Право молчать

1995 год. Новосибирск

Право молчать — 51-я статья Конституции РФ , которая позволяет гражданам не давать свидетельские показания против самих себя.

Мне одиннадцать. Мы живем в двухкомнатной хрущевке с зеленым линолеумом, который мама натирает до блеска мастикой. Пахнет мастикой и кислыми щами.

Мама на кухне плачет, она разговаривает с тетей Валей и думает, я не слышу. Я сижу в своей комнате, делаю вид, что читаю «Трех мушкетеров». На самом деле слушаю и всё слышу. Стены такие… Отец ушел полгода назад. К тете Зое с третьего этажа. Мама тогда сказала: «Шалава». Я не знала, что значит это слово, но запомнила, как оно прозвучало — как плевок. Тетя Валя курит в форточку, дым тянется ко мне в комнату.

— Я ему, дура, всё отдала, — мама сморкается в бумажную салфетку, та раскисает сразу. — Восемнадцать лет. А она молодая, накрашенная, юбка вон какая. Им лишь бы попроще, понимаешь? Чтоб без мозгов, зато с сиськами.

— Ой, Галь, да все они козлы, — тетя Валя стряхивает пепел прямо в раковину, там шипит. — Баба должна быть загадкой, поняла? А если ты как открытая книга, кому ты нужна? Им интересно, что сложно достается. А наша сестра — дура, разбрасывается по сторонам, а потом — слезы.

Загадка… Не разбрасываться. Доставаться сложно. Я запоминаю. Зарубки делаю в голове. Тогда мне казалось, что они выдают мне карту сокровищ. Через десять лет я сделаю ровно наоборот. И только сейчас понимаю: карта была фальшивкой.

2002 год. Москва. Электричка «Москва–Перово»

В тамбуре воняет туалетом, а сырость пробирает до костей. Я стою и курю, хотя курить здесь нельзя. Мне восемнадцать. Куртка китайская, пухлая, как скафандр, под ней — майка с блестками. Волосы выпрямлены утюжком, хотя на улице минус пятнадцать. На лбу маленький ожог — промахнулась мимо челки.

Рядом парень. Красивый, в кожанке, пахнет «Кэмелом» и еще чем-то терпким, мужским. Смотрит на меня.

— Ты куда?

— В «Пирамиду».

— О, круто. Диджей Грув сегодня?

— Ага.

— Я тоже туда. Меня Диман зовут.

Я киваю. Диман так Диман.

Он что-то говорит про музыку, про то, как сам пытался сводить на виниле. Я слушаю вполуха. Мне важен не он, а ощущение: меня выбрали.

В клубе тесно, дымно, музыка долбит так, что вибрируют ребра. Мы пьем текилу, потом еще, потом танцуем, потом целуемся в углу, у колонок, и его язык у меня во рту, и мне кажется, что это и есть взрослая жизнь. Настоящая. Не как у мамы, с тетей Валей и линолеумом.

— Поехали ко мне, — шепчет он. Глаза уже мутные, но рука на талии — собственническая, крепкая.

— Поехали.

У него дома — холостяцкая берлога. На стене плакат «2 Unlimited», в раковине гора посуды. Пахнет благовониями, которые должны перебить запах носков. Он быстр, неуклюж и после сразу отворачивается к стене. Я лежу и смотрю в потрескавшийся потолок. Мне не больно, не стыдно, не радостно. Мне ровно.

А утром он провожает меня до метро и покупает в ларьке сосиску в тесте. Мы молчим. Он уже не кажется красивым. У него прыщ на подбородке и уши смешно оттопырены.

— Позвонишь? — спрашиваю я для порядка.

— Ага. — Он уже смотрит поверх моей головы, высматривает кого-то в толпе. Или просто хочет, чтобы я ушла.

Я ухожу. И всю дорогу в электричке прокручиваю это в голове, пытаясь понять: это было хорошо или плохо? Это была любовь или просто так? Ответа я не знаю, но внутри разрастается что-то тяжелое и холодное. Первый камешек.

2003 год. Клуб «Республика Beefeater»

Дым коромыслом. Барная стойка в липком пиве. Катька пьет «Б-52» и закусывает лимоном, морщится, но лезет за добавкой. Ленка уже танцует на подиуме с каким-то парнем в майке «Rammstein». Я стою в толпе, и чьи-то руки ложатся мне на талию. Я обернулась. Высокий, в белой рубашке, улыбается так, будто мы знакомы сто лет.

— Танцуй, — говорит он, перекрывая музыку.

— Я и так танцую.

— Одна?

— А какая разница?

Ему нравится мой ответ. Он смеется. Его зовут Макс.

В четыре утра мы сидим на лавочке у Катькиного дома. Я, Катька, Ленка. Замерзли, зуб на зуб не попадает, но расходиться нельзя — надо обсудить.

— Ну и как он? — спрашиваю я.

— Офигенно, — Катька закуривает, руки трясутся. — Два раза.

— Врешь.

— Ну, почти. Он классный. Зовут Дима. Работает в банке.

— А чего ты трясешься?

— Холодно.