Правила приличия для тёмных магов

Глава 1. Дочь, папа и немного семейного быта

Я стояла на коленях и пыталась отодрать присохший к полу кусок мяса. На самом деле это был пирог с мясом, который Барсик стащил с кухни три дня назад, но в полумраке тронного зала он выглядел вполне аппетитно. Для трупа. Если бы я была некромагом.

‒ Лира! ‒ раздалось откуда-то сверху.

‒ Я не я! ‒ крикнула я, не оборачиваясь. ‒ Это Барсик! Он опять притащил с обеда!

Огромный чёрный дракон, который дремал в углу тронного зала, приоткрыл один глаз, лениво рыгнул облачком дыма и снова уснул. Барсику было плевать на справедливость. Барсик вообще был той еще рептилией. Главной рептилией в моей жизни, если не считать папу.

‒ Лира, встань немедленно, ‒ голос отца звучал устало. ‒ Это не мясо. Это пролитое фруктовое желе. Третьего дня. Ты сама его разлила, когда пыталась напугать фрейлин.

Я покосилась на пол. Ну, желе так желе. Цвет действительно подходящий. И мухи над ним вьются какие-то... праздничные. Слишком жирные для желе. Впрочем, наша кухня ‒ это отдельная тема для разговора с инспекцией по санитарным нормам. Если бы у нас была инспекция.

Я поднялась и отряхнула колени. Моё черное форменное платье (домашняя версия, с серебряной вышивкой в виде скелетов) было безнадёжно испорчено. Барсик одобрительно фыркнул во сне ‒ он всегда считал, что чёрный цвет должен быть с подтеками. В идеале ‒ кровяными.

‒ Пап, ну чего ты хотел? ‒ спросила я, подходя к трону.

Мой отец, Властелин Теней, Ужас Восточных земель, Пожиратель Надежд и просто хороший папа, сидел на троне из костей (на самом деле это был пластик, заказанный у гномов ‒ настоящие кости скрипели и давили в спину) и массировал переносицу.

Это был плохой знак. Когда папа массирует переносицу, значит, либо у него мигрень от слишком яркого солнца за окном, либо я опять что-то сделала не так. Либо он собирается сообщить мне что-то, что я точно не захочу слышать. В нашей семье все три варианта часто пересекались.

‒ Дочь моя, ‒ начал он торжественно.

‒ Ага.

‒ Ты уже взрослая.

‒ Ага.

‒ Тебе скоро двадцать лет.

‒ Пап, это прилично? Напоминать женщине о возрасте? Особенно когда у неё на коленях пятна от трёхдневного желе?

Он вздохнул. Из трона вылетела муха ‒ наверное, тоже решила, что желе ещё съедобно. Я поймала себя на мысли, что завидую мухе.

‒ Лира, дело в том, что ты... ‒ он замялся, подбирая слова. ‒ Ты совершенно не социализирована.

‒ Чего?

‒ Ты не умеешь общаться с нормальными людьми. Ты выросла здесь. Твоими няньками были скелеты. Лучшим другом ‒ дракон, который ест коз по выходным. Ты думаешь, что утро доброе, только если за окном висит туман и пахнет серой. Ты считаешь фруктовое желе доказательством убийства.

‒ А разве нет? ‒ искренне удивилась я. ‒ Оно же красное.

Папа страдальчески закрыл глаза.

‒ В общем, я договорился. Ты едешь на практику.

Я оживилась. Практика ‒ это хорошо. Практика ‒ это когда можно применить все те страшные заклинания, которые папа запрещал использовать в замке после того инцидента с гаргульей и её авторскими правами.

‒ Куда? В Долину Кричащих Скал? В Лес Вечного Ужаса? К вулкану? Пап, я хочу к вулкану! Там лава, и можно поджарить зефир! Я слышала, у светлых есть зефир. Он розовый и безвкусный, как они сами, но под лавой, наверное, становится вкуснее.

‒ В Академию Светлой Магии, ‒ перебил он.

Я замерла. Зефир, лава и вулкан исчезли из моей головы, уступив место картинке, которую я видела только на старых гравюрах: белый мрамор, золотые купола, хрустальные окна и куча чистеньких, улыбчивых студентов, которые, вероятно, никогда в жизни не дрались с драконом за кусок мяса.

‒ Куда?

‒ В Академию. Светлой. Магии. ‒ Он чеканил каждое слово. ‒ Лучшее учебное заведение этого королевства. Элита. Чистые духом, талантливые маги, будущие герои. Они едят животных, которые не умеют разговаривать, и называют это цивилизацией.

Я моргнула.

‒ Пап, ты меня с кем-то перепутал. Я ‒ Лира. Твоя дочь. Ты меня пять лет назад лично в купели из черного обсидиана купал и проклятие вечной тьмы нашептывал.

‒ Десять лет назад, ‒ поправил он. ‒ И это была просто вода с добавлением чернил для цвета. У тебя была аллергия на обсидиан. Ты тогда три недели чихала и обвиняла во всём Барсика.

‒ Не суть. Какая академия?! Они же меня там увидят и сразу убьют! У меня в роду ‒ ты! И тётя-баньши, которая до сих пор приходит раз в сто лет выть под окнами. И Барсик, который, между прочим, в позапрошлом году съел королевского гонца. Это не биография студентки, это обвинительное заключение!

‒ Никто тебя не убьёт. Во-первых, я наложил отвод глаз. Ты будешь выглядеть как обычная девушка со слегка... экзотической внешностью. Скажешь, что твоя тетя была темной колдуньей, вот тебя и тянет на готику. Это модно, говорят.

‒ Что еще за «готика»? ‒ не поняла я.

‒ Неважно. Во-вторых, ‒ папа встал с трона и положил руки мне на плечи. Он был высокий, в черном балахоне, с бледным лицом и горящими алыми глазами. Красивый, как проклятье. Тетя всегда говорила, что мама влюбилась в него именно за эти глаза. Правда, тетя была баньши и имела своеобразное чувство юмора. И понятие о красоте у них, видимо, тоже было специфическое. ‒ Это твое задание. Ты должна проучиться там семестр и...

Он замолчал. Я ждала. В тишине было слышно, как Барсик чешет блох. У драконов, оказывается, тоже бывают блохи. Гигантские, огнедышащие, с комплексом неполноценности.

‒ И что? ‒ поторопила я.

‒ И выявить сильнейших студентов боевого факультета, ‒ сказал папа. Голос его стал ровным, деловым. ‒ Составить на них досье. Слабые места, стиль боя, психологический портрет. Особое внимание уделить наследникам старых родов. Вайтшилдам, например.

Я уставилась на него.

‒ Пап, ты хочешь сказать, что отправляешь меня на разведку? Чтобы я собрала данные для... чего? Для вторжения?

‒ Для защиты, дочь. Для защиты. ‒ Он отошёл к окну и сложил руки за спиной. ‒ Тёмные земли ‒ это не просто территория. Это наш дом. И каждый год кто-то пытается его отвоевать. Герои с мечами, рыцари с благородными намерениями, выпускники светлых академий, жаждущие подвигов. В прошлом году их было трое. В позапрошлом ‒ пятеро. Десять лет назад, когда ты чихала в своей купели, их была целая армия.

Глава 2.

Сборы прошли быстро. Мне выдали новую легенду, новую одежду (серая, скучная, без единой косточки или черепа ‒ я чуть не плакала, когда ее мерила) и новую метлу.

‒ Это метла, ‒ сказал папа, вручая мне транспорт. ‒ Артефакт прикрытия. Ты должна выглядеть обычной студенткой. Обычные студентки летают на метлах.

‒ Но у меня есть личный демонический диск! Он быстрее, и на нем подогрев сиденья, и он умеет разговаривать! Не очень вежливо, но разговаривает!

‒ В академии нет парковки для демонических дисков. Они питаются душами грешников, а в академии одни святоши. Сдохнет с голоду. А если не сдохнет ‒ начнёт грызть студентов. Скандал.

Спорить с папиной логикой было бесполезно. Особенно когда в его логике фигурировали голодные диски, грызущие студентов. В этом было что-то... правильное.

Утром, на рассвете (я даже не знала, что рассвет бывает таким... ярким и противным), я стояла у ворот замка. Барсик выполз попрощаться и чуть не сжег мне новую сумку, приняв ее за случайную козу. Драконы вообще плохо различают предметы в утреннем свете. Или им просто всё равно. С Барсиком никогда нельзя было понять наверняка.

‒ Умница, дочка, ‒ папа обнял меня. От него пахло серой и ладаном ‒ любимый одеколон «Аромат Бездны». Гаргульи, кстати, его ненавидят, но кто их спрашивает. ‒ Помни: главное ‒ не высовывайся. Ты серая мышка. Ты незаметная.

‒ Я поняла, пап.

‒ Если что ‒ кричи. Я пришлю подмогу. У меня там в ближайшем лесу запасной склад скелетов закопан. Расконсервируем ‒ и в бой.

‒ Спасибо, пап. Очень обнадёживает.

‒ И вот еще, ‒ он сунул мне в руку маленький черный камешек. ‒ Камень связи. Если будет совсем плохо ‒ жми. Я услышу. Даже если буду на совете зла.

‒ А если вы будете обсуждать бюджет?

‒ Тем более. Я всегда беру его с собой, когда речь о налогах. Там такие скучные вещи, что я готов слушать о чём угодно, лишь бы не про процентные ставки.

Я спрятала камешек в карман. Он был тёплым. Живым. Как будто папа был рядом, даже когда его не было.

‒ Пап, а ты уверен, что я справлюсь?

Он посмотрел на меня своими алыми глазами. В них плескалась тревога, любовь и немного безумия. И ещё что-то. То самое, что я не могла определить. И только сейчас поняла ‒ это была гордость. И страх. Странная смесь для Властелина Теней.

‒ Ты ‒ моя дочь. Ты справишься с чем угодно. Даже с этой... светлой академией. И ещё, Лира... ‒ он вдруг шагнул ближе и обнял меня крепче, чем обычно. ‒ Там будет трудно. Там будут смотреть косо. Там, возможно, придётся выбирать.

‒ Выбирать что?

‒ Между тем, кем ты была, и тем, кем ты хочешь стать. Между моими планами и твоей жизнью.

Я хотела спросить, что это значит, но он уже отстранился, снова надевая маску грозного Властелина.

‒ Лети уже. Барсик скоро проснётся и снова захочет есть. А если он не поест вовремя, он начинает жевать мебель. А у нас, как ты знаешь, бюджет на этот квартал...

‒ Пап, ты меня пугаешь.

‒ Это хорошо, ‒ усмехнулся он. ‒ Значит, будешь осторожна.

Я вздохнула, оседлала дурацкую метлу (она пахла курицей, это отвлекало) и оттолкнулась от земли.

Замок Тьмы остался позади. Барсик лениво махнул хвостом на прощание, едва не задев башню. Папа стоял на стене и махал платком. Черным, конечно. Каким же ещё?

Я летела навстречу приключениям, пирожкам и полному непониманию того, как живут нормальные люди. И с одним чётким заданием: узнать их слабые места, чтобы защитить свой дом.

Но где-то глубоко внутри, под слоями папиных инструкций и моей собственной бравады, зарождался вопрос, который я пока боялась задать даже себе:

А что, если я не захочу возвращаться?

Я отогнала эту мысль. Она была слишком светлой для дочери Властелина Теней.

***

Академия Светлой Магии имени Святого Альбуса оказалась огромной. Она блестела. Она просто невыносимо блестела на солнце. Белый мрамор, золотые купола, хрустальные окна. Я чуть не ослепла, когда подлетала, и чуть не свалилась с метлы, потому что жмурилась от боли.

‒ Ой, глазам больно, ‒ прошептала я, щурясь. ‒ Как они тут живут? Это же пытка! Где обещанный туман? Где сера? Где нормальная, уютная тьма?

У ворот стояла толпа студентов. Все чистенькие, умытые, в одинаковых синих мантиях. Девушки кокетливо поправляли прически, парни кидались друг в друга заклинаниями (слабыми, едва заметными ‒ явно учебная трепотня). Никто не дрался за еду. Никто не пытался никого проклясть. Никто даже не матерился как следует. Тоска.

Я приземлилась (метла ткнулась в землю и чуть не отправила меня в полет через голову), поправила свою дурацкую серую юбку и огляделась.

Ни одного скелета. Ни одного призрака. Только голуби. Обычные, серые, наглые голуби, которые смотрели на меня с таким видом, будто я здесь лишняя. Голуби. В тёмных землях голубей едят. Здесь они, кажется, правят бал.

‒ Тоска, ‒ констатировала я.

В этот момент толпа зашевелилась. Девушки завизжали. Парни подобрались.

‒ Это он! ‒ пронеслось по толпе. ‒ Смотрите, это Киан!

Я привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть, кого это так встречают. Может, какое-нибудь чудовище? Гидра? Дракон? Барсик, который решил меня проведать?

Сквозь толпу, как нож сквозь масло, шел ОН.

Высокий. Золотоволосый. В идеально сидящей форме. С надменным выражением лица. За ним вился шлейф из вздохов и обмороков. Шлейф был почти осязаемым ‒ я даже потрогала воздух рядом, проверяя, не магия ли это. Нет. Просто массовое помешательство.

Я присмотрелась внимательнее. Оценила стойку, походку, расслабленные, но готовые к бою плечи. Идеальная осанка. Взгляд, который смотрит сквозь толпу, но при этом всё замечает. Руки свободно опущены, но пальцы чуть согнуты ‒ привычка держать меч.

Это был боец. Настоящий. Или очень хороший актёр.

‒ Хм, ‒ сказала я вслух. ‒ Интересно, это его папа в прошлом году пытался наш замок штурмовать? Или это был тот, рыжий?

Глава 3. Серая мышь в белом замке (или как я чуть не спалила общежитие)

Общежитие оказалось розовым.

Я моргнула. Потом еще раз.

Розовым. Здание, где должны жить будущие герои и спасители мира, было выкрашено в цвет вареной гаргульи (простите, вареной креветки). По стенам вились плющ и какие-то цветочки. У входа стояла скамейка, на которой две девушки вязали.

Вязали!

Я остановилась как вкопанная, пытаясь переварить увиденное. Вязание. В мире, где есть магия, которая может создать любую вещь за секунду, они сидят и вяжут. Спицами. Как в прошлом веке. Как в позапрошлом. Как будто у них нет ни капли уважения к собственному времени.

‒ Мамочки, ‒ прошептала я. ‒ Папа, за что?

Внутри было еще хуже. Коридоры пахли ванилью и стиральным порошком. На стенах висели картины с единорогами. Единороги, надо сказать, были нарисованы отвратительно ‒ такого приторно-розового цвета в природе не существует, даже у самых больных кораллов. У них были неестественно длинные ресницы, глупые улыбки и, кажется, бантики на хвостах. Бантики. На единорогах.

Я чувствовала, как во мне умирает что-то важное. Что-то тёмное и гордое.

Я нашла свою комнату ‒ 313, «Башня Светлой Надежды» (боже, кто придумывает эти названия? У нас в замке башни назывались просто: Северная, Южная, Та, в которой живёт призрак дедушки, и Та, в которую лучше не заходить после заката. Честно и информативно). Постучалась. Дверь распахнулась с такой энергией, будто за ней стояла катапульта.

‒ Привет! Ты наша новая соседка? Заходи! Мы тебя заждались!

Меня сграбастали в охапку и втащили внутрь.

В комнате было три кровати. Две уже были обжиты: одна завалена книгами и конспектами, вторая ‒ тряпками и баночками. Третья, пустая, видимо, ждала меня. На подоконнике стояли цветы в горшках ‒ живые, настоящие, с зелёными листьями и, кажется, полным отсутствием чувства собственного достоинства. В углу висела картина с пейзажем: лес, речка, солнце. Всё это великолепие было таким ярким, что у меня заболели глаза.

Меня рассматривали две девушки.

Первая ‒ та, что меня схватила ‒ была невысокой, круглолицей, с россыпью веснушек и невероятно живыми глазами. Одета в мятое платье, волосы торчат в разные стороны, на шее болтается амулет, явно перегруженный защитными чарами (я насчитала штук десять, некоторые были навешаны вкривь и вкось, явно без всякого понимания того, как они работают). Она вся светилась, будто внутри у неё горела маленькая, но очень мощная лампочка.

‒ Я Мира! ‒ выпалила она. ‒ Мирабелла Сладди. Можно просто Мира. Учусь на бытовую магию, но на самом деле мечтаю стать боевым магом, только папа говорит, что девушкам не место на поле боя, но я все равно тайком хожу на тренировки! А это ‒ Эмма.

Я мысленно сделала пометку: Мира ‒ главный источник информации. Такие болтуны знают всё про всех и обычно не умеют держать язык за зубами. Идеальный объект для разведки. С другой стороны, такие же первыми сдают тебя, если что-то пойдёт не так. Двойственный актив.

Вторая девушка поднялась с кровати плавно, как струйка дыма (очень медленная и ленивая струйка). Высокая, темноволосая, с идеальным макияжем и взглядом, который говорил: «Я выше этого, но раз уж мы здесь...» Её форма сидела безупречно, волосы лежали волосок к волоску, ногти были идеально накрашены. В её руках была какая-то баночка с кремом, и она наносила его на руки с такой грацией, будто совершала священный ритуал.

‒ Эммалин Вирт, ‒ произнесла она таким тоном, будто представлялась королеве. ‒ Факультет иллюзий и светской магии. Моя семья владеет тремя ювелирными лавками в столице.

‒ Ого, ‒ сказала я.

‒ Да, ‒ Эмма даже не улыбнулась. ‒ Поэтому, если ты украдёшь мои серьги, я узнаю. Они единственные в своём роде.

Я посмотрела на её серьги. Маленькие сапфиры в платине. Красивые. Дорогие. И, судя по лёгкому магическому свечению, зачарованные на отслеживание.

‒ Я не ворую, ‒ сказала я. ‒ Честно.

‒ Хорошо. ‒ Она снова взялась за крем. ‒ Тогда мы поладим.

Мира тем временем уже крутилась вокруг меня, пытаясь заглянуть в сумку.

‒ А ты? ‒ спросила она, подпрыгивая на месте. ‒ Ты кто? Откуда? У тебя такая бледная кожа! Ты больна? Ты вампир? Ой, а можно я потрогаю твои волосы? Они такие черные, прям как смоль! Это магия или краска? А ты умеешь превращаться в летучую мышь? А кровь пьёшь? А...

‒ Мира, отстань от человека, ‒ лениво протянула Эмма, но по её глазам было видно, что ей тоже интересно.

Я сделала глубокий вдох. Легенда. Папины уроки. Я серая мышь. Я незаметная. Я собираю информацию, а не делюсь ею.

‒ Я Лира. Лира Тень, ‒ сказала я, стараясь говорить ровно и не слишком дружелюбно. ‒ Из провинции. Дальняя. Очень дальней. Там, где... э-э-э... туман. И сера. То есть серый туман. Да. Сирота. Тетя была темной колдуньей, поэтому я немного... мрачновата.

‒ Темная колдунья?! ‒ глаза Миры стали размером с блюдце. Она даже подпрыгнула на месте от восторга. ‒ Круто! А она научила тебя чему-нибудь? Проклятьям? Сглазам? Превращению людей в жаб? А можно научишь меня? Я всегда хотела уметь превращать людей в жаб! Особенно одного типа с боевого факультета...

‒ Мира, ‒ одернула её Эмма. ‒ Неприлично расспрашивать человека о темных родственниках. Вдруг она стесняется?

Я не стеснялась. Я просто пыталась вспомнить, какое проклятие папа велел не использовать, чтобы не спалиться. Кажется, все. А особенно то, которое превращает людей в жаб. Барсик его очень любил ‒ жабы были его любимым лакомством, но после того случая с королевским гонцом папа запретил. Навсегда.

‒ Она умерла, ‒ сказала я, чтобы закрыть тему. ‒ Тетя. Давно. От старости. Или от того, что слишком много проклинала соседей. Я точно не помню.

‒ Ой, бедняжка, ‒ Мира тут же переключилась на сочувствие и всучила мне подушку. ‒ Держи. Это моя запасная. Она мягкая. А это твоя тумбочка. А это шкаф. А это вид из окна ‒ смотри, видно полигон! Там такие мальчики тренируются, просто закачаешься!

Я подошла к окну. Вид был ужасен. Солнце, зелёная травка, и правда какие-то парни машут мечами на поле. Ни одного кладбища. Ни одного грозового облака. Ни одного намёка на нормальный, уютный мрак. Сплошное разочарование.

Глава 4.

‒ Красиво, ‒ соврала я, отворачиваясь от окна. ‒ Очень красиво.

‒ Ага, ‒ мечтательно протянула Мира, пристраиваясь рядом. ‒ А ты видела Киана? Он там сегодня тренировался. Говорят, он лучший за последние сто лет. Его отец ‒ великий герой, дед ‒ великий герой, прадед ‒ тоже. Они все великие герои, представляешь? А он самый великий из всех. И самый красивый. И самый талантливый. И...

‒ Видела у ворот, ‒ буркнула я. ‒ Самовлюблённый павлин.

‒ Лира! ‒ возмутилась Мира. ‒ Он гений!

‒ Гении тоже бывают павлинами. У нас в провинции был один гений. Он изобрёл вечный двигатель. А потом выяснилось, что двигатель работает на душах умерших родственников. Павлином себя вёл. До самого суда.

Мира открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов.

Эмма, которая красила ногти (идеально, ровно, с видом человека, которому платят за каждый мазок), хмыкнула:

‒ Она права. Вайтшилд ‒ продукт своей семьи. Его с детства растили как идеальное оружие. Такие не умеют быть простыми. Они даже не знают, что это такое ‒ быть простым.

‒ Оружие? ‒ переспросила я, насторожившись.

‒ Ну да, ‒ Эмма пожала плечами, даже не поднимая головы. ‒ Его семья ‒ герои в пятом поколении. Долг, честь, уничтожение зла. С детства ему вдалбливали, что он должен быть лучшим. Что он не имеет права на слабость. Что любое проявление чувств ‒ это позор. Киану не оставили выбора. Он должен быть идеальным. Или никаким.

Я задумалась. Оружие. Которое не выбирает. Которое затачивают, полируют, натачивают, но никогда не спрашивают, хочет ли оно быть мечом.

Это было... слишком знакомо.

Я ведь тоже была оружием папы. Разведчицей. Серой мышью с заданием. Меня тоже тренировали с детства, вбивая навыки выживания в мышцы, в кости, в рефлексы. Разница была только в том, что папа хотя бы иногда спрашивал, хочу ли я этого. Или делал вид, что спрашивает. Или просто говорил так, чтобы мне казалось, что у меня есть выбор.

А у Киана, кажется, выбора не было никогда.

‒ Грустно, ‒ сказала я тихо.

‒ Что? ‒ не поняла Мира.

‒ Быть оружием. Не иметь выбора.

Они посмотрели на меня странно. Мира ‒ с недоумением, Эмма ‒ с любопытством. Я поняла, что ляпнула лишнее, и быстро добавила:

‒ Ладно, давайте вещи разберем. А то моя сумка уже начала подозрительно шевелиться. Кажется, я забыла там пирожок.

***

Первые дни в академии были похожи на погружение в другой мир. Что, в общем-то, так и было.

Я узнала много нового.

Например, что здесь не принято здороваться с призраками. Когда я в первый день махнула рукой старому привидению, которое грустно висело под потолком в столовой, Мира чуть не подавилась булкой.

‒ Ты чего? ‒ зашипела она, хватая меня за руку. ‒ Это же профессор Гниллиус! Он умер сто лет назад и теперь пугает студентов! С ним никто не разговаривает!

‒ Так я и поздоровалась, ‒ не поняла я. ‒ Чтобы не обиделся.

‒ Он призрак! Ему все равно!

Я посмотрела на призрака. Профессор Гниллиус грустно покачал головой и растаял в воздухе, оставив после себя лёгкое дуновение холода. Кажется, он был согласен со мной. Призракам не все равно. Они тоже хотят вежливости. Им и так несладко ‒ вечность болтаться между мирами, пугать студентов, которые даже не смотрят в твою сторону. Самое меньшее, что можно сделать ‒ поздороваться.

Я мысленно сделала пометку: местные не ценят мертвых. Это может пригодиться.

Еще я узнала, что в душевых комнатах есть горячая вода. Прямо из стены. Просто так. Без вызова огненного элементаля, без риска сжечь замок, без необходимости договариваться с саламандрами, которые вечно требуют повышенную зарплату. Я простояла под душем час, пока Мира не начала ломиться в дверь с криками «Ты утонула?!».

‒ Я никогда не видела столько горячей воды, ‒ сказала я, выходя и отжимая волосы. ‒ У нас в провинции вода греется только раз в неделю. По праздникам. Если элементаль в хорошем настроении.

Мира посмотрела на меня с жалостью и ужасом одновременно.

‒ Бедная, ‒ сказала она. ‒ Тебе, наверное, тяжело здесь.

‒ Тяжело, ‒ честно призналась я. ‒ Слишком светло.

В столовой кормили три раза в день. Три! Раза! Дома мы ели, когда удавалось поймать добычу или когда папа вспоминал, что у него есть дочь, и посылал скелетов с подносом. Скелеты, надо сказать, были ужасными поварами. Они всё время сыпали пеплом в суп и забывали солить. Но они старались. И не жаловались на зарплату.

А тут ‒ пожалуйста. Завтрак, обед, ужин. И пирожки с мясом. Настоящим. Без говорящих глаз. Без попыток убежать. Без историй о том, как эту корову звали и была ли у неё семья.

Я быстро поняла, что мое главное испытание ‒ это не скрыть магию, а скрыть свое отношение к местной еде. Когда в первый день я съела пять порций картошки и три пирожка, Мира спросила с искренним беспокойством:

‒ Тебя дома не кормили?

‒ Кормили, ‒ ответила я с набитым ртом. ‒ Но там еда обычно сначала пыталась убежать. А потом ‒ дать сдачи. Однажды пирог с мясом чуть не отбил мне всё желание есть выпечку. Барсик потом три дня его переваривал.

Мира решила, что это шутка. Я не шутила.

***

Что касается учебы, то тут было... скучно.

Предмет «Основы светлой магии» вела старая грымза в очках, которая требовала, чтобы мы «чувствовали свет в себе». Я пыталась. Честно. Закрывала глаза, тянулась внутрь себя... и натыкалась на огромную, теплую, уютную тьму, которая мурлыкала там как довольный кот. Моя тьма. Родная. Которая была со мной с рождения. Которая пахла серой и ладаном. Которая была не злой, не разрушительной ‒ просто... другой.

Света во мне не было. Вообще. Я была ходячей кляксой в мире пастельных тонов.

‒ Мисс Тень! ‒ окликнула меня профессор на третьем занятии. ‒ У вас опять ничего не вышло?

‒ Простите, профессор, ‒ я виновато смотрела на дохлый огонек, который мне удалось выдавить из пальца. Он был серым и каким-то болезненным. ‒ Я стараюсь.

Глава 5.

Предмет «Идентификация темных сущностей» был отдельным видом пытки.

Преподаватель, молодой еще мужик с залысинами, вещал с кафедры с такой уверенностью, будто лично знаком со всеми тёмными магами королевства:

‒ Темные маги всегда носят черное. Они избегают солнечного света. У них бледная кожа и красные глаза. Они питаются страхом и сырым мясом. Не смеются, не шутят, не испытывают привязанности. Они ‒ воплощение зла, и задача каждого светлого мага ‒ уничтожать их при первой же возможности.

Я сидела на галерке и загибала пальцы.

Черное ‒ ношу. Солнце ‒ бесят глаза, но я терплю. Кожа бледная ‒ ну да, папа такой, я в него пошла. Глаза у папы красные, у меня ‒ просто темные, почти черные. Питаемся мы вообще нормально, папа любит жареное мясо с кровью, но страхами не закусываем. Привязанности? А Барсик? А я? А папа, который до сих пор хранит мамину вуаль в спальне и раз в год, в день её смерти, сидит у окна и смотрит на закат? Это не привязанность?

Не смеются, не шутят? Папа каждое утро шутит над гаргульями. Они не смеются, это правда. Но не потому, что не умеют, а потому, что у них чувство юмора специфическое.

К концу лекции я поняла две вещи. Первое: местные профессора ничего не знают о темных магах. Второе: если они правы, то я ‒ ходячее исключение, которое любит папу, дракона и пирожки с мясом. И которое, кажется, начинает привыкать к светлому миру. Что, наверное, тоже исключение.

Мира рядом со мной старательно записывала в тетрадку: «Темные = зло. Не общаться. При встрече ‒ бить».

‒ Ты чего пишешь? ‒ шепотом спросила я, заглядывая в её конспект.

‒ Конспект, ‒ удивилась она. ‒ А ты разве нет?

‒ А... ну да. Конспект.

Я открыла тетрадь и написала: «Местные идиоты. Не верят, что у темных могут быть семьи. Жаль их. Особенно профессора ‒ он так уверен в своей правоте, что даже не проверяет факты».

Мира заглянула в мою тетрадь.

‒ У тебя странные конспекты, ‒ сказала она.

‒ У меня странное мышление, ‒ ответила я.

***

К концу первой недели я начала привыкать.

Эмма оказалась не такой уж холодной. Просто она любила драматизировать. Как-то вечером, когда мы красили ногти (я отказалась, мои ногти и так были идеально черными от природы, но пришлось сделать вид, что я пользуюсь их лаком ‒ розовым, боже, какое унижение), она призналась:

‒ Меня выдают замуж.

‒ Чего? ‒ я чуть не пролила розовую дрянь на кровать. И даже не потому, что это была розовая дрянь, а потому, что новость была неожиданной.

‒ Через год. За сына графа. Я его видела один раз. У него борода и он старше моего отца. И пахнет от него так, будто он уже умер, но забыл об этом.

‒ И ты не хочешь?

‒ Хотеть не важно, ‒ отрезала Эмма, но в глазах у нее мелькнуло что-то живое. Что-то, что не вязалось с образом идеальной аристократки. ‒ Важно сохранить капиталы семьи. Папа сказал, что, если я откажусь, он лишит меня наследства. И поддержки. И всего, что у меня есть. Я стану никем. Просто девушкой без денег и имени.

Я задумалась. У нас в Тьме с браками было проще. Хочешь жениться ‒ укради невесту. Не хочешь жениться ‒ тоже укради, но потом отпусти. Главное, чтобы дракон не съел по ошибке. И чтобы родственники невесты не обиделись. Но даже если обидятся ‒ всегда можно договориться. Выкупом, например. Или проклятием. Или просто поговорить по-хорошему.

А здесь? Здесь всё было сложнее. Здесь деньги решали всё. И статус. И имя. И то, что ты ‒ не просто человек, а винтик в большой семейной машине.

‒ А если сбежать? ‒ предложила я.

Эмма посмотрела на меня как на сумасшедшую.

‒ Куда? В леса? К разбойникам? Или к твоей тёте-колдунье? Она же умерла.

Я пожала плечами. Лично я знала штук пять порталов в нейтральные земли, где никого не волнуют чужие браки. И ещё три ‒ в тёмные земли, где вообще никто никого не спрашивает, потому что все слишком заняты выживанием. Но говорить об этом пока было рано. И опасно.

Мира, которая все это время красила ресницы (она ухитрялась делать это, не переставая болтать), вдруг сказала:

‒ А давай мы его дискредитируем!

‒ Кого? ‒ не поняла Эмма.

‒ Графа. Ну там... подстроим что-нибудь. Чтобы он опозорился при дворе. Тогда твой папа сам откажется от свадьбы. Он же не захочет породниться с позором.

‒ Мира, ты гений, ‒ медленно произнесла я.

‒ Правда? ‒ она просияла. ‒ А что подстроить?

‒ Ну... ‒ я задумалась. Опыт папиных интриг подсказывал несколько вариантов. Например, тот случай с соседним властелином, который хотел выдать дочь за нашего союзника. Папа тогда... впрочем, не важно. ‒ Можно сделать так, чтобы он явился на аудиенцию к королю в нижнем белье. Или подложить ему в карман запрещенный артефакт. Или написать анонимное письмо о его тёмных делишках. Или...

Девушки смотрели на меня с ужасом и восхищением.

‒ Лира, ‒ сказала Эмма. ‒ Ты точно из провинции?

‒ Ага, ‒ кивнула я, стараясь не покраснеть. ‒ Там скучно. Книжек много читаю. Про интриги. И про дворцовые перевороты. И про то, как опозорить нежелательного жениха.

Поверили. Какие же они все-таки доверчивые. Или просто хотят верить. Или им так удобнее.

Мы начали строить план. Мира предлагала абсурдные варианты, Эмма их отметала, я выдавала идеи, которые помнила из папиных рассказов, тщательно маскируя их под «прочитала в книжке». К концу вечера у нас был черновик. Глупый, наивный, вряд ли рабочий. Но Эмма впервые за всю неделю улыбнулась по-настоящему.

‒ Спасибо, ‒ сказала она. ‒ Даже если не получится... спасибо, что пытаетесь.

‒ Получится, ‒ сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. ‒ У нас всё получится.