Правила подачи. Стук тишины

Глава 1

Москва никогда не спит. Этот древний город, раскинувшийся на семи холмах, дышит тяжело и шумно, как огромный, уставший от вечной беготни зверь, загнанный в бетонные джунгли собственного величия и амбиций. К вечеру, когда солнце медленно, словно нехотя, плавится где-то далеко за горизонтом, окрашивая стеклянные высотки Москва-Сити в кроваво-оранжевые тона, напоминающие расплавленный металл, звуковой фон мегаполиса достигает своего апогея. Это не просто шум, не просто хаотичный набор звуков – это сложнейшая, многоголосная симфония жизни, в которой переплетаются тысячи различных голосов, звуков, ритмов, интонаций, создавая уникальную, неповторимую мелодию большого города.

Гудки машин, застрявших в бесконечных, кажущихся безнадежными пробках на Садовом кольце, на Тверской, на Ленинградском проспекте – эти гудки бывают разными: сердитыми, нетерпеливыми, усталыми, отчаянными, предупреждающими. Они сливаются в единый мощный басовый аккорд, который вибрирует в воздухе, проникает сквозь закрытые окна, отдается в груди каждого, кто находится в радиусе нескольких километров. Шипение шин по мокрому после недавнего, только что прошедшего дождя асфальту – этот звук напоминает шипение огромной, разъяренной кошки, запертой в клетке городских дорог, лишенной свободы и простора. Обрывки разговоров тысяч и тысяч прохожих, спешащих по своим бесчисленным делам: где-то взволнованно обсуждают проблемы на работе, где-то ссорятся с любимыми людьми по телефону, переходя на крик, где-то просто смеются, делясь с подругой последними сплетнями, где-то шепчутся влюбленные, не замечая никого вокруг. Гул метро, доносящийся из вентиляционных шахт – этот глубокий, низкий, вибрирующий звук проникает в самые недра земли, напоминая о том, что под ногами, глубоко внизу, кипит своя, особая, подземная жизнь, полная своих тайн и загадок. Музыка из открытых окон автомобилей, стоящих в многочасовых пробках: здесь и тяжелый, агрессивный рок, и легкая, беззаботная попса, и величественная классика, и непонятные, пульсирующие электронные биты, от которых вибрируют стекла в соседних домах. Стук каблуков молодых, красивых, уверенных в себе девушек, спешащих на свидания, на встречи, на работу, просто по делам – этот стук ритмичный, кокетливый, привлекающий внимание. Дрель из соседнего дома, где который месяц делают бесконечный, изматывающий ремонт – этот звук способен свести с ума кого угодно, но москвичи давно научились его не замечать, отключать, как ненужный раздражающий фон. Гул самолетов, заходящих на посадку во Внуково, в Шереметьево, в Домодедово – они проплывают высоко в небе, оставляя за собой белые инверсионные следы, напоминающие о том, что где-то там, далеко, есть другой мир, другие страны, другие люди. Свист ветра в высотках, в узких улочках, в арбатских переулках. Лай собак в парках и скверах. Плач детей в колясках, в квартирах, в песочницах. Звон трамваев, проходящих по заржавевшим рельсам. Шуршание шин по асфальту, по брусчатке, по плитке. Все это сливается в единый, монотонный, но в то же время постоянно меняющийся, живой, дышащий гул.

Для обычного человека, родившегося и выросшего в этом городе, этот шум – просто привычный фон, такая же неотъемлемая часть жизни, как воздух, как вода, как еда. Раздражающий, порой утомляющий, но привычный, неизбежный, даже где-то успокаивающий своим постоянством. Мы настолько привыкаем к этому бесконечному звуковому сопровождению, к этому акустическому кокону, что перестаем его замечать, как не замечаем собственное дыхание, как не слышим биение собственного сердца. Но для того, кто лишен возможности слышать, этот привычный мир превращается в немую киноленту, в черно-белое кино без звука, в безмолвный фильм, где смысл происходящего приходится угадывать по едва уловимым движениям губ, по мельчайшим изменениям выражения лиц, по языку тела, по жестам, по позам. Где каждый жест становится словом, а каждое движение – целым предложением, полным скрытых смыслов и эмоций.

Матвей Кольцов сидел в глубоком кожаном кресле перед огромным панорамным окном своей роскошной квартиры на двадцать пятом этаже элитного жилого комплекса «Берег», расположенного на живописной набережной Тараса Шевченко, в самом сердце деловой Москвы. Вид из этого окна открывался поистине потрясающий, захватывающий дух, достойный кисти художника или объектива лучшего фотографа мира: Москва-Сити, подсвеченный тысячами разноцветных, переливающихся огней, отражался в темной, почти черной, бездонной глади Москвы-реки, создавая иллюзию второго, перевернутого, уходящего в бесконечную глубину города. Стеклянные башни делового центра сверкали и переливались в лучах заходящего солнца, словно гигантские, бесценные кристаллы, вмурованные в темнеющее вечернее небо. Где-то там, в этих сверкающих башнях, кипела своя, невидимая отсюда жизнь – бесконечные совещания, сложные переговоры, многомиллионные сделки, амбициозные проекты, интриги, взлеты и падения. А здесь, в уютном, защищенном от всего мира коконе его квартиры, было тихо. Абсолютно, стерильно, ватно, беспросветно тихо.

Квартира Матвея, как зеркало, отражала его внутреннюю суть до мельчайших деталей, до последней черточки. Это был дорогой, продуманный до миллиметра, выверенный с математической точностью минимализм. Серые и черные тона безраздельно господствовали в интерьере: стены цвета мокрого асфальта после дождя, черная кожаная мебель с идеально ровными, геометрически выверенными линиями, стеклянный журнальный столик, на полированной поверхности которого не было ни пылинки, ни отпечатка пальца, ни одной лишней, случайной вещи. Только строгая, продуманная функциональность. Техника: огромный, во всю стену, монитор последнего поколения, за которым можно было работать с самыми сложными графическими редакторами и обрабатывать терабайты данных, ноутбук последней модели на специальной, эргономичной подставке, аудиосистема, стоимость которой могла сравниться с ценой хорошего, престижного автомобиля. Включена ли она была когда-нибудь? Матвей и сам не мог вспомнить. Он покупал ее в те далекие, счастливые времена, когда еще слышал, когда музыка была неотъемлемой, важнейшей частью его жизни, когда он мог часами слушать любимые симфонии, джазовые импровизации, рок-баллады. Теперь это был просто красивый, дорогой предмет интерьера, немое, холодное напоминание о безвозвратно ушедшем прошлом, о мире, который существовал когда-то, но исчез навсегда.

Глава 2

В то же самое время, всего в двадцати километрах от элитного, сверкающего огнями жилого комплекса «Берег», где в своей стерильной, беззвучной квартире обитал Матвей Кольцов, в совершенно другом, старом, почти забытом районе Москвы, который назывался Сокольники, на старой, облупившейся деревянной скамейке в глубине огромного, вечернего парка сидела девушка.

Ника Воронцова смотрела на то, как игривый, прохладный осенний ветер забавляется с огромными кучами опавших, разноцветных листьев. Был уже самый конец октября, самое красивое, живописное и одновременно самое грустное, щемяще-тоскливое время в Москве, да и во всей средней полосе России. Деревья в парке, еще недавно пышные, зеленые, стояли уже почти совсем голые, безропотно сбросив свои богатые, разноцветные осенние одежды, и только кое-где, на самых верхушках, на самых тонких ветках еще каким-то чудом держались последние, золотые, багряные листья, упрямо и отчаянно цепляющиеся за уходящую жизнь. Весь асфальт, все дорожки, все газоны были густо усыпаны толстым, мягким, влажным желто-багряным ковром, еще мокрым после недавно прошедшего, холодного, осеннего дождя, и этот бесконечный, разноцветный ковер громко и аппетитно шуршал под ногами редких в этот час прохожих, создавая тот самый, ни с чем не сравнимый, особый осенний шум, который одни люди нежно любят, а другие считают грустным, тоскливым напоминанием о неумолимо приближающейся холодной, темной зиме.

Ника любила. Она искренне обожала этот уютный, успокаивающий звук – мягкое, ласковое, убаюкивающее шуршание палой листвы под ногами, похожее на тихий, интимный шепот. Любила далекий, едва слышный, счастливый детский смех, доносящийся с детской площадки, расположенной где-то в глубине парка, где самые маленькие, самые беззаботные жители города еще продолжали весело играть, несмотря на пронизывающий холод и сырость. Любила ритмичный, успокаивающий стук колес далекого поезда, идущего по Ярославской железной дороге, – этот знакомый с раннего детства звук был таким родным, таким привычным, что давно стал неотъемлемой, важной частью ее самой, ее внутреннего мира. Любила громкий, заливистый лай собак, которых заботливые, ответственные хозяева выгуливали в любую погоду. Любила тихие, интимные голоса влюбленных парочек, уютно устроившихся на соседних, укромных скамейках, их нежный шепот, их счастливый, беззаботный смех, их робкие, неуклюжие объятия. Любила случайные обрывки чужих, незнакомых разговором, негромкую музыку, доносящуюся из припаркованных у обочины машин, даже далекий, монотонный гул пролетающих высоко в небе самолетов.

Весь огромный, многообразный мир звуков был открыт для нее полностью, без остатка, во всей своей удивительной полноте и многогранной красоте. Она слышала буквально все, ее обостренный слух, насильно лишенный возможности говорить, за эти два долгих года молчания развился до невероятных, почти сверхъестественных пределов.

Но она не могла, не имела физической возможности ответить этому огромному, шумному, многоголосому миру.

Ника медленно, задумчиво вынула из ушей большие, черные наушники. В них, вопреки всеобщему заблуждению, никогда, ни разу не играла никакая музыка. Наушники были ее единственной защитой, ее надежным, непробиваемым щитом, ее единственным способом вежливо, но твердо сказать окружающему миру: «Пожалуйста, не подходи ко мне, не трогай меня, не пытайся со мной заговорить, я очень занята, я слушаю что-то невероятно важное и не могу отвлекаться». Люди, проходя мимо, видели эти большие, заметные наушники и автоматически проходили дальше, не решались приставать с глупыми вопросами, не пытались завязать случайный, ни к чему не обязывающий разговор, не смотрели с той ужасной, невыносимой, унизительной жалостью, которую она так ненавидела. А она тем временем внимательно слушала. Слушала ту звенящую, абсолютную тишину, которая навсегда поселилась глубоко внутри нее. Тишину, которую она сама же для себя и создала, которой она была вынуждена дорожить.

Два долгих, бесконечных года назад все в ее жизни было кардинально, до неузнаваемости по-другому.

Два года назад Ника Воронцова была совсем не той затравленной, молчаливой девушкой, которая сейчас сидела на холодной скамейке в пустынном осеннем парке. Она была Никой Воронцовой, ярко восходящей звездой российского настольного тенниса, главной надеждой всей юниорской сборной страны, той самой уникальной спортсменкой, про которую все опытные, видавшие виды тренеры говорили с придыханием и благоговением: «Это редчайший, божий талант, врожденное, абсолютное чувство мяча, которое невозможно развить никакими, самыми изнурительными тренировками, такое рождается раз в сто лет, если не реже».

В спортивных кругах ее еще в совсем юном возрасте прозвали «Моцартом ракетки». Это красивое, громкое прозвище придумал один известный, маститый спортивный журналист после того, как она, будучи совсем еще пятнадцатилетней девчонкой, сенсационно выиграла престижный взрослый международный турнир в Санкт-Петербурге, уверенно обыграв в сложнейшем финале титулованного мастера спорта международного класса, женщину, которая была ровно вдвое старше ее. Она играла тогда на корте с невероятной легкостью, с изяществом, будто вовсе не прилагая никаких видимых усилий, будто маленький, упругий мяч сам, по собственному желанию, слушался каждого ее движения, будто она не била по нему со всей силы, а нежно, любовно вела его за собой в красивом, завораживающем танце, заставляя полностью подчиняться своей сильной воле. Это было настолько красиво, настолько гармонично. Это было не просто спортивное достижение – это было настоящее, большое искусство.

Она непременно должна была ехать на престижный молодежный чемпионат Европы. Должна была без вариантов взять там чистое, бесспорное золото. Должна была, наконец, стать по-настоящему знаменитой, громко заявить о себе на весь мир, войти в историю мирового спорта. Все шло строго по намеченному плану, все было расписано на долгие годы вперед, утверждено на самых высоких уровнях, согласовано с тренерами и чиновниками.

Глава 3

Стол, за который они вдвоем подошли, был старым, видавшим не одно поколение теннисистов, с многочисленными выщерблинами на поверхности и стертой до белых, неясных пятен разметкой. В некоторых особо запущенных местах краска облупилась окончательно и бесповоротно, обнажая некрасивую серую фанеру, на которой уже отчетливо проступили темные, въевшиеся пятна от бесчисленных ударов многолетней давности. Но, что самое главное, сетка была натянута туго, как струна на хорошей гитаре – за этим Николай Иванович следил свято, можно сказать, с маниакальной тщательностью, это было для него делом принципа, делом чести, – и желтоватый свет от единственной, чудом работающей лампы над этим конкретным столом падал удивительно ровно, не создавая досадных, слепящих бликов, идеально освещая всю игровую зону. Для настоящих, опытных игроков, для которых теннис не просто развлечение, а образ жизни, этого вполне достаточно. Более чем достаточно, можно даже сказать – в самый раз.

Матвей, не торопясь, аккуратно снял свое дорогое, безупречное пальто и остался в простом, но очень элегантном черном свитере крупной, фактурной вязки, который идеально обтягивал его широкие, мощные плечи и рельефные, тренированные мышцы рук, невольно приковывая к себе женские взгляды. Ника, сама того не желая, задержала свой взгляд на его сильных предплечьях чуть дольше, чем позволяли приличия. Настоящий теннисист всегда безошибочно видит другого теннисиста – такие руки просто не могут быть у человека, далекого от большого спорта, от постоянных, изнурительных тренировок. Развитые, мощные мышцы-сгибатели, сильная, уверенная кисть, длинные, чуткие, музыкальные пальцы, которые словно сами знают, что им нужно делать. Таким красивым, сильным рукам просто положено профессионально держать ракетку. Такие руки от природы умеют делать самые сложные, хитрые вращения, мгновенно чувствовать стремительный мяч, безошибочно управлять его полетом.

Матвей, конечно, заметил ее короткий, но очень выразительный взгляд и снова чуть усмехнулся – теперь уже чуть иронично, но без малейшей издевки, скорее с легким, понимающим одобрением. Ника тут же смутилась еще больше и поспешно отвернулась, делая вид, что сосредоточенно проверяет инвентарь: деловито перекладывает маленький, белый мяч из одной руки в другую, озабоченно крутит в руках ракетку, внимательно изучает резиновую накладку, хотя накладка была в полном, идеальном порядке – за этим она всегда следила с особой тщательностью.

Николай Иванович, по своему обыкновению, суетливо крутился рядом, пытаясь что-то объяснить про правила, про тактику, дать какие-то, как ему казалось, важные советы, но Матвей мягко, но очень решительно взял старого тренера за локоть и аккуратно, но настойчиво развернул в сторону выхода из зала. Этот красноречивый жест был предельно четким и не терпящим никаких возражений: мы хотим побыть вдвоем. Мы хотим играть сами. Не нужно нам мешать, пожалуйста.

Тренер только тяжело вздохнул, понимающе махнул рукой и покорно удалился к другим своим многочисленным ученикам, оставив их, наконец, вдвоем.

Наедине в этом шумном, многолюдном зале, полном посторонних людей. Но для них двоих, для Матвея и Ники, это сейчас и было самое настоящее, желанное одиночество. Они были словно отгорожены от всего остального мира невидимой, но очень прочной стеной глубокой тишины, которую никто и ничто не могло преодолеть. Вокруг вовсю кипела своя, бурная жизнь, ритмично стучали десятки мячей, звонко кричали увлекшиеся дети, о чем-то переговаривались взрослые, но для Матвея все это было лишь беззвучным, немым кино, а для Ники – просто привычным, фоновым шумом, который она уже давно научилась не замечать, полностью отключать, как ненужный, раздражающий фон.

Матвей взял в руки ракетку, которую ему предусмотрительно дал тренер (старую, с изрядно потертой накладкой, но еще вполне живую, способную на многое). Он задумчиво покрутил ее в руке, привыкая к забытому весу, к незнакомому балансу. Ракетка оказалась заметно легче, чем он смутно помнил по прошлому, или это просто его руки успели отвыкнуть от такой специфической, спортивной нагрузки? Потом он уверенно посмотрел на Нику и коротко кивнул: давай, мол, начнем.

Ника мгновенно, на одном только рефлексе, встала в классическую стойку. Левая нога чуть впереди, корпус слегка наклонен вперед для лучшего равновесия, рука с ракеткой замерла в напряженном ожидании, взгляд остро сфокусирован на столе, на сетке, на воображаемой точке будущего удара. Идеальная, отточенная годами бесчисленных, изнурительных тренировок позиция, доведенная до автоматизма, до устойчивого, пожизненного рефлекса. Матвей по достоинству оценил ее профессиональным, все понимающим взглядом, отметив про себя каждую, даже самую мелкую деталь. Он тоже уверенно встал напротив, принял знакомую с детства стойку, и его тело, его мышцы сразу же, будто только этого и ждали, все вспомнили. Мышцы приятно напряглись в ожидании нагрузки, глаза остро сфокусировались на столе, на сетке, на воображаемой точке идеального удара, давно забытые, но не умершие рефлексы мгновенно, радостно включились.

Небольшой, белый мяч мирно лежал на гладкой поверхности стола. Кто из них будет подавать первым?

Ника вопросительно, чуть растерянно посмотрела на него. Матвей только равнодушно пожал плечами: мне, мол, без разницы, давай ты. Тогда она решительно взяла мяч в руку, ловко подбросила его вверх и сделала самую простую, разминочную подачу.

Мяч легко взлетел вверх, с сухим стуком ударился о ее половину стола, плавно перелетел через туго натянутую сетку и мягко шлепнулся на половину Матвея. Самая простая, тренировочная подача. Разминочная, без всяких хитростей, без коварного вращения.

Матвей без труда, на автомате, принял этот мяч и отправил его обратно, к Нике. Тоже без всяких затей, просто чтобы потихоньку размяться, вспомнить забытые, но такие приятные ощущения, снова почувствовать живой, упругий мяч.

Началась неторопливая, спокойная перекидка. Цок-цок-цок. Ритм этого стука постепенно, незаметно нарастал, как постепенно набирает скорость тяжелый, мощный поезд. Сначала медленно, убаюкивающе, как спокойное сердцебиение крепко спящего человека. Потом немного быстрее, как уверенный пульс легко бегущего человека. Потом быстро, как торопливый стук колес мчащегося на всех парах скорого поезда.

Глава 4

Они просидели вдвоем на тех самых старых, скрипучих деревянных скамейках в пустой, гулкой раздевалке, наверное, около часа. Ника понемногу успокоилась, пришла в себя, но от Матвея не отходила ни на шаг, мертвой хваткой вцепившись в его теплую, надежную руку, словно в спасательный круг, брошенный ей тонущей. Ей было по-настоящему страшно, что если она сейчас отпустит его руку, то все это чудесное, невероятное мгновение вдруг бесследно исчезнет. Окажется лишь красивым, сладким сном, навеянным долгим одиночеством и беспросветным отчаянием. Слишком уж невероятным, почти фантастическим было это неожиданное знакомство, слишком уж правильным, слишком уж вовремя.

Матвей сидел молча рядом и с интересом наблюдал, как она сосредоточенно водит своим тонким, изящным пальцем по его широкой, теплой ладони. Она медленно, старательно, с какой-то особой, трепетной нежностью выводила кончиком пальца на его коже букву за буквой, слово за словом. Свое короткое имя. Потом его имя. Потом очень важное слово «спасибо». Потом снова свое имя. И снова его. Словно пыталась навсегда закрепить, намертво впечатать в свою благодарную память эти простые, но такие важные сейчас слова.

Он довольно, довольно улыбался про себя. Давно, очень давно он не чувствовал себя таким живым, таким по-настоящему нужным кому-то. Таким настоящим, а не просто успешным, богатым, но глубоко одиноким человеком.

Наконец Ника, немного успокоившись, взяла в руки свой верный телефон. Ей нужно было спросить у него о чем-то очень важном, что не давало ей покоя.

«Скажи, а почему ты вообще пришел сюда, в эту нашу забытую богом дыру?» – быстро напечатала она и вопросительно посмотрела на него.

Матвей прочитал и глубоко задумался. Как ей сейчас правильно, доступно объяснить? Как описать словами то сложное, противоречивое чувство, которое неожиданно привело его сюда, в этот старый, пыльный зал? Он медленно, тщательно подбирая слова, напечатал:

«Мне неожиданно написал Николай Иванович. Попросил срочно помочь спасти его любимый клуб. Я вдруг сразу вспомнил свое далекое, счастливое прошлое. Захотелось снова вспомнить, каково это на самом деле – уверенно держать в руках ракетку, чувствовать живой, упругий мяч».

Ника понимающе кивнула. Потом снова застучала по экрану:

«Ты сегодня просто великолепно играл. Очень, очень хорошо. Ты, наверное, долго и упорно тренировался в детстве?»

Матвей чуть заметно усмехнулся своим теплым, приятным воспоминаниям, которые вдруг нахлынули на него теплой, уютной волной.

«Двенадцать долгих лет. С пяти лет, можно сказать, с пеленок. Кандидат в мастера спорта, между прочим. Все бросил, когда поступил в престижный университет, в Бауманку. Тогда, по глупой молодости, мне казалось, что спорт – это все несерьезно, неважно, что надо заниматься настоящим, серьезным делом, менять этот мир к лучшему».

Ника удивленно подняла тонкую бровь: несерьезно? Как можно вообще так неуважительно отзываться о любимом спорте, о деле всей своей жизни, которое сформировало его как личность?

Он только философски пожал плечами.

«Молодой и глупый я тогда был, сам теперь понимаю. Казалось, что сложное программирование намного важнее. Что я непременно изменю весь мир с помощью своего гениального кода, а не с помощью какого-то маленького, дурацкого мяча. Что умные технологии – это и есть настоящее будущее, а спорт – всего лишь глупое, бесполезное развлечение».

Ника снова быстро напечатала:

«Ну и как, изменил в итоге?»

Матвей надолго задумался, пристально глядя на яркий экран своего телефона. Потом медленно, с какой-то горечью, напечатал:

«Даже не знаю, если честно. Мой сложный код, безусловно, отлично работает. Деньги у меня есть, и много. Квартира шикарная, машина престижная, высокий социальный статус, глубокое уважение коллег. А вот внутри... пустота, Матвей, сплошная, звенящая пустота. Ты хоть понимаешь, о чем я говорю? Как будто живешь не своей, а чьей-то чужой, навязанной жизнью».

Ника, не говоря ни слова, молча взяла его сильную руку и крепко прижала к своей горячей груди, туда, где под тонкой тканью толстовки ритмично, уверенно билось ее живое, любящее сердце. Он сразу почувствовал этот ровный, спокойный, удивительно уверенный ритм.

Она, не отпуская его руки, другой рукой быстро набрала на телефоне:

«Слышишь? Здесь, внутри, совсем не пусто. Здесь громко, уверенно стучит. Это самый главный, самый важный стук во всем мире, пойми».

Матвей, не отрываясь, смотрел на нее и с огромным удивлением чувствовал, как от этих ее простых, искренних слов внутри у него медленно, по капле, разливается живительное тепло, как постепенно тает тот прочный, многолетний лед, который так долго сковывал его израненное, озябшее сердце. Она была абсолютно, на сто процентов права. Все его громкие достижения, весь его гениальный, сложный код, все его хваленые алгоритмы – что они, в сущности, значат без главного – без искренней, настоящей способности глубоко чувствовать? Без великой способности по-настоящему любить? Без этого самого главного, единственно важного стука?

— Ника! Матвей! Вы где там, ау! – в пустую раздевалку пулей влетел запыхавшийся, раскрасневшийся Николай Иванович. – Я уже обыскался вас везде!

Они оба, как два провинившихся, нашкодивших школьника, застигнутых на месте серьезного преступления, мгновенно отпрянули друг от друга. Старый тренер бесцеремонно ввалился внутрь и сразу же замер на месте, увидев их смущенные, виноватые лица, ярко раскрасневшиеся щеки, чуть растрепанные, взлохмаченные волосы. Потом хитро, понимающе прищурился и довольно, по-отечески усмехнулся в свои пышные усы.

Глава 5

Утро следующего дня встретило Матвея каким-то совершенно новым, давно забытым, но безумно приятным чувством. Он медленно, нехотя открыл глаза и вдруг с удивлением осознал, что довольно, по-глупому улыбается. Просто так, без всякой видимой причины, без особого повода. Просто потому, что за окном уже давно наступило яркое, солнечное утро, и в этом новом, только что начавшемся дне обязательно, непременно будет ОНА.

Яркие лучи утреннего солнца настойчиво пробивались сквозь плотные, дорогие шторы, рисуя на идеально чистом полу длинные, золотистые полосы, которые медленно, незаметно перемещались по комнате вслед за движением светила. Матвей сладко, довольно потянулся в своей удобной, широкой кровати, с наслаждением хрустнул затекшими за ночь суставами и вдруг, как яркая вспышка, вспомнил ВСЁ: вчерашний удивительный вечер, старый, пыльный клуб, их первую, незабываемую игру, ее прекрасное, одухотворенное лицо, ее мягкие, нежные губы, их первый, такой долгожданный поцелуй...

Он резко сел на кровати и устало провел разгоряченной ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Что это вообще сейчас с ним происходит? Он, Матвей Кольцов, убежденный, прожженный циник, талантливый программист, привыкший задолго наперед просчитывать и тщательно анализировать каждый свой шаг, ведущий математик сложнейшего проекта, человек, который давно и прочно не верит ни в какие глупые случайности и тем более в дурацкую судьбу, вдруг ведет себя как самый настоящий, влюбленный по уши, прыщавый подросток.

Но упрямо отрицать очевидное, даже перед самим собой, было совершенно бессмысленно и глупо. Ему просто физически не терпелось снова, как можно скорее, увидеть ее. Прямо сейчас, сию же минуту, не откладывая ни на секунду. Ему было жизненно необходимо лишний раз убедиться, что она действительно существует на этом свете, что она настоящая, из плоти и крови, а не просто прекрасный, чудесный сон, навеянный долгим, мучительным одиночеством.

Матвей нетерпеливо глянул на электронные часы на прикроватной тумбочке. Было всего восемь утра. Проклятый клуб откроется только в десять, не раньше. Черт, черт, черт!

Он резво вскочил с постели, принял бодрящий, контрастный душ, быстро сварил себе крепкий, черный кофе – без сахара, как он любил, – но все его мысли, все его существо были уже далеко, совсем в другом месте. Он непрерывно думал о Ней. О том, как она грациозно, завораживающе двигается на корте. О том, как пристально, с интересом смотрит на него своими огромными, выразительными глазами. О том, как ее тонкие, изящные пальцы быстро, привычно выводят букву за буквой на холодном экране телефона. О том, как ее теплые, мягкие губы сладко дрожали под его губами.

Ровно в девять утра он, не в силах больше ждать ни минуты, отправил ей короткое, но очень емкое сообщение: «Доброе утро, Ника. Ты уже проснулась?»

Ответ пришел практически мгновенно, хотя он втайне боялся, что она еще сладко спит и не сразу увидит его сообщение: «Да, уже давно. Честно говоря, почти не спала всю ночь. Все время думала о тебе».

Матвей довольно, счастливо улыбнулся своему отражению в темном экране телефона. Его сердце сразу забилось быстрее, радостнее.

«Я тоже. Представляешь, только о тебе и думаю. Можно, я прямо сейчас заеду за тобой? Мы могли бы вместе позавтракать где-нибудь в уютном месте, а потом уже поехать в этот наш клуб».

«Да, конечно, приезжай. Буду с нетерпением ждать».

Ровно через полчаса его черный, мощный внедорожник уже стоял напротив ее старого, обшарпанного подъезда. Матвей, волнуясь, как мальчишка перед первым свиданием, вышел из машины и прислонился спиной к прохладному капоту, нетерпеливо вглядываясь в темный дверной проем. И вот, наконец, она вышла. У Матвея буквально перехватило дыхание от внезапно нахлынувшего восхищения.

На ней были самые обычные, потертые синие джинсы, которые так шли к ее стройным, длинным ногам, просторный, уютный серый свитер, в котором она, казалось, совсем утопала, и эта нелепая, но безумно милая, смешная вязаная шапка с огромным, пушистым помпоном на самой макушке. Ее густые, темные волосы живописно рассыпались по плечам, большие глаза радостно сияли, на пухлых губах играла легкая, чуть застенчивая, счастливая улыбка. Она была такой... Живой. Настоящей, без всякой фальши. Не с глянцевой обложки модного журнала, не из дурацкой рекламы, а живой, теплой, своей, невероятно близкой и понятной.

Она быстро, легко подбежала к нему, и он, не говоря ни слова, снова достал телефон:

«Ты сегодня просто невероятно, сказочно прекрасна. Ты это знаешь?»

Ника, прочитав, густо покраснела – он уже успел заметить, что она краснеет легко и часто, и это было в ней безумно, трогательно мило – и быстро застучала в ответ:

«Ну, ты тоже, в общем-то, ничего. Так куда мы, собственно, поедем?»

Матвей молча, с гордостью показал на свою шикарную машину. Ника, увидев этот черный, мощный внедорожник, мысленно присвистнула – свистнуть вслух, к сожалению, не могла, но ее красивые брови удивленно взлетели вверх. Неплохо, очень неплохо живет этот загадочный программист. Даже очень.

Оба удобно устроились в просторном, комфортабельном салоне. Матвей уверенно завел двигатель, и мощная машина плавно тронулась с места. В салоне сразу же заиграла приятная, ненавязчивая музыка – он специально, специально для нее, включил погромче мощные, упругие басы, чтобы усилить приятную вибрацию, чтобы она могла всем телом, каждой клеточкой чувствовать этот бодрый, живой ритм. Ника, конечно, сразу заметила эту его трогательную заботу и благодарно тронула его за теплый рукав. Потом радостно показала большой палец: отличная, классная музыка. Спасибо тебе огромное.

Глава 6

Прошла всего одна неделя.

Всего одна короткая неделя, которая, однако, сумела самым коренным образом перевернуть жизнь обоих с ног на голову, изменить все их привычные представления о счастье, одиночестве и любви.

Матвей и Ника с того самого памятного вечера виделись теперь абсолютно каждый день. Утром он, как заведенный, заезжал за ней на своей шикарной машине, они вместе завтракали в том самом уютном кафе с божественными круассанами (которое уже давно стало «их» особенным, интимным местом), а потом дружно отправлялись в родной клуб. Днем Матвей сосредоточенно работал над обещанным сайтом и по мере сил помогал Николаю Ивановичу проводить тренировки с детьми, а Ника самозабвенно, до седьмого пота, отрабатывала свои коронные удары, безжалостно гоняла себя до полного, сладкого изнеможения. А по вечерам, когда суетливый, шумный клуб, наконец, пустел, они подолгу, счастливо гуляли по пустынному, тихому парку, или сидели в уютных кафе, или просто подолгу болтали в его просторной, теплой машине, слушая ту самую музыку, которую Ника тщательно выбирала, а Матвей с удовольствием чувствовал всем телом, каждой клеточкой, через приятную, успокаивающую вибрацию.

Они с каждым днем становились все ближе, все роднее, все понятнее друг другу. Их долгие, задушевные разговоры в телефонах становились все более откровенными, доверительными, интимными. Они с жадным интересом узнавали друг друга – не просто сухие факты биографии, а душу, самые сокровенные привычки, потаенные страхи, сокровенные мечты, смешные слабости.

Матвей, в свою очередь, подробно рассказывал о своей внезапно наступившей глухоте. О том, как безумно, невыносимо тяжело ему было первое время. О том, как он до одури ненавидел эту унизительную, лицемерную жалость в глазах окружающих. О том, как он намертво замкнулся в себе и возвел вокруг своей искалеченной души высокую, неприступную стену, которую теперь, с ее помощью, отчаянно пытался разрушить.

Ника внимательно, сочувственно слушала и прекрасно понимала каждое его слово. Она слишком хорошо знала это гнетущее, тяжелое чувство. Ту самую спасительную, но такую одинокую стену, которую волей-неволей строишь вокруг себя, чтобы не дай Бог кто-то чужой, равнодушный не увидел твоей страшной боли, случайно не прикоснулся к ней, не сделал ее еще более невыносимой.

— Знаешь, Ника, – написал он как-то поздним вечером, когда они, по обыкновению, сидели в его теплой машине на красивейшей набережной, задумчиво глядя на темную, таинственную воду, в которой, как в зеркале, отражались разноцветные, яркие огни ночного города, – когда я впервые увидел тебя в том старом, пыльном зале, я сразу, безошибочно понял: вот он, тот самый единственный человек, который меня по-настоящему понимает. Которому не нужно ничего долго и нудно объяснять. Который и без слов знает, что у меня на душе. И я, как видишь, ни разу не ошибся.

Ника довольно, счастливо улыбнулась и быстро, радостно застучала в ответ:

«А я, представь себе, подумала точно так же: вот он, наконец-то, тот самый человек, который умеет по-настоящему видеть. Который смотрит не на то, что у меня снаружи, а на то, что глубоко внутри. Которому для полного счастья совсем не нужны никакие слова, чтобы все понять».

За грязным, мокрым от дождя стеклом машины мерно моросил мелкий, осенний дождь, ритмично, успокаивающе стучал по железной крыше, медленно стекал по стеклу мутными, извилистыми ручьями. Ника отчетливо, с удовольствием слышала этот уютный, живой стук. Матвей чувствовал его приятную, успокаивающую вибрацию через прочный кузов машины. Им обоим сейчас было невероятно хорошо, уютно, тепло вдвоем.

— Ника, – снова напечатал он спустя какое-то время, заметно волнуясь, и решительно повернулся к ней. – Я хочу тебе кое-что очень важное предложить.

Она удивленно, вопросительно подняла тонкую бровь.

— Я, видишь ли, разработал одну уникальную программу. Сложную нейросеть, которая способна профессионально анализировать игру в настольный теннис. Она может детально разложить любой, самый сложный удар на простейшие составляющие, безошибочно найти досадные ошибки, подсказать, как лучше, эффективнее улучшить технику. Я, честно говоря, думал, что это будет просто очередной коммерческий проект, для быстрой продажи, для легких денег. Но теперь, после встречи с тобой...

Он взволнованно замолчал на минуту, тщательно подбирая нужные, единственно верные слова.

— Теперь я очень хочу использовать эту нейросеть исключительно для тебя. Чтобы ты могла тренироваться намного эффективнее, чем раньше. Чтобы смогла быстро, уверенно вернуться на тот высочайший уровень, на котором когда-то была. Чтобы... чтобы ты, наконец, снова смогла по-настоящему поверить в себя, в свои безграничные силы.

Ника, не веря своим ушам, широко раскрытыми глазами смотрела на него. Такого удивительного, неожиданного предложения она не ожидала совсем. Он не просто хотел быть все время рядом. Он искренне хотел помочь ей, наконец, вернуться к полноценной, счастливой жизни. Вернуть ту самую, прежнюю Нику, которую когда-то все вокруг восхищенно называли «гениальным Моцартом ракетки».

«Но скажи, зачем, зачем тебе все это нужно?» – дрожащими от внезапного волнения пальцами быстро напечатала она.

Матвей, не говоря ни слова, бережно взял ее тонкую, изящную руку и медленно, с бесконечной нежностью поднес к своим губам. Он поцеловал каждый ее пальчик по отдельности – медленно, смакуя, словно пробуя на вкус что-то безумно дорогое, долгожданное.

«Потому что я, Ника, безумно люблю тебя», – только и напечатал он после этого долгого, красноречивого молчания.

Ника, прочитав эти короткие, но такие важные слова, замерла на месте, словно громом пораженная. Эти три простых, но таких ёмких слова гулким, радостным эхом отдавались в ее взволнованном сознании, множились, бесконечно отражались от стенок черепа. Люблю. Он, наконец, сказал ей это самое главное слово. Не банальное «ты мне очень нравишься», не дежурное «ты мне симпатична», не пустое «ты мне жутко интересна». А настоящее, искреннее, выстраданное – люблю.

Глава 7

На следующее утро Матвей приехал в клуб "Заря" не с пустыми руками, а с огромным, тяжелым чемоданом на колесах, который он с трудом затащил по старым, скрипучим ступенькам. Внутри этого внушительного багажа находилось самое настоящее сокровище для любого профессионального спортсмена, мечтающего о серьезном прогрессе: четыре высокоточные видеокамеры, способные снимать с частотой 240 кадров в секунду, что позволяло разглядеть малейшие нюансы движения, которые не увидит невооруженный глаз; комплект специальных датчиков движения, которые крепились на тело и фиксировали каждое сокращение мышц, каждый угол наклона суставов; мощный игровой ноутбук последнего поколения с уникальным программным обеспечением, которое Матвей разрабатывал и совершенствовал долгих три года; складные штативы, способные удерживать камеры в любой, самой неудобной позиции; и целый километр различных проводов, переходников, зарядных устройств и запасных аккумуляторов.

Ника, увидев все это техническое великолепие, которое Матвей с гордым видом водрузил на пол возле ее тренировочного стола, застыла в полном недоумении, которое, впрочем, быстро сменилось жгучим, неподдельным любопытством. Ее большие, выразительные глаза удивленно расширились, брови взлетели вверх, а на губах заиграла легкая, чуть насмешливая улыбка.

— И что это за секретный, шпионский арсенал ты нам приволок? – быстро набрала она на телефоне, протягивая экран Матвею. – Мы тут в теннис играем, а не в шпионов, между прочим.

Матвей довольно, с гордостью усмехнулся. Он обожал этот момент, когда мог блеснуть своими техническими достижениями перед тем, кто действительно способен оценить их по достоинству. Особенно перед Ней.

«Это, моя дорогая, не просто какой-то там арсенал, – начал он терпеливо объяснять, быстро набирая текст и периодически показывая на отдельные элементы своего сложного оборудования. – Это моя уникальная, авторская разработка. Специализированная нейросеть для глубокого анализа игры в настольный теннис. Такого, поверь, нет больше ни у кого в мире. Я три долгих года корпел над этим проектом, вкладывал в него душу, силы, бессонные ночи. И вот сегодня, наконец, настал тот великий день, когда мы начнем его настоящее, практическое применение. Ты, Ника, готова к серьезной, научной работе?»

Она, не раздумывая ни секунды, решительно кивнула. Готова, конечно, готова! Ради него, ради них, ради их общего будущего она была готова сейчас на все, на любые, даже самые безумные эксперименты.

Матвей, получив ее молчаливое, но такое красноречивое согласие, тут же с головой погрузился в привычную для него стихию – стихию настройки сложной аппаратуры. Он действовал быстро, четко, уверенно, как опытный хирург, готовящийся к ответственной операции. Сначала он тщательно, с особой тщательностью, установил все четыре камеры по периметру игрового стола – с таким расчетом, чтобы каждая из них захватывала игру под своим, уникальным, неповторимым ракурсом. Потом аккуратно подключил их к мощному ноутбуку, терпеливо дожидаясь, пока система опознает каждое устройство. Затем запустил сложное программное обеспечение и приступил к долгой, кропотливой калибровке, вводя в программу бесчисленные параметры, регулируя чувствительность датчиков, настраивая углы обзора.

На огромном, ярком экране ноутбука тем временем замелькали бесчисленные цифры, сложные графики, причудливые схемы, разноцветные линии, которые для непосвященного человека выглядели полнейшей, бессмысленной абракадаброй, но для Матвея были понятным, логичным, стройным языком его любимой науки.

Ника терпеливо стояла рядом и с огромным, неподдельным интересом наблюдала за всеми этими сложными, загадочными манипуляциями. Ей было, честно говоря, немного страшновато от такого обилия сложной, непонятной техники. Слишком уж все это выглядело технологично, сложно, даже пугающе. Но рядом с ней был ОН, уверенный, спокойный, знающий, что и зачем он делает, и это присутствие рядом любимого человека действовало на нее удивительно успокаивающе, вселяло уверенность и надежду.

— Ну все, калибровка успешно завершена, – наконец, удовлетворенно кивнул сам себе Матвей, когда на экране загорелась долгожданная зеленая надпись "System Ready". – А теперь, Ника, самое интересное. Встань, пожалуйста, за свой стол и сделай несколько самых обычных, привычных для тебя подач. Не надо ничего специально выдумывать, играй, как обычно играешь на тренировках.

Ника, послушно кивнув, заняла свое привычное место у стола. Она глубоко, успокаивающе вздохнула, отбросила прочь все лишние, мешающие мысли, взяла в руку маленький, белый мяч, привычно подбросила его вверх и сделала несколько обычных, разминочных подач – сначала простую, потом с легким вращением, потом чуть сильнее, быстрее.

На ярком экране ноутбука, подключенного ко всем четырем камерам, мгновенно, в реальном времени, начала разворачиваться настоящая, захватывающая картина. Тонкие, разноцветные линии послушно вычерчивали сложнейшие траектории полета мяча, фиксируя каждую микросекунду его стремительного движения. Рядом с траекториями тут же появлялись сухие, точные цифры: скорость полета в километрах в час, количество оборотов в секунду, угол наклона ракетки в момент удара с точностью до десятых долей градуса, ускорение мяча после соприкосновения со столом, положение центра тяжести тела спортсменки в каждый конкретный момент времени, распределение нагрузки на правую и левую ноги, высота подъема мяча над сеткой, глубина падения после отскока. Все было разложено по строгим, математическим полочкам, оцифровано, тщательно проанализировано, превращено в понятные, наглядные графики и диаграммы.

— Ничего себе, вот это да! – одними губами, беззвучно, но с огромным восхищением произнесла Ника, во все глаза глядя на экран, на котором творилось настоящее, высокотехнологичное волшебство. – Это же просто невероятно, Матвей! Ты сам, своими руками, все это создал?

Матвей довольно, с гордостью, но без тени хвастовства, улыбнулся:

Глава 8

Николай Иванович, старый, опытный, видавший виды тренер, заметил разительные, положительные перемены в своей любимой ученице Нике практически сразу, с первых же дней ее тесного общения с Матвеем. Она стала заметно увереннее в себе, намного быстрее и, что самое главное, по-спортивному злее на корте. В ее игре появилась та самая, необходимая для больших побед, спортивная агрессия, которой ей так не хватало все эти долгие, мучительные два года. Но самым главным, самым важным изменением было даже не это. Главное было в ее глазах – в них, наконец, появился тот самый, давно погасший, радостный, живой блеск, который бесследно исчез два года назад, после той страшной, трагической истории. Блеск самой жизни, блеск светлой, искренней надежды, блеск настоящей, большой любви.

— Матвей, – сказал старый тренер однажды, специально поймав его в пустом коридоре и тщательно, с расстановкой артикулируя каждое слово, чтобы тот ничего не пропустил, – ты, знаешь, на нее очень хорошо, благотворно влияешь. Честное слово, я тебе безумно благодарен за это.

Матвей только молча, скромно кивнул в ответ. Ему, по большому счету, не нужно было никакое спасибо, никакая благодарность со стороны. Ему нужно было только одно, самое главное – чтобы его любимая Ника была, наконец, по-настоящему счастлива. Чтобы она чаще и искреннее улыбалась. Чтобы она жила не жалким, полурастительным существованием, а полной, насыщенной, счастливой жизнью.

— Слушай меня внимательно, Матвей, – продолжил, чуть понизив голос, Николай Иванович, хитровато прищурившись. – А что, если бы вы двое, ты и Ника, выступили на этом злополучном турнире вместе? В смешанном парном разряде, а? У нас, сам знаешь, сейчас совершенно нет сильной, достойной пары, которая могла бы реально побороться за первое место. А вы бы... Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, как вы вместе на корте двигаетесь. У вас, ребята, настоящая, редкая химия, искра божья. На корте вы, поверь моему старому опыту, одно целое, единый, слаженный организм.

Матвей, услышав такое неожиданное предложение, решительно замотал головой, выражая категорическое несогласие:

«Нет, Николай Иванович, даже и не уговаривайте. Я же вам уже ясно сказал: я играть не буду, ни за что. Я только помогаю, чем могу. И точка».

— Да знаю я, знаю, что ты говорил, – устало, но без обиды, вздохнул старый тренер. – Только ты, Матвей, пожалуйста, все-таки подумай хорошенько над моими словами. Не для меня, не для клуба даже, а для нее, для Ники подумай. Ты же сам видишь, как она рядом с тобой прямо на глазах расцветает, как тянется к тебе на корте. Вы, ребята, просто созданы друг для друга, идеальная пара. Я не в том, пошлом смысле, ты меня правильно пойми. В спортивном, высоком смысле этого слова.

Матвей глубоко, задумчиво замер на месте, обдумывая услышанное. Он действительно, своими глазами, видел, как Ника на глазах расцветает, преображается, когда они вместе, когда он рядом. Но сможет ли он сам, Матвей, морально и физически выдержать такую серьезную, ответственную игру? Сможет ли он совладать с теми сильными, противоречивыми эмоциями, которые она в нем неизменно вызывает? Сможет ли он не подвести ее в самый ответственный, решающий момент, не провалиться, как последний трус?

Вечером того же дня он осторожно, деликатно поделился с Никой этим неожиданным, но очень заманчивым предложением старого, мудрого тренера.

Она медленно, внимательно прочитала его длинное сообщение и надолго, глубоко задумалась, устремив свой задумчивый взгляд куда-то вдаль. Потом перевела взгляд на него, потом на свою любимую, верную ракетку, зажатую в разгоряченных руках, потом снова на него, на его взволнованное, ожидающее ответа лицо.

«А ты, Матвей, сам-то этого хочешь?» – наконец, решилась она спросить напрямую, глядя ему прямо в душу.

«Я, Ника, хочу только одного – чтобы ты была по-настоящему счастлива, – честно, без утайки, ответил он. – Я хочу только того, чего по-настоящему хочешь ты. Только это для меня сейчас имеет значение».

Ника снова долго, пристально, не отрываясь, смотрела на него. Смотрела так, будто пыталась прочитать его самые сокровенные мысли, заглянуть в самую глубину его широкой, щедрой души. Потом, наконец, приняв какое-то очень важное для себя решение, твердо, уверенно написала:

«Я очень хочу, Матвей, играть с тобой. Вместе, как одна команда. Как одна, единая, нерушимая пара».

Матвей, не колеблясь больше ни секунды, согласно, радостно кивнул. Если она этого так сильно хочет, значит, он обязательно, во что бы то ни стало, сделает это. Ради нее. Ради их общего будущего.

«Только у меня, к сожалению, совсем нет подходящей спортивной формы, – вдруг вспомнил он о прозаическом, но важном препятствии. – И ракетка у меня старая, не чета твоей, профессиональной».

Ника, услышав это, довольно, радостно улыбнулась:

«Это, мой дорогой, вовсе не проблема. Завтра же с утра поедем и купим тебе все необходимое. Самую лучшую форму, самую лучшую ракетку, какие только существуют в природе».

На следующее утро они, полные радостных надежд, отправились в огромный, трехэтажный спортивный супермаркет в самом центре Москвы, где, как говорили знающие люди, можно было найти абсолютно все, что только душа пожелает, для любого, самого экзотического вида спорта.

Ника, оказавшись в этом настоящем раю для любого спортсмена, с головой погрузилась в любимую, привычную для нее стихию. Она выбирала Матвею новую ракетку с такой тщательностью, с такой скрупулезностью, с такой любовью, словно от этого выбора зависела сейчас вся ее дальнейшая жизнь. Она перебрала, наверное, не меньше трех десятков различных вариантов, тщательно проверила каждую резиновую накладку кончиками чутких пальцев, несколько раз взвесила каждую рукоятку на специальных весах, придирчиво простучала каждое деревянное основание, вслушиваясь в едва уловимые, но такие важные оттенки звука. Продавцы-консультанты, наблюдавшие за этим ответственным, почти священнодейственным процессом, только с глубоким уважением молча переглядывались между собой – такие взыскательные, знающие покупатели попадаются в их практике, мягко говоря, не часто.

Глава 9

Подготовка к решающему, судьбоносному турниру сразу же, с первых же дней, пошла полным, бешеным ходом. Матвей и Ника теперь тренировались не просто много, а фанатично, самозабвенно, по шесть, а то и по восемь часов в сутки, не жалея ни себя, ни друг друга. Умная, всевидящая нейросеть работала теперь практически без остановки, круглые сутки, исправно фиксируя каждую, даже самую мелкую, незначительную деталь их сложной, комбинационной игры, каждую, даже самую незначительную досадную ошибку, каждое, даже самое незначительное, но удачное, результативное движение. Данные бесконечным, непрерывным потоком накапливались в мощных недрах ноутбука, тщательно, скрупулезно анализировались сложнейшими алгоритмами, и на их основе тут же, в реальном времени, генерировались новые, еще более точные и эффективные практические рекомендации.

Они оба, Матвей и Ника, день за днем, час за часом, учились понимать друг друга без единого слова, без малейшего намека, на каком-то совершенно новом, почти мистическом, интуитивном уровне. По одному только, самому беглому взгляду, по едва заметному, мимолетному наклону головы, по легкому, почти неуловимому движению корпуса, по внезапному, неконтролируемому напряжению тех или иных мышц. Ника теперь безошибочно чувствовала Матвея, где бы он ни находился, буквально спиной, затылком, каждой клеточкой своего тренированного, чуткого тела. Он же, в свою очередь, безошибочно читал ее самые сокровенные намерения по тому, как едва заметно менялось выражение ее прекрасных, выразительных глаз.

Это было удивительно, ни с чем не сравнимое чувство – быть одним целым на корте. Это было похоже на самый красивый, самый завораживающий, страстный танец, который только можно себе вообразить. Танец двух любящих, понимающих друг друга без слов душ.

Николай Иванович, старый, мудрый тренер, теперь подолгу, не отрываясь, наблюдал за их совместными тренировками и только согласно, довольно качал своей седой, умудренной опытом головой:

— Такое удивительное, редкое единение, такая потрясающая гармония рождается, пожалуй, раз в сто лет, если не реже. Идеальная, божественная пара. Просто не разлей вода, одно целое на двоих.

По вечерам, когда утомленный, опустевший клуб, наконец, погружался в долгожданную, спасительную тишину, они неизменно оставались вдвоем. Сидели, как заведенные, на тех же старых, скрипучих скамейках в пустой, гулкой раздевалке, не спеша, с наслаждением пили дешевый, но такой вкусный чай из тех же обшарпанных пластиковых стаканчиков и подолгу, задушевно, переписывались в своих верных телефонах. Или, что еще лучше, просто подолгу молчали, не отрываясь, глядя друг другу прямо в глаза. В такие бесценные, редкие минуты Нике иногда начинало казаться, что бешеное, неумолимое время вокруг них чудесным образом останавливается. Что нет больше ни этого тяжелого, страшного прошлого, ни этого пугающего, неизвестного будущего. Есть только одно, бесконечно дорогое, бесконечно счастливое Настоящее. Только ОН, ее любимый, родной Матвей. Только они вдвоем во всей этой огромной, необъятной Вселенной.

Однажды, в один из таких уютных, интимных вечеров, Матвей, немного волнуясь, написал ей:

«Я хочу тебе, Ника, сказать кое-что очень важное. То, что давно уже ношу в своей душе».

Ника, почувствовав неладное, слегка насторожилась, но продолжала внимательно, с надеждой смотреть на него.

«Я, видишь ли, никогда, ни разу в своей прежней жизни не думал, что когда-нибудь смогу вот так, по-настоящему, полюбить. После того, как я неожиданно оглох, я сразу, навсегда поставил на себе жирный, окончательный крест. Решил твердо, что буду теперь жить один, как сыч, только работать, никого к себе не подпускать близко. Ну зачем, скажи на милость, я такой, с изъяном, кому-то нужен?»

Он на минуту замолчал, тщательно собираясь с нелегкими мыслями, подбирая самые нужные, правильные слова.

«А потом, совершенно неожиданно для себя самого, в моей жизни появилась ты. И я вдруг, с удивлением, понял, что все эти долгие годы жестоко, беспросветно ошибался. Что можно быть по-настоящему счастливым, даже если ты, к сожалению, ничего не слышишь. Что можно искренне, глубоко любить, даже если твоя любимая женщина не может говорить. Ты, моя родная, своими руками вернула меня к настоящей, полноценной жизни. Ты на своем примере наглядно показала, что глубокая, все понимающая тишина – это вовсе не страшный, беспросветный приговор. Спасибо тебе за это огромное, человеческое спасибо».

Ника, читая эти его горькие, но такие искренние, правдивые слова, тихо, счастливо плакала. Плакала от неожиданного, огромного счастья. Плакала от бесконечной, светлой благодарности судьбе, что свела их вместе. Плакала от той огромной, всепоглощающей любви, которая сейчас переполняла все ее существо.

Она, не говоря больше ни слова, бережно взяла его сильную, теплую руку и крепко, нежно прижала к своей волнующейся груди, туда, где под тонкой тканью толстовки ровно, уверенно билось ее любящее сердце.

«Слышишь, Матвей? – быстро, дрожащими от волнения пальцами, написала она другой рукой. – Это бешено стучит только для тебя. Слышишь? Всегда, каждую минуту, каждую секунду».

Матвей, растроганный до глубины души, молча притянул ее к себе и крепко, надежно, как самое дорогое, бесценное сокровище, обнял.

За грязным, мокрым окном устало, монотонно моросил унылый осенний дождь. В пустом, темном зале было тихо, уютно, безлюдно. Только ровный, ритмичный стук двух их любящих, слившихся в унисон сердец уверенно, радостно нарушал эту глубокую, спасительную, все понимающую тишину.