Прах и Пепел

Первый вдох

Первым, что я почувствовала, был вкус гнили во рту. Вторым — боль. Я резко втянула вонючий воздух, и легкие обожгло спёртой сыростью.

С трудом разлепив веки, обнаружив, что лежу в канаве. Она была заполнена на треть зловонной жижей, на поверхности которой плавают картофельные очистки и луковая шелуха. Я валялась на боку, поэтому половина лица и волос были заляпаны этой мерзостью.

Перевернувшись, попыталась упереться в землю руками, чтобы встать, но они предательски разъехались в грязи, и я измазалась окончательно.

Чертыхаясь, я выползла из канавы на пыльную, разбитую дорогу. Мимо проходили люди. По большей части в рабочей одежде, на которой, у многих виднелись заплатки.

Шатаясь, с невероятным усилием встала на ноги и поковыляла вдоль улицы. В голове все смешалось, мир плыл перед глазами. Каждый звук отдавался гулким эхом в черепе. Желудок скручивало спазмом. Руки тряслись, ноги еле слушались. На языке был осадок, будто там побывала кошка, хотя в этой канаве могло случиться всякое. Дышать было тяжело.

Я брела и брела, пока не увидела небольшую площадь. В центре стояла самая обычная железная колонка с водой. Туда-то я и поспешила, чтобы напиться и хотя бы немного привести себя в порядок.

Вода была холодной и бодрила. Утолив дикую жажду и оттерев свое лицо, я уставилась на отражение в луже – лицо моё, телосложение моё, а одежда чужая, из грубой ткани, на ногах сапоги, которые уже сильно натерли все, что только могли, похожи на кирзовые, подобные были у многих прохожих на ногах.

Единственное, что было на мне необычного — кольцо на цепочке. Большой зеленый камень. По ощущениям — вещь дорогая и очень ценная лично для меня. Но это всё, что я чувствовала, глядя на украшение. Память молчала.

Немного придя в себя, я начала осмысленно осматриваться вокруг.

Меня окружали обветшалые деревяные халупы и здания из красного кирпича, который также крошился и местами обваливался. Над дорогами и домами паутиной тянулись линии электропередач. Под ногами была вымощенная брусчаткой дорога, которая за много лет была разбита, а стыки забиты грязью, кругом витала пыль, а в небе виднелись облака пара, который извергали сотни заводских труб, стремящихся ввысь.

Мимо пронесся экипаж, запряженный двумя лошадьми. Чуть вдали был слышен грохот трамвая. Я замерла, пытаясь найти хоть одну знакомую черту в этом ландшафте из кирпича и пара. Но память отвечала тишиной.

Пока я стояла и обдумывала свое положение, ко мне подошли двое людей в форме.

— Гражданка, предъявите документы. — тот, что пониже, шагнул вперед.

— Простите, сегодня я оставила их… э, дома! — попыталась выкрутиться из ситуации я. Хотя на самом деле не понимала о каких документах вообще идет речь.

— Гражданка, вы же знаете, что выход из дома без документов — это правонарушение! — разразился тирадой второй, повыше.

— Простите меня на первый раз, — взмолилась я, вполне натурально.

— Назовите свой номер регистрации, запишу вас и на первый раз отпущу, — решил невысокий.

— Клянусь, я не помню своего номера! — с досадой в голосе начала было я.

— Так, тут все понятно, снова заезжие пытается нелегально работу найти. — констатировал высокий.

— Нет, нет, все не так… — не успела продолжить я.

Мужчины в форме достали дубинки и двинулись на меня с суровыми лицами. Я думала рвануть от них, но это было бы чревато. Тем более что я не представляла, куда бежать. Решила сотрудничать: подняла ладони и хотела было начать разговор про мирное решение вопроса, как получила первый удар в бок. А потом второй.

Звуки ударов по телу казались слишком глухими и неестественными, зато отдавались вспышками боли по всему телу, а не только в месте, куда приходился удар. У меня подогнулись ноги.

Спустя бесконечное количество времени, я почти впала в беспамятство, чувствуя, как меня подхватили под руки и поволокли, затем закинули в телегу. Куда меня везли, я уже не видела.

***

За мной пришли на следующий день около полудня. Я определила это по свету, пробивавшемуся сквозь маленькое окошко с решеткой. За прошедшее время тело уже не так болело после встречи с дубинками. Также мне удалось помыться в холодной воде и даже вычистить свою нехитрую одежду.

Без лишних разговоров я пошла за первым конвоиром, то и дело получая тычки в спину от второго. Конвой дошел до массивной деревянной двери и остановился. Черная табличка с золотыми буквами гласила: «Старший по делам миграции — капитан Орлов».

Жестом мне указали войти.

Оказавшись в кабинете, я осмотрелась. Обычная бетонная коробка. Стены выкрашены светлой глянцевой краской, местами покрывшейся пузырями. С потолка свисала люстра с хрустальными плафонами, которые давно не протирали от пыли. Напротив двери — большое окно, приоткрытое. Из-за него доносились городская суета и кислый запах улицы, смешивающийся с ароматом старой бумаги и едким сигаретным дымом. У стен стояли ряды архивных шкафов. Даже сверху на них лежали кипы макулатуры, перевязанные бечевкой.

Посредине кабинета расположился массивный деревянный стол. За ним сидел человек лет пятидесяти. На нем была рубашка, которая когда-то, по всей видимости, была белой, но за время носки приобрела неопределенный желтоватый оттенок. Несмотря на цвет, рубашка была выглажена стрелка к стрелке и, казалось, не имела ни единой складки.

Человек за столом был седым, имел пушистые широкие брови и такие же усы. Взгляд его стальных глаз был настолько тяжелым, что мне захотелось присесть прямо там, где стояла.

— Присаживайся, — мужчина указал жестом на стул с другой стороны стола.

Я повиновалась. Дерево скрипнуло под моим весом.

— Ну-с, рассказывай, — Орлов взял со стола ручку с пером. — Откуда ты? Зачем прибыла в наш анклав? Что намерена здесь делать?

— Видите ли, какое дело… — начала я. — Я решительно не помню ничего. Проснулась вот в канаве, а где и что — даже припомнить не могу. Представляете?