Правила чужой игры

Глава 1. В СНЕЖНОЙ ПЕЛЕНЕ

"Я здесь. Выходи"- наконец пришло сообщение от Арсения.

Лена потушила свет, вышла из комнаты и, тихонько прикрыв за собой дверь, осторожно прокралась в прихожую.

В замке еле слышно что-то щёлкало. Это продолжалось несколько минут, но девушке показалось, что прошло не меньше часа. За это время она успела покрыться испариной от волнения, что что-то может пойти не так, и побег не удастся, накрутить себя до такой степени, что ей начинали мерещиться шаги отца по коридору...

Но вот, наконец, замок поддался, и дверь приоткрылась. Сосредоточенный Арсений облегчённо вздохнул, выключил фонарик и поднялся с корточек на ноги. Лена накинула пальто, схватила в охапку шапку, перчатки и шарф и выскочила в подъезд.

Арсений взял у неё рюкзак:

- Это всё? - удивлённо шепнул он.

- Самое необходимое на первое время - ответила ему девушка.

- Ладно, пойдём в машину - он приобнял её, и нажал на кнопку лифта.

Когда они вышли из подъезда, Лена удивилась тому, как светло было на улице, несмотря на поздний час. Со всеми сегодняшними переживаниями она и не заметила, что выпал первый снег. Первый, свежий, мягкий... Белый, как чистый лист. Освещаемый светом фонарей, он искрился, падал большими хлопьями, преображая всё вокруг.

Арсений и Лена сели в машину и выехали со двора навстречу новой жизни.

За стеклом, словно в немом кино, в последний раз проплывали знакомые силуэты: темный контур её родного дома, огонёк в окне булочной, где она покупала по утрам круассаны, пустынная детская площадка - свидетельница её давно забытых игр. Всё это оставалось позади, растворяясь в белой метели, затягивающей рану разлуки.

Мама вскоре найдет оставленную прощальную записку, увидит разбросанные на столе листы с нотами, пустую вешалку в прихожей и поймёт, что домашний арест – не преграда для чувств.

Что она ощутит в этот момент? Ужас? Ярость? Боль? Лена сжала веки, пытаясь выдавить проступившие слёзы.

Рядом, уверенно и почти беззвучно вращая руль, сидел Арсений. Его профиль в полумраке салона, подсвеченный призрачным светом приборной панели, казался высеченным из тёмного, полированного камня - твёрдым, непроницаемым и бесконечно надёжным. Широкая челюсть, прямой нос с едва заметной горбинкой, которая так странно и притягательно ломала строгость его черт, тёмные брови, сведённые в лёгкой концентрации.

Её спаситель. Её безумие. Её взрослый, тридцатисемилетний мужчина, ради общего будущего с которым она только что покинула порог родного дома.

Побег.

Звучало как из плохого романа. Но это была её реальность. Побег из теплой, уютной, но душной клетки, где для неё, как для породистой лошади на аукционе, уже всё расписали: траекторию карьеры, стиль одежды, и, самое главное - мужа!

Она вырвалась. Вырвалась благодаря человеку, чья машина когда-то сбила её, причинив боль, но подарив встречу. Человеку, который не строил иллюзий, не давал напыщенных обещаний, а просто сказал: «Я уезжаю. Хочешь со мной?» И она взяла и согласилась. Почти без раздумий. Потому что в его глазах она увидела не расчёт, а тихую, спокойную убеждённость. И потому что альтернатива была невыносима.

- Не жалеешь? - Его голос, низкий, бархатистый и невероятно спокойный, разрезал тишину в салоне, наполненную лишь шуршанием шин по снегу и еле слышным гулом двигателя.

Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к снежной пелене, пляшущей в свете фар, но Лена почувствовала, что всё его внимание здесь, рядом.

- Боюсь, - честно выдохнула она, отрываясь от стекла. От своего отражения - огромных испуганных глаз в бледном лице. - Но не жалею. Ни секунды.

Он на мгновение перевёл на неё взгляд. В темноте его глаза были похожи на глубокие колодцы, но в них мелькнуло что-то тёплое, устало-доброе, почти отеческое. А затем, в глубине этого тепла, - всполох чего-то другого.

Порочного? Нет. Притягательного. Запретного.

Того, из-за чего у неё перехватывало дыхание, когда он брал её на руки или прикасался к запястью.

Он протянул правую руку, не отпуская руля левой, и сжал её холодные, напряжённые пальцы. Его ладонь была сухой, широкой, тёплой.

- Всё будет хорошо, Ленусь. Я обещаю.

Его слова не были клятвой, брошенной на ветер. Они звучали как констатация факта, как приговор. И это, странным образом, успокаивало сильнее любых страстных заверений.

Она доверчиво разжала пальцы и позволила своей руке расслабиться в его сильной ладони.

«Всё будет хорошо». Эта фраза стала её мантрой, ритмом, под который билось её сердце. Она повторяла её про себя, глядя, как за окном мелькают последние огни родного города, сменяясь тёмным полотном заснеженного шоссе.

Неизвестность впереди пугала. Но позади оставалась смерть души. И этот выбор был для неё очевиден.

Машина плавно катила по трассе. Снегопад усиливался, превращая мир в белое, беззвучное кружево.

Лена украдкой наблюдала за Арсением. За тем, как лежат его сильные пальцы на руле, как напрягается линия его плеч при обгоне фуры, как он иногда на несколько секунд отпускает её руку, чтобы переключить передачу, и потом снова находит её, будто проверяя, на месте ли она.

В этом жесте была какая-то первобытная, успокаивающая правота. Она принадлежала ему. И он брал на себя ответственность за эту принадлежность. От этой мысли по спине пробежали мурашки - не от страха, а от осознания масштаба происходящего.

Она закрыла глаза, позволив усталости и эмоциональной опустошённости взять верх. Под мерный шум двигателя и тепло, исходящее от него, она задремала, всё ещё сжимая его руку, как талисман.

Глава 2. ЧУЖОЙ ПОРОГ

Её разбудило изменение ритма движения и приглушённый городской гул. Лена открыла глаза. За окном был уже не бесконечный тёмный тоннель шоссе, а улицы. Незнакомые, чужие, засыпанные свежим, нетронутым снегом. Фонари здесь горели иначе — их свет был более холодным. Дома — выше, старее, с тёмными глазницами окон.

Город Н. встретил их под самое утро, в тот хмурый, безликий час, когда ночь уже сдаёт позиции, но день ещё не осмелился вступить в свои права. Не гостеприимными огнями, а усталой темнотой и пустотой.

— Почти приехали, — произнёс Арсений, и его голос хрипловато прозвучал после многочасового молчания.

Он свернул в арку между двумя кирпичными домами, потом во внутренний двор. Машина мягко остановилась на парковочном месте под голыми ветвями огромного тополя.

Лена вышла, и морозный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Она огляделась. Типичный «спальный» район большого города. Девятиэтажки, детские площадки, засыпанные снегом машины. Чужая география.

— Держись, — сказал он, обходя машину. Он взял её небольшой рюкзак в одну руку, а другой обнял её за плечи, прижав к себе. — Подъезд там.

Его объятие было крепким, согревающим. Она шла, почти не чувствуя под собой ног от усталости и волнения, уткнувшись лицом в прохладную ткань его пальто.

Подъезд был чистым, пахло каким-то моющим средством и холодом. Лифт поднял их бесшумно и быстро.

Квартира находилась на последнем этаже. Арсений вставил ключ, щёлкнул замком и впустил её вперёд, включив свет.

Первое впечатление ударило по сознанию, как удар током. Это была не просто квартира. Это было пространство, кричащее о его характере, его вкусе, его жизни до неё.

Большая гостиная-столовая с панорамным окном во всю стену, за которым теперь виднелся только серый предрассветный мрак. Пол — тёмный массивный ламинат. Мебель — минималистичная, дорогая, в стиле лофт: кожаный диван угольного цвета, низкий стеклянный стол, строгий шкаф-стенка с открытыми полками, заставленными книгами и несколькими стильными безделушками.

Ни одной лишней вещи, ни одной неуместной детали. Порядок был идеальным, почти стерильным. В воздухе витал лёгкий запах кофе, древесного ароматизатора и чего-то ещё — мужского, сдержанного парфюма или просто кожи.

Ни намёка на женское присутствие, на мягкость, на небрежность. Здесь жил взрослый, состоявшийся, уверенный в своих привычках и потребностях мужчина. Холостяк.

Лена замерла на пороге, чувствуя себя здесь незваным гостем.

— Теперь это и твой дом, — произнёс он сзади, помогая ей снять пальто. Его голос прозвучал в тишине прихожей гулко. — Осваивайся. Ванная — справа. Спальня — вот там. Хочешь чаю?

Он говорил просто, без пафоса, но эти слова «твой дом» отзывались в её душе странным эхом. Как эта холодная, прекрасная крепость может стать её домом?

Она молча кивнула насчёт чая и сделала несколько неуверенных шагов вглубь гостиной. Она подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник. Внизу, в синеве утра, зажигались первые окна.

Так начиналась её новая жизнь. Страшная и манящая.

Первые недели пролетели в каком-то сюрреалистичном, ускоренном темпе, смешавшись в калейдоскоп впечатлений и хлопот. Заочное отделение, бесконечные звонки и письма по поводу перевода документов, походы в деканат нового для неё института.

Арсений был внимательным и заботливым, но часто пропадал на работе с раннего утра до позднего вечера. Он оставил ей кредитную карту и сказал: «пользуйся, покупай что нужно», но Лена, воспитанная в строгости, касалась её лишь в случаях крайней необходимости, предпочитая тратить скромные сбережения, привезённые с собой.

Он знакомил её с городом в выходные: водил в тихие, дорогие рестораны; показывал краеведческий музей и набережную; купил ей профессиональный набор акварели для её творчества, мольберт и великолепную японскую бумагу.

«Рисуй, — сказал он просто. — Здесь много света». И она рисовала. Вид из окна. Его спящий профиль на подушке. Абстрактные пятна своего смятения.

Но за этой внешней идиллией, под слоем новой, непривычной свободы, Лена, чуткая как барометр к настроениям окружающих, начала улавливать первые, тревожные сигналы. Они исходили не от него, а извне.

Его родители, жившие в том же городе, в старом центре, отреагировали на скупое телефонное сообщение сына о том, что он «привёз девушку, будем жить вместе», ледяным молчанием.

Потом Арсений твёрдо заявил, что везёт Лену на воскресный обед. «Надо познакомить. Иначе будет хуже».

Визит был тягостным.

Просторная, заставленная тяжёлой, советской мебелью квартира его родителей пахла пирогами и нафталином. Мама Арсения — Галина Петровна — невысокая, сухонькая женщина с пронзительными голубыми глазами, встретила их у двери без улыбки. Её рукопожатие было сухим и быстрым. Отец, Виктор Сергеевич, массивный, молчаливый мужчина, кивнул из кресла у телевизора, не отрывая взгляда от экрана с хоккеем.

За столом, ломящимся от еды, царила гнетущая тишина, которую нарушал только стук приборов.

— Как мило, — произнесла наконец Галина Петровна, отламывая крошечный кусочек пирога. Её взгляд, острый как булавка, скользил по лицу Лены, по её платью, задерживался на молодых, гладких руках. — В девятнадцать лет. И так далеко от дома. Твои родители, наверное, очень переживают, что ты бросила институт? Карьеру?

— Я не бросила, Галина Петровна, — тихо, но чётко поправила Лена, чувствуя, как горит лицо. — Я перевелась на заочное отделение. В местный пединститут. У них хорошая музыкальная кафедра.

— А, заочное... — женщина сделала паузу, полную невысказанного смысла. — Это, конечно, удобно. Свободного времени много.

Лена потупила взгляд в тарелку.

Ощущение, что её видят не как человека, не как избранницу сына, а как некую проблему, легкомысленную авантюристку, приехавшую поймать богатого жениха, не покидало её ни на секунду.

Арсений сидел рядом, напряжённый, как струна, и изредка вставлял короткие, деловые фразы, пытаясь сменить тему. Но атмосфера не рассеивалась. Она была густой, как холодец на тарелке.

Глава 3. ПЕРВЫЕ ТРЕЩИНЫ

А потом была его сестра. Милана, или просто Милка, появилась через неделю после того визита, нагрянув без предупреждения.

Ей было двадцать три, но она казалась на все тридцать — уверенная в себе, с безупречным маникюром, в дорогом костюме и с сумкой, от которой веяло кожей и деньгами. Она влетела в квартиру, как ураган, на ходу скидывая сапоги.

— Арсюш, дома что ли? О, а это кто у нас! — её звонкий, слегка фальцетный голос наполнил стерильную тишину гостиной.

Она обняла брата, громко чмокнув его в щёку, потом отстранилась и уставилась на Лену, вышедшую из спальни в простых спортивных штанах и большой футболке Арсения.

Взгляд Милки — быстрый, оценивающий, как сканер в супермаркете, — прошёлся по ней с головы до ног.

— Ну ты даёшь! — рассмеялась она, похлопывая Арсения по плечу. В её смехе было что-то металлическое. — Молодец, не растерялся. Настоящий герой-спаситель из сказки. Сбил — и забрал себе. — Она повернулась к Лене, и её улыбка не дотянула до глаз, оставаясь кривой гримасой на губах, подкрашенных яркой помадой. — Леночка, вот видишь, как бывает в жизни. Держись за него покрепче. Он у нас, знаешь ли, золотой. Настоящая находка. Многие барышни на такой крючок позарились бы, да не всем везёт так внезапно оказаться под колёсами правильной машины.

Слова повисли в воздухе комнаты, тяжелые и липкие, как паутина.

«Позарились бы». «Оказаться под колёсами». Каждая фраза была отравленной иглой, тонко завуалированной под шутку.

Лена почувствовала, как по её щекам разливается густой, стыдливый румянец. Она сглотнула ком в горле и промолчала, опустив глаза.

Что она могла сказать? Оправдываться? Доказывать, что это не так?

Любые её слова звучали бы жалко и неубедительно. Арсений нахмурился, его брови сдвинулись.

— Милка, хватит, — сказал он ровно, но в голосе прозвучала сталь. — Лена здесь живёт. И говори с ней уважительно.

— Ой, да я шучу! — отмахнулась сестра, но взгляд её стал ещё холоднее. — Какая обидчивая. Ладно, ладно. Арсений, мне нужно кое-что обсудить...

Она увлекла брата на кухню, оставив Лену одну посреди безупречной гостиной, чувствующей себя глупо, по-детски беспомощно и чудовищно чужой.

Той ночью, когда они остались одни в полутемной спальне с огромной кроватью, Лена прижалась к Арсению с особой, отчаянной силой. Она искала в нём не просто ласки, а защиты, подтверждения, что она здесь не случайно, что она не «позарившаяся» авантюристка, не ошибка.

Ей нужно было ощутить его власть над собой, чтобы заглушить голос сомнения.

Он обнял её, и его руки, такие твёрдые и знающие, скользнули под футболку, прижали её к себе так, что она почувствовала каждый мускул его торса. Его поцелуи в тот вечер не были нежными. Они были властными, требовательными, утешающими через само обладание.

Он как будто хотел стереть с неё все чужие слова, все взгляды, оставив только свой след, свой запах, своё право. Он посвящал её в тайны своего тела медленно и настойчиво, а она, замирая от восторга, стыда и полного растворения, открывала ему свои.

В его объятиях, в этой приватной темноте, страх и неуверенность отступали, сгорая в огне чистой, животной близости. Здесь, в этой постели, на этих простынях, она была только его. И он — только её. Всё остальное — холодная квартира, оценивающие взгляды, ядовитые шутки сестры — казалось неважным, далёким, почти нереальным.

Но позже, когда он заснул, ровно и глубоко дыша, а она лежала, уставившись в потолок, старая мысль, как осколок льда, пронзила её умиротворение: побег из одной клетки — это было только начало, первый акт пьесы.

Она влетела, сломя голову, в чужой, прекрасно отлаженный, сложный мир Арсения. В мир, где у каждого — у настороженных родителей, у язвительной, ревнующей сестры, у его коллег, которых она ещё не знала, — были свои давно выученные роли, свои неписаные правила и границы. И Лене с мучительной ясностью предстояло узнать, что правила эти писались не для неё. Их никто не собирался менять. А игра, в которую её втянули одной лишь силой её чувств, уже началась. И самый опасный, самый коварный первый ход был сделан не ею.

Он был сделан улыбкой Милки и молчаливым осуждением в глазах Галины Петровны.

Идиллия первых недель, построенная на эйфории свободы и страсти, дала первую, почти невидимую трещину.

А когда Лена начала привыкать к этому напряжению, убеждая себя, что это — лишь трудности привыкания, что худшее позади, судьба, словно злая насмешница, приготовила для неё новый, оглушительный «сюрприз».

Он ждал её у входа в здание его офиса, в самом центре делового квартала, где незнакомая, прекрасная и самоуверенная девушка со страстным, публичным поцелуем бросила ей в лицо не просто вызов, а бомбу, грозящую разорвать хрупкую ткань её доверия.

Игра, в которую она вступила, слепо доверившись одному игроку, внезапно вступила в новую, куда более опасную и грязную фазу.

И Лене предстояло решить: быть пешкой или научиться играть самой.

Глава 4. ОЖИДАНИЕ

Декабрь в городе Н. оказался не таким снежным, как в родном городе Лены, но гораздо более колючим. Ветер, гуляющий между высотками делового квартала, продувал насквозь, и даже теплая шерстяная шаль, купленная Арсением в первые же дни её приезда, не спасала.

Лена стояла у подъезда массивного стеклянно-стального здания, где на двадцатом этаже располагался офис аудиторской компании «Вектор», и куталась в шарф, вдыхая знакомый запах его одеколона, который почему-то остался на ткани. Она приехала сюда неожиданно для себя самой.

Сегодняшний день выдался странно пустым. С утра она сдала последнюю сессионную работу по почте, и чувство выполненного долга сменилось необъяснимой тоской.

Квартира в его отсутствие казалась слишком большой, слишком тихой, слишком идеальной. Она попыталась рисовать — вышла какая-то серая абстракция. Потом перечитывала старые сообщения от мамы и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Ей захотелось человеческого тепла. Не того, что исходит от радиаторов под окнами, а живого, направленного на неё.

Арсений звонил утром, сказал, что сегодня важные переговоры с клиентом из Питера, и задержится. «Не жди на ужин, Ленусь, поем тут».

Она промолчала, но мысль о том, чтобы встретить его, засела в голове, как навязчивая мелодия.

Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть его не дома, усталого и переключившегося на быт, а там, в его мире — деловом, стремительном, взрослом. Увидеть его таким, каким его видят другие. И чтобы он, увидев её неожиданно, улыбнулся той особой, согревающей улыбкой, которая появлялась только в самые редкие, нежные моменты.

Она не стала предупреждать. Это был порыв.

Выбор одежды занял целый час. Хотелось выглядеть взросло, но не вычурно, элегантно, но не как пытающаяся казаться старше.

Остановилась на тёмно-синих утеплённых джинсах, чёрных сапогах на низком каблуке, свитере цвета верблюжьей шерсти и этой самой шали. Макияж — только тушь и чуть-чуть блеска для губ. Волосы, отросшие за несколько месяцев, были убраны в небрежный, но стильный пучок.

Осматривая себя в зеркало прихожей, она оценила своё отражение — глаза горели нервным блеском, щёки порозовели. Она была похожа на студентку, но уже не на девочку. Хорошо.

Дорога заняла сорок минут на метро и ещё десять пешком по скользким, выложенным плиткой тротуарам.

Деловой центр поразил её своим масштабом и безликостью. Здания-гиганты из стекла и бетона подавляли, отражая друг друга и серое низкое небо. Люди выходили из подземки и, не глядя по сторонам, быстро шли к неоновым логотипам корпораций, уткнувшись в телефоны. Здесь пахло дорогим кофе из кофеен на углах, холодным металлом и какой-то стерильной целесообразностью.

Здание «Вектора» было одним из самых внушительных. Лена подняла голову, пытаясь угадать, какое окно — его. Не смогла. Она заняла позицию чуть в стороне от основного потока, у высокого бетонного вазона с замерзшей землёй и сухими стеблями декоративной травы. Рядом был небольшой фонтан, но вода в нём уже была отключена, и чаша покрылась ледяной коркой.

Она посмотрела на часы — без пятнадцати семь. Он обычно выходил около семи, если не было аврала.

Ожидание — странное состояние. Сначала оно наполнено предвкушением, потом начинает разъедать сомнениями. А что, если он выйдет не один? С коллегами? Или, что хуже, с той самой бизнес-леди, о которой с теплотой рассказывала Милка?

Лена напряглась, вспомнив тот разговор. «О, с Лерой они были бы идеальной парой! Умница, красавица, свой бизнес. Мы все думали, что у них что-то есть. Но Арсений после трагедии… ну, ты знаешь. Закрылся».

Она отогнала навязчивый образ — высокая, уверенная в себе женщина в идеальном костюме, берущая его под руку.

Нет. Он не такой. Он с ней.

Но почему тогда на душе так тревожно?

Она проанализировала последние недели. Он был внимателен, но… отстранён. Часто задумчив. Работа действительно съедала его. Их близость оставалась страстной, но иногда ей казалось, что он где-то очень далеко, даже когда его тело было с ней. Это её пугало.

Может, он уже пожалел? Пожалел о том, что ввязался в историю с юной беглянкой, у которой кроме проблем и эмоций ничего за душой? Её пальцы в перчатках сжали край вазона.

Рядом прошла пара — мужчина в дорогом пальто и женщина в норковой шубе. Они смеялись, и женщина игриво толкнула мужчину плечом.

Лена отвернулась, почувствовав острое, режущее чувство одиночества. Она была здесь чужой. На всём белом свете у неё сейчас был только он. И эта мысль, которая раньше давала опору, сейчас вдруг показалась пугающе уязвимой.

Часы показывали семь. Из стеклянных дверей начали выходить люди. В основном мужчины и женщины 30-45 лет, в деловых костюмах, с усталыми, но довольными лицами — рабочий день закончен.

Лена вглядывалась в каждое лицо, сердце колотилось где-то в горле. Её ладони вспотели даже в перчатках.

И вот она увидела его. Он вышел не один, а с двумя мужчинами, одним примерно его возраста, другим постарше. Они о чём-то оживлённо разговаривали. Арсений слушал, кивал, его лицо было сосредоточенным, профессиональным. Он был в том тёмно-сером костюме, который она гладила вчера, и в чёрном пальто, расстёгнутом нараспашку. В одной руке — кожаный портфель, другой он жестикулировал. Он выглядел таким… своим. Частью этого мира железа, стекла и больших денег. Таким недосягаемым.

Лена сделала шаг вперёд, собираясь окликнуть его, но вдруг застыла. В поле её зрения, слева от стоянки такси, стремительно ворвалась другая девушка.

Глава 5. УДАР

Девушка была ослепительна. Даже в предновогодних сумерках, даже на фоне безликой деловой толпы.

Длинные, белокурые, идеально уложенные волосы волнами спадали на спину норковой парки нежно-голубого, почти белого цвета. Джинсы, обтягивающие длинные ноги, и высокие сапоги из тонкой кожи. Лицо — с ярким, безупречным макияжем, подчёркивающим огромные глаза и полные, надутые губы.

Она шла быстро, целенаправленно, и на её лице играла широкая, сияющая улыбка, обращённая прямо к Арсению.

Лена замерла, как кролик перед удавом. Что-то внутри ёкнуло и провалилось в ледяную пустоту.

Арсений в этот момент закончил разговор с коллегами, пожал им руки и повернулся, собираясь идти к парковке. Он ещё не видел ни Лену, ни приближающуюся к нему сбоку девушку.

И тогда всё произошло с кинематографической, сюрреалистичной быстротой.

— Арсений! — звонкий, радостный голос прозвучал, перекрывая городской гул.

Он обернулся на зов, и на его лице на мгновение отразилось полное, неподдельное недоумение. Он явно не узнавал эту девушку.

Но у него не было шанса что-либо сообразить. Блондинка, не сбавляя шага, подбежала к нему, и её движение было таким естественным, таким стремительным, что со стороны это могло выглядеть только как встреча влюблённых. Она буквально впрыгнула ему в объятия, обвив руками его шею, и её смех прозвенел, как разбитое стекло.

А потом она поцеловала его.

Это был не дружеский чмок в щёку. Не вежливый поцелуй в воздух. Это был страстный, глубокий, откровенно чувственный поцелуй прямо в губы.

Она прижалась к нему всем телом, её руки вцепились в его плечи, её голова наклонилась под идеальным углом. Она целовала его так, будто делала это тысячу раз. Будто имела на это полное право.

Мир для Лены сузился до этой картинки.

Звуки отключились.

Она не слышала больше ни гудков машин, ни голосов прохожих. Она только видела. Видела, как её мужчина, человек, в чьей постели она просыпалась сегодня утром, стоит, застыв в странной, нелепой позе, с портфелем в отставленной руке, а к нему припала эта… эта кукла. Эта стерильная, прекрасная кукла с обложки.

Время растянулось.

Лена видела каждую деталь: как развеваются на ветру светлые волосы девушки, как блестит капля на её ресницах (снежинка? слеза восторга?), как плотно прилегает к её фигуре дорогая куртка.

Она видела реакцию Арсения — он не обнимал девушку. Его руки висели по швам. Но он и не отталкивал её сразу.

Прошла вечность. Или пара секунд.

Арсений резко дёрнул головой назад, отстраняясь от поцелуя. На его лице теперь было не недоумение, а чистая, неконтролируемая ярость. Его брови сдвинулись, губы исказила гримаса отвращения и гнева. Он грубо, почти отшвырнув, снял её руки со своей шеи.

— Что за чёрт?! — его голос, низкий и хриплый от ярости, донёсся до Лены сквозь внезапно вернувшийся шум мира. — Кто вы такая?! Вы с ума сошли?

Девушка отскочила на шаг, но её улыбка не пропала. Она стала только шире, игривее, даже наглее.

— Соскучилась, глупыш! — пропела она, и её взгляд на миг метнулся куда-то в сторону, будто ища кого-то в толпе (искала ли она Лену?). — До скорого!

И, повернувшись на каблуках, она пулей рванула обратно к стоянке такси, прыгнула в подъезжающую жёлтую машину и скрылась из виду, оставив после себя шлейф дорогих духов и вселенскую неразбериху.

Арсений стоял на месте, тяжело дыша. Он вытер тыльной стороной ладони губы, как будто пытаясь стереть след. Его лицо было бледным, глаза горели. Он обвёл взглядом площадь, и его взгляд наконец упал на Лену.

Она всё ещё стояла у вазона, вцепившись в него пальцами так, что даже через перчатки чувствовала холод бетона. Всё её тело окаменело. Внутри была полная, оглушительная тишина. Ни мыслей, ни эмоций — только шок, леденящий всё существо.

Она видела, как его глаза расширились от изумления, как ярость на его лице сменилась сначала растерянностью, а потом — стремительно нарастающей тревогой. Он быстро направился в её сторону, почти бегом.

— Лена? Что ты здесь делаешь? Ты… ты всё видела?

Его голос звучал неестественно громко. Она молча кивнула, не в силах издать ни звука. Горло было сжато тисками.

— Это… это какое-то безумие, — он говорил быстро, сбивчиво, его дыхание срывалось. Он стоял перед ней, огромный и вдруг такой растерянный. — Я её в жизни не видел. Не знаю, кто это. Клянусь тебе.

Лена наконец смогла оторвать руки от вазона. Она почувствовала, как дрожь, начавшаяся где-то глубоко внутри, подбирается к поверхности. Её зубы чуть стучали.

— Она… она тебя поцеловала, — произнесла Лена глухо, и её собственный голос показался ей чужим.

— Я оттолкнул её! Ты же видела! — в его голосе прозвучали нотки отчаяния. Он схватил её за плечи, но она инстинктивно отпрянула. Его прикосновение сейчас обжигало. Он опустил руки. — Лена, послушай. Это провокация. Должно быть. У нас сложный аудит у одной конторы, они вставляют палки в колёса… Они могли подослать кого-то, чтобы скомпрометировать меня, сфотографировать… Чёрт!

Он говорил логично. Его объяснение имело смысл. Деловой мир жесток, конкуренция — грязная штука. Но почему тогда эта девушка смотрела так… лично? Почему в её взгляде, мельком брошенном, была не профессиональная холодность наёмной актрисы, а какая-то ликующая, злая насмешка? И почему она сказала «до скорого»?

Семя сомнения, крошечное, ядовитое, упало в плодородную почву всех её страхов и неуверенности. И оно мгновенно пустило корни.

— Давай поедем домой, — сказал он тихо, пытаясь взять её под руку. На этот раз она не отстранилась, но её рука лежала на сгибе его локтя мёртвым, безжизненным грузом.

Он повёл её к парковке, к своему белому «фольксвагену». Дорога к машине прошла в молчании. Он открыл ей дверь, помог сесть. Сам сел за руль, завёл мотор. В салоне пахло им, его машиной, его жизнью. Тем миром, в который она так отчаянно хотела вписаться.

— Ленусь, — начал он, глядя на дорогу, но не трогаясь с места. — Я не знаю, кто это был. Но это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого. Ты должна мне верить.