под пологом ночи. В квартире, которую мы бесшумно вскрыли, было пусто, но не стерильно. Чашка с недопитым чаем на столе, еще теплая. На полу — свежие, четкие следы от миниатюрных ботинок, ведущие к окну, из которого легко можно было спрыгнуть на плоскую крышу гаража. А оттуда бежать прямиком в лес.

Глава 8. Правда

Кирилл

Поместье отца, а теперь Артемия, встретило нас грозной стеной. Погода резко ухудшилась и началась пурга. Это место силы нашего клана. И что-то мне подсказывает, что оно уже ощутило тяжесть грядущих перемен. В последний мой визит здесь начало зарождаться тонкое, нежное между Мирой и Артемием. А сейчас тишина поднимает волну беспокойства.

Детер первым вышел из машины, прошёлся по всей территории отпуская охрану со смены. Нам не нужны были лишние свидетели, а бесшумно занести на себе девушку в дом не представлялось возможным.

Я вынес Алису из машины, она до сих пор была в отключке. И мы спустились в подвал.

То самое место, куда отец когда-то отправлял тех, кто представлял угрозу стае. Каменные стены, пропахшие сыростью, старостью и слабым, но въедливым запахом железа. Детер пристегнул её к тяжёлому металлическому стулу холодными наручниками, проверяя каждое звено с методичностью часовщика. Звук щелчков замков был чрезвычайно громким в каменной тишине.

Я стоял у стены, пытаясь дышать ровно. Запах её страха уже выветрился, сменившись резкой, химической чистотой — Детер обработал ей рану от шприца и порезы об ветки. Но запах её лжи, её притворства, остался. Он висел в воздухе, густой и приторный, как миазмы над болотом.

Она очнулась быстро. Веки дрогнули, открылись.

Карие глаза, такие «лучистые» и «честные», метнулись по комнате, выхватывая детали: грубый камень, матовый блеск цепей, наши лица, застывшие в ожидании. Они остановились на мне, и в них вспыхнуло не ужас, а сразу — откровенное, не скрываемое брезгливое презрение.

— Фу, — выдохнула она, будто унюхала падаль. Лицо искривила гримаса. — Псина явилась на зов хозяина. «Псина, фас»? Он тебя уже научил командам, Кирилл? Или ты сам, по велению стайного инстинкта, приполз вылизывать ему руку?

Голос был хриплым от недавнего наркоза, но насмешливые нотки пробивались сквозь хрипоту.

Я сделал шаг вперёд. Свет единственной лампы, свисавшей с потолка, падал на неё сверху, подчёркивая бледность кожи без грима, тёмные круги под глазами, тонкие, жесткие линии вокруг губ. Без милой маски она выглядела иначе. Острее. По-человечески опаснее.

— Где штаб «Чистого мира» на нашей территории? — спросил я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Металлический. Чужой.

Она усмехнулась, облизнула сухие, потрескавшиеся губы.

— Ой, Кирюша, — язвительно протянула она, растягивая имя. — Уже не «Лапочка»? Не «моя сладкая»? Как быстро ты переобуваешься. Сегодня ты с нами, завтра — против. Хотя нет, вы, животные, всегда только сами за себя в глубине души. Стайность — это просто ширма для звериного эгоизма.

Удар пришёлся точно в цель. Под рёбрами, в том самом месте, где когда-то щемило от восторга при виде Алисы, теперь больно кольнуло. Я не позволил себе дёрнуться. Не позволил моему зверю, который уже насторожился, даже пискнуть.

— Имена. Адреса. Схемы поставок украденных образцов, — продолжил я, игнорируя её выпад.

— А ты что, сам не догадался? — она наклонила голову набок, притворно-сочувственно. — Ты же такой умный. Просчитал всё, кроме того, что твоя ассистентка каждый день выносила под юбкой пробирки с твоей «гениальной» вакцинкой. Мы тестировали её на бомжах сначала. Потом — на стариках из домов престарелых. Они и так скоро помрут, никто не заметит.

Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Её глаза блестели в тусклом свете.

— А твоя сыворотка… она не усыпляла их зверей, Кира. Она их выжигала. Медленно. Болезненно. Представляешь, каково это — чувствовать, как твоя вторая половина умирает, а ты ничего не можешь сделать? Слышать, как она скулит у тебя в голове, пока не затихнет навсегда?

Каждое слово было отточенным лезвием. Она не просто дразнила. Она выстраивала картину, вкладывая в неё всю свою жестокость. И я, против воли, видел её. Стариков, беспомощных, в тихой агонии за стенами, которые должны были их защищать. Детей… Анну. Моё горло сжалось.

— Зачем? — сорвалось у меня. Вопрос был глупым, детским. Но я не мог его сдержать. — Что вам дало убийство беззащитных?

— Данные! — она выкрикнула, и в её глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, который я когда-то принял за увлечённость работой. — Мы изучали пределы подавления. Искали точку невозврата. Чтобы, когда придёт время, одним уколом обездвижить целую стаю. Ваших сильных, ваших драгоценных Альф. — её взгляд скользнул по мне с откровенный презрением. — Фу, плохой мальчик. Только сейчас понял, что нагадил? Ты не гений, ты — удобный дурак. Идиот с пробиркой, который даже не почуял, как его собственный объект обожания каждый день выносил ему мозг вместе с образцами. Человек обвёл вокруг пальца великого оборотня-ученого. Смешно, да?

Её смешок был сухим, как треск ломающихся костей.

В этот момент дверь в подвал с силой распахнулась, ударившись о каменный косяк с грохотом, нарушившим давящую тишину. В проёме, залитый резким светом из коридора, стоял Артемий.

Он был без пальто, в помятой тёмной рубашке, закатанной по локтям, обнажая мощные предплечья со вздувшимися венами. На скулах — серые тени бессонницы, в глазах — та самая буря, которую он показывал только мне в больнице. Но теперь она была обращена вовне, голая и необузданная.

Все помещение накрыла лавина его Альфа-силы. И направлена она была на Алису. Человек под давлением такой плотной энергии быстро потухает, но делает то, что приказывает Альфа. А Артемий хотел знать правду.

Воздух сгустился, будто перед ударом молнии. Алиса резко вдохнула, её плечи инстинктивно сжались, спина прогнулась под невидимым гнётом. Глаза расширились — уже не от презрения, а от животного, доходящего до тошноты ужаса перед хищником, в тысячу раз превосходящим её по силе. Но губы, побелевшие от напряжения, всё ещё кривились в оскале. Дух ломало, но фанатичную ненависть — нет.

Алиса перевела на него взгляд, а потом снова на меня, ехидно скривив губы.

— А вот и вожак пожаловал. Проходи, располагайся поудобнее. Ну что, Кирилл, место! К ногам хозяина!