Право на нас

Глава 1

Если бы уровень депрессии можно было измерить строительной рулеткой, моя была бы ростом ровно сто пятьдесят два сантиметра.

Я стояла перед зеркалом в прихожей и пыталась найти в отражении успешную художницу. Получалось плохо. Из зеркала на меня смотрела бледная, как чистый холст, девица с огромными, почти черными глазами, в которых плескалась паника.

— Оль, ты скоро? — голос Вадима из гостиной звучал с теми самыми нотками, от которых у меня обычно сводило желудок. Вроде бы ласково, но так дрессировщик подзывает тигра, который плохо прыгнул через кольцо.

— Иду.

Я поправила черное платье. Оно висело на мне мешком. За последние полгода, благодаря диете «нервный срыв и жизнь с мужем-манипулятором», я скинула еще пару килограммов.

Мама всегда говорила, что я — генетическая шутка.

Мои родители — люди высокие, «породистые». Папа под два метра, мама — статная красавица. А я пошла в бабушку. Полторашечка. Дюймовочка. Карманная версия человека.

Вадим любил шутить, что меня удобно сдавать в багаж, но в последнее время мне почему-то не смешно.

Муж ждал у двери. Владелец сети фитнес-центров должен выглядеть как реклама своего продукта, и Вадим справлялся с этим на отлично. Костюм трещал на бицепсах, лицо лоснилось от самодовольства.

— Ты бледная, как смерть, — вместо комплимента выдал он, окинув меня критическим взглядом. — Помаду поярче не могла найти? Родители твои опять будут шептаться, что я тебя голодом морю.

— Это аристократическая бледность, Вадим. Сейчас так модно.

— Это называется «ты меня позоришь», — он открыл дверь, пропуская меня вперед. — И давай договоримся: сегодня ты улыбаешься. У Елены Петровны и Михаила Сергеевича юбилей, там будут нужные люди. Если будешь сидеть с кислой миной, я пересмотрю условия аренды твоей галереи. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила, проглатывая обиду.

Мы ехали к Скворцовым. Это не был пафосный ресторан или банкетный зал. Они, люди старой закалки и с хорошим достатком, предпочитали отмечать тридцатилетие совместной жизни дома, в кругу «своих».

Дом семьи Скворцовых всегда был для меня вторым домом.

Там я впервые разрисовала фломастерами обои, там разбила коленку, там впервые попробовала вино. И там я дружила с Егором.

Когда мы вошли в просторную гостиную, праздник был уже в разгаре. Здесь было уютно: пахло домашними пирогами, дорогим парфюмом и хвоей (Михаил Сергеевич обожал живые цветы).

— Оленька! — раздался громкий бас.

Мой папа, возвышаясь над гостями как телебашня, уже шел к нам. Рядом с ним мама, идеально уложенная и строгая, смотрела на нас поверх бокала с шампанским.

— Привет, пап, привет, мам, — я потянулась поцеловать их.

Папа сгреб меня в охапку, а потом перевел тяжелый взгляд на Вадима.

— Здравствуй, Вадим. Что-то ты совсем нашу дочь в ежовых рукавицах держишь. Вон, одни глаза остались. В твоих качалках, говорят, протеином кормят, может, отсыплешь жене?

Вадим натянуто улыбнулся.

— Оля следит за фигурой, Сергей Викторович. Искусство требует жертв.

— Искусство требует вдохновения, а не голодовки, — отрезала мама, холодно кивнув зятю.

Мои родители Вадима не любили.

Они никогда этого не говорили прямым текстом, но их «вежливость» была холоднее арктического льда. Вадим это чувствовал и бесился, сжимая мою талию так, что оставались синяки.

— Оля! Девочка моя! — к нам уже спешила хозяйка вечера, Елена Петровна.

Она выглядела чудесно. Счастливая, румяная. Следом шел Михаил Сергеевич. Они буквально вырвали меня из рук мужа. Елена Петровна расцеловала меня в обе щеки, а Михаил Сергеевич подмигнул:

— А я тебе твои любимые эклеры припас. Спрятал на кухне, чтобы гости не растащили.

— Спасибо, дядя Миш, — улыбнулась.

Вадим стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его явно раздражало, что меня тут встречают как принцессу, а его — как неизбежное приложение к ней.

— С годовщиной вас, — вклинился он, протягивая букет. — Долгих лет и процветания.

— Спасибо, Вадим, — кивнула Елена Петровна, но улыбка стала чуть тусклее. — Проходите к столу.

Мы отошли. Вадим тут же наклонился к моему уху:

— Странные они. Всегда удивлялся, с чего такая любовь? Облизывают тебя, как родную дочь. А на меня смотрят как на пустое место.

— Я выросла в этом доме, Вадим, — устало объяснила я. — Пока родители пропадали в командировках, я жила здесь. Мы с Егором росли вместе. Это нормально.

— Ну не знаю, — фыркнул он. — Обычно люди такого уровня держат дистанцию. Кстати, а где этот их хваленый сынок? Московская звезда?

— Он не приедет, — с грустью сказала я. — Тетя Лена говорила, у него сложный процесс, он не может вырваться.

— Ну и отлично. Меньше пафоса.

Ужин начался чинно, но напряжение висело над столом густым туманом, который не могли разогнать даже фирменные утки с яблоками тети Лены.

Вадим выждал ровно десять минут — время, необходимое, чтобы проглотить первый бокал вина для храбрости, — и перешел в наступление. Для него этот вечер был не семейным праздником, а полем боя за ресурсы.

— Михаил Сергеевич, — начал он громче, чем следовало, перебивая тихую беседу мамы с именинницей о сортах гортензий. — Я тут посмотрел аналитику по региону. Рынок фитнес-услуг сейчас на таком подъеме, вы не представляете. Люди хотят быть здоровыми, хотят выглядеть дорого.

Дядя Миша, который в этот момент с наслаждением намазывал масло на свежий хлеб, медленно поднял глаза.

— Люди, Вадим, хотят быть счастливыми. А это не всегда про беговую дорожку.

— Так счастье в эндорфинах! — Вадим самодовольно откинулся на спинку стула, поигрывая ножкой бокала. — Моя сеть сейчас — это золотая жила. Но чтобы выйти на федеральный уровень, нужны вливания. Серьезные инвестиции. Я подготовил для вас презентацию, если позволите, скину завтра на почту. Там окупаемость — бешеная.

За столом повисла неловкая тишина. Мой папа громко звякнул вилкой о тарелку, не скрывая раздражения. Мама поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку. Все знали, что дела у Вадима идут далеко не так радужно, как он поет. Он был позером. Красивая обертка, внутри которой — пустота и кредиты.

Глава 2

Следующий час прошел как в тумане, но в этом тумане хотя бы было весело. Всем, кроме меня и Вадима.

Егор царил за столом.

Он сидел по правую руку от отца, расслабленно откинувшись на спинку стула, и травил байки из своей практики. Казалось, он не прилагал никаких усилий, но все взгляды были прикованы к нему. Он жестикулировал, менял интонации, пародируя судей и капризных клиентов, и гости буквально лежали от смеха.

— ...И вот представьте, — рассказывал он, лениво крутя в длинных пальцах бокал с водой, — делят они имущество. Миллиарды, виллы в Ницце, акции. А споткнулись на коте. Лысый такой сфинкс по кличке Люцифер. Жена кричит: «Это мой душевный компаньон!». Муж орет: «Я за этого уродца пять тысяч евро отдал!». Судья смотрит на них, потом на кота, а кот смотрит на всех как на идиотов. В итоге, — Егор выдержал театральную паузу, — кота присудили мужу, но с правом посещения жены по выходным. Я тогда понял: брак — это единственная война, где выживают только коты.

За столом грянул хохот. Тетя Лена вытирала слезы салфеткой, даже мой строгий отец улыбался.

Вадим, который все это время сидел с каменным лицом, решительно откашлялся.

— Ну, это еще что, — громко произнес он, пытаясь перекричать смех. — У меня в зале был случай. Приходит клиент, весит центнер, и говорит...

Смех начал стихать, но не естественно, а неловко обрываясь. Вадим не умел рассказывать истории. Он умел только хвастаться.

— ...и я ему говорю: «Братан, с таким пузом тебе только в сумо», — Вадим самодовольно хохотнул, оглядывая стол в ожидании оваций.

Повисла тишина.

Егор медленно повернул голову к Вадиму. В его глазах плясали бесенята, но лицо оставалось серьезным.

— Искрометно, — прокомментировал он. — Надеюсь, клиент оценил твой педагогический талант и купил абонемент на год?

— Конечно! — не почувствовав сарказма, кивнул Вадим. — Куда он денется.

Егор лишь хмыкнул и тут же переключился на маму, делая ей комплимент по поводу салата. Вадима снова вычеркнули из эфира, как надоедливую рекламу.

Я видела, как у мужа на скулах заходили желваки. Он ненавидел быть на вторых ролях. Особенно в этом доме.

Прошло еще минут пятнадцать. Егор снова шутил, родители смеялись, а я просто сидела, стараясь быть незаметной тенью. Вдруг Вадим резко отодвинул тарелку и посмотрел на часы.

— Поехали, — бросил он мне, даже не понизив голос. — Хватит.

Я вздрогнула.

— Вадим, еще только девять... Неудобно, десерт еще не подавали.

Он повернулся ко мне всем корпусом. В его глазах я увидела то самое темное, холодное выражение, которое не предвещало ничего хорошего.

— Я сказал: мы уезжаем. У меня завтра ранняя встреча. Вставай.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ. Я знала этот взгляд: если я начну спорить сейчас, дома будет скандал. А сил на скандал у меня не было.

— Хорошо.

Егора за столом уже не было — пару минут назад у него зазвонил телефон, и он, извинившись, вышел. Это даже к лучшему. Не хотелось прощаться с ним под конвоем мужа.

Мы начали прощаться.

— Уже уходите? — расстроилась Елена Петровна. — Оленька, ты даже торт не попробовала!

— Вадиму завтра рано на работу, тетя Лена, — соврала, чувствуя, как горят уши. — Простите нас. Вечер был чудесный.

— Ну, дело молодое, дела, — вздохнул Михаил Сергеевич. — Бывайте. Вадим, ты там не перетрудись.

Вадим процедил сквозь зубы что-то вежливое и, схватив меня под локоть, буквально выволок в прихожую. Мы оделись в гробовом молчании.

Выйдя на крыльцо, я вдохнула прохладный вечерний воздух. После душного напряжения в доме он казался сладким.

— Жди здесь, — буркнул Вадим, натягивая перчатки. — Я машину подгоню. Не хватало еще, чтобы ты каблуками мне коврики пачкала, пока я разворачиваюсь.

Он быстрым шагом направился к воротам, где была припаркована его черная иномарка. Я осталась стоять у крыльца, обхватив себя руками за плечи. Ночь была тихой, только где-то вдалеке лаяла собака.

— Идеальная картина, — раздался насмешливый голос откуда-то из темноты. — Жене приказали «сидеть», и она сидит.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Сбоку от крыльца, в тени разросшегося можжевельника, стоял Егор. Я не заметила его сразу. Он прислонился плечом к кирпичной стене дома, в одной руке тлела сигарета, другая была небрежно засунута в карман брюк.

Огонек сигареты вспыхнул ярче, осветив его лицо. Он смотрел на меня с той же холодной, изучающей ухмылкой, что и при встрече.

— Ты куришь? — глупо спросила я. Раньше он презирал эту привычку.

— Я много чего делаю, чего раньше не делал, Оль, — он выпустил струю дыма в сторону. — Жизнь в столице портит характер и легкие.

Он сделал шаг вперед, выходя из тени. Теперь он был совсем рядом. Высокий, подавляющий.

— А ты, я смотрю, преуспела. Удачно вышла замуж. Муж — бизнесмен, сама — хозяйка галереи. Прямо американская мечта в самарских реалиях.

— Не язви, Егор. Тебе это не идет.

— Да неужели? А мне показалось, что язва тут — это твой супруг. Скажи честно, он тебя на цепи держит или ты добровольно выполняешь команды «к ноге»? «Поехали, хватит». Серьезно? Ты даже не доела.

Мне стало больно.

Не от его слов, а от того, что он видел. Видел мое унижение и смеялся над ним. Но показать ему свою слабость? Сейчас? Ни за что.

— У Вадима плотный график, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Он много работает. Тебе, как успешному адвокату, это должно быть понятно. Мы ценим время друг друга.

Егор рассмеялся. Коротко, зло. Он бросил окурок в урну и шагнул ко мне почти вплотную. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть на него.

— «Ценим время», — передразнил он. — Оля, я адвокат по разводам. Я вижу несчастливые браки за километр. И от твоего «счастья» фонит так, что счетчик Гейгера зашкаливает.

— Тебе-то какое дело? — огрызнулась, отступая на шаг. — Ты уехал пять лет назад. Ты ничего обо мне не знаешь.

Глава 3

Ресторан, в который привел меня Егор, был полным антиподом тех заведений, которые предпочитал Вадим. Мой муж любил пафосный минимализм: стерильно-белые скатерти, микроскопические порции на огромных тарелках и звенящую, чопорную тишину, в которой каждый звук казался преступлением.

Здесь же кипела жизнь.

Пахло жареным мясом, терпким дымком, розмарином и чесноком. В зале стоял густой, уютный гул чужих разговоров, смеха и звона посуды. Для меня, привыкшей за последние месяцы к режиму «ходи на цыпочках и не отсвечивай», эта атмосфера казалась оглушающей.

Я чувствовала себя так, словно меня вытащили из вакуумной камеры и бросили в центр шумного карнавала.

Не успела опомниться, как наш стол скрылся под тарелками. Егор, кажется, решил скупить половину меню: передо мной источали пар брускетты с лососем и творожным сыром, шкварчал стейк такой идеальной прожарки, что от одного его вида у меня свело желудок, исходил ароматом сложный мясной пирог. Себе же я, ведомая въевшейся под корку привычкой, тихо попросила у официанта греческий салат. Строго без заправки. Никакого масла. Никаких лишних калорий.

Егор ел.

Он ел с таким заразительным, первобытным аппетитом, словно не видел еды неделю. Он подцеплял вилкой сочные куски, запивал их темным вином и довольно щурился, глядя на меня. В его движениях была абсолютная, мужская свобода — он брал то, что хотел, и наслаждался этим.

Я же сидела с идеально прямой спиной, втянув живот, и уныло гоняла по краю тарелки одинокую оливку.

В моей голове, словно сломанный калькулятор, крутились цифры. Кусок хлеба — двести калорий. Лосось — жиры. Стейк — тяжесть. Вадим выдрессировал меня безупречно. Еда давно перестала быть для меня удовольствием. Она стала врагом, которого нужно было побеждать на беговой дорожке до седьмого пота, лишь бы не услышать презрительное: «У тебя бока появились, Оля. Распустила ты себя».

— Оля, прекрати издеваться над овощами, они уже мертвы, — проворчал Егор с набитым ртом, заметив мои манипуляции с вилкой. — Возьми брускетту. С лососем. Это полезно, омега-три и все дела. Твоему мозгу нужны жиры.

Я отрицательно покачала головой и сделала крошечный глоток ледяной воды, надеясь, что она заглушит предательское урчание в животе.

— Не хочу, Егор. Я не голодна.

Звон вилки о фарфоровую тарелку заставил меня вздрогнуть. Егор отложил приборы. Он скрестил руки на столе и посмотрел на меня в упор. Из его глаз исчезла расслабленность, сменившись той самой тяжелой, сканирующей серьезностью, от которой мне стало не по себе.

— Не ври мне.

Его голос прозвучал негромко, но так весомо, что я замерла.

— У тебя глаза голодные, Лёль. Ты смотришь на этот хлеб так, словно это святой Грааль. Если ты сейчас же не начнешь нормально есть, я клянусь, буду кормить тебя с ложечки. Прямо здесь. При всех. И поверь, это будет выглядеть очень странно, учитывая, что мы не в ясельной группе. Или еще хуже — запихну в тебя этот кусок пирога силой.

— Егор, не начинай… — я нервно рассмеялась, отодвигая от себя салатник, словно возводя баррикаду. — Ты садист. Мне же потом придется все это отрабатывать.

Он замер. Его брови медленно поползли к переносице.

— В смысле — «отрабатывать»?

Я запнулась. До меня только сейчас дошло, насколько дико это слово звучит для нормального человека. Для меня оно было ежедневной рутиной. «Отработать» ужин. «Отработать» бокал вина. Искупить вину за то, что посмела насладиться пищей.

— Ну, в спортзале. Лишние калории. У меня жесткий режим. Час кардио минимум за одну твою брускетту. Если Вадим заметит, что я…

— Плевать я хотел на то, что заметит твой Вадим, — отрезал Егор.— Зачем, Оля? Зачем ты себя истязаешь за кусок рыбы с хлебом?

— Что значит «зачем»? Чтобы быть в форме. Чтобы фигура была красивой. Сейчас другие стандарты, Егор…

Егор откинулся на спинку стула и издал звук, средний между тяжелым вздохом и рычанием.

— Оль, красивая фигура — это когда женщина выглядит живой, — он сделал неопределенный жест рукой в воздухе, обрисовывая плавный силуэт. — Когда она мягкая, уютная. Когда в ней есть тепло. А ты сейчас похожа на суповой набор, об который порезаться можно. Кожа да кости. Ты не в форме, Оля. Ты истощена. Куда делась та роскошная девчонка с нормальными, здоровыми формами, которую я помню?

Его слова попали в самую незащищенную точку. Внутри всё сжалось от обиды. Я годами изводила себя голодом, стояла на весах каждое утро, выслушивала унизительные комментарии мужа, старалась стать идеальной картинкой для его статуса… И ради чего? Чтобы человек, мнение которого мне всегда было так важно, сказал, что я выгляжу как скелет?

К горлу подкатил ком. Привычная реакция — опустить голову, сглотнуть слезы и согласиться — уже была готова сработать.

Но вдруг, где-то на самом дне моей сломанной души, шевельнулось давно забытое чувство. Искорка. Искра той самой Лёльки, которая когда-то могла спорить с ним до хрипоты. Мне вдруг захотелось защититься не слезами, а нападением. Вывести его из этого режима надзирателя.

Я вскинула подбородок, картинно надула губы и, прижав ладонь к груди, выдала с максимальным возмущением:

— Ах, вот как? То есть, по-твоему, я некрасивая? Значит, ты меня сейчас уродиной назвал? «Суповой набор»? Спасибо, Егор Александрович! Умеешь ты делать комплименты дамам. Наверное, в Москве отбоя нет от поклонниц с таким-то потрясающим подходом!

Егор, который в этот момент как раз сделал глоток вина, поперхнулся. Он громко закашлялся, прикрывая рот салфеткой. А когда поднял на меня глаза, я с восторгом и неким мстительным удовлетворением заметила, что у суровой «московской акулы» густо покраснели кончики ушей.

— Нет, Оль, ты чего… Я не это имел в виду. Блин. Ты красивая. Ты всегда была красивой, в любом весе. Я просто… ну, я про то, что тебе не нужно мучить себя. Тебе не нужно исчезать, чтобы кому-то там соответствовать.

Видеть его таким — большим, сильным, но совершенно обезоруженным моей шуточной обидой — было настолько непривычно, что напряжение, державшее меня в тисках последние месяцы, вдруг лопнуло.

Глава 4

Щелчок замка прозвучал как выстрел, отсекающий прошлое. Но вместо страха этот звук принес с собой странную, оглушающую тишину. Тишину, в которой не нужно было ждать удара или язвительного комментария.

Мы стояли в просторной прихожей элитной съемной квартиры. Егор опустил мою спортивную сумку на пол — единственное, что мы успели собрать впопыхах, пока мои руки тряслись так, что я не могла попасть зубной щеткой в футляр.

— Ну, располагайся, — сказал он, бросая ключи на тумбочку. — Это, конечно, не твоя дизайнерская студия, но жить можно. Две спальни, кухня, вид на Волгу и кофемашина.

Я огляделась. Стены в сдержанных серых тонах, минимум мебели, запах чистоты и чужого, обезличенного комфорта. Это было место для временной остановки, перевалочный пункт. И сейчас оно казалось мне самым безопасным бункером на земле.

В машине я пыталась спорить. Вяло, без огонька, скорее по инерции. Бормотала что-то про гостиницу, про то, что лучше поехать к родителям, чтобы не стеснять его. Я говорила это, но внутри все сжималось от ужаса при мысли, что он может согласиться. Одной в номере отеля мне стало бы страшно. У родителей — стыдно. Мне не хотелось отвечать на вопросы мамы и видеть суровый, осуждающий взгляд отца.

Егор тогда даже не повернул головы. Он просто вел машину, положив одну руку на руль, а второй сжимая мою ледяную ладонь.

«В гостинице тебя найдет любой дурак, — отрезал он, глядя на дорогу. — А у родителей тебя достанут вопросами раньше, чем ты успеешь выпить чаю. Ты едешь ко мне. Это не обсуждается, Лёль. Мне так спокойнее».

И вот я здесь.

Я посмотрела на него. Егор снимал пальто, оставшись в той же рубашке, рукава которой теперь были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. Он выглядел усталым, но собранным. Как генерал, который только что выиграл первую битву, но знает, что война еще впереди.

— Твоя комната — та, что справа, — он кивнул на светлую дверь. — Там есть чистое белье, полотенца. Ванная напротив. Иди, прими душ, смой с себя этот день. А я пока закажу нам ужин. На одной брускетте далеко не уедешь.

Я кивнула, но с места не сдвинулась.

Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, разливалось тепло. Оно вытесняло холодный липкий страх, в котором я жила последние полгода.

Я вдруг поняла, почему не стала всерьез сопротивляться и настаивать на гостинице. Дело было не в его настойчивости. Дело было во мне.

Я доверяла ему.

Это было забытое, почти детское чувство абсолютной защищенности. Как тогда, в десять лет, когда мы полезли на заброшенную стройку, и я испугалась высоты, застряв на третьем этаже. Егор тогда не смеялся, не звал взрослых. Он просто протянул руку и сказал: «Держись за меня, не отпущу». И я знала — не отпустит. Даже если сам упадет, меня удержит.

Сейчас я чувствовала то же самое.

Вадим приучил меня к тому, что доверие — это слабость, которой обязательно воспользуются. Он перекроил мой мир, сделав его минным полем. Но Егор... Егор был из другой вселенной. Из того времени, когда я была целой.

Я смотрела на его широкую спину, пока он возился с телефоном, выбирая доставку, и меня накрыло озарением.

Возможно, я подсознательно ждала именно этого. Не просто помощи юриста, не совета подруги, не вмешательства родителей. Я ждала его.

Все эти месяцы, задыхаясь в «золотой клетке», рисуя свои страшные картины, я, сама того не ведая, звала его. Потому что никто другой не смог бы меня спасти. У родителей не хватило бы гибкости понять, у подруг — силы защитить. А у любого другого мужчины не было бы права врываться в мою жизнь так бесцеремонно и властно.

Только он мог взять меня за руку и вытащить из болота, не спрашивая разрешения, потому что знал меня настоящую. Знал ту Лёльку, которая пряталась глубоко внутри забитой жены бизнесмена.

— Эй, ты чего зависла? — Егор обернулся, заметив, что я все еще стою посреди коридора. — Ванная, помнишь? Горячая вода, пена, релакс.

Он подошел ко мне, вглядываясь в лицо. В его глазах больше не было льда, только беспокойство и та самая, пронзительная забота.

— Спасибо.

— За что? За то, что похитил тебя средь бела дня?

— За то, что решил за меня. У меня бы сейчас сил не хватило... решить хоть что-то.

Егор вздохнул и, протянув руку, легонько коснулся пальцами моей щеки. Жест был таким невинным и в то же время интимным, что у меня перехватило дыхание.

— Для этого и нужны друзья, Оль. Чтобы подставить плечо, когда ноги не держат. А теперь марш в душ. Если выйдешь через полчаса и не будешь пахнуть лавандой и спокойствием, я буду ругаться.

Я улыбнулась — впервые за день не вымученно, а искренне.

— У тебя нет геля с лавандой.

— Уверена?

***

— Да иди ты, Егор… — начала я, бросая в него карты.

Разноцветный веер из дам и валетов разлетелся по ламинату, одна карта даже угодила ему за шиворот. Егор лишь рассмеялся — громко, раскатисто, откидывая голову назад. Он перехватил мою руку, занесенную для следующего броска, на этот раз уже пустой пачкой из-под фисташек.

— Эй, полегче! — фыркнул он, но хватку на моем запястье не ослабил. — Проигрывать нужно с достоинством, Лёля. Это называется «стратегия». Ты ходишь с козырей, когда надо беречь их до конца.

— Это называется «шулерство»! — возмутилась, пытаясь высвободить руку, но больше для вида. — Ты считаешь карты. Это нечестно по отношению к гуманитариям.

— Я не считаю, я запоминаю. Это профессиональная деформация, — он все-таки отпустил мою руку и потянулся к бутылке с пивом, стоящей на полу.

Мы сидели прямо на ковре в гостиной. На журнальном столике громоздились пустые коробки из-под пиццы (да, он заказал три разных, потому что «ты должна попробовать с грушей и горгонзолой, это отвал башки»), а рядом стояли запотевшие бутылки темного крафтового.

Если бы Вадим увидел меня сейчас — сидящую на полу, с поджатыми ногами, в растянутой футболке Егора (свое платье я с наслаждением скомкала и запихала в сумку), с растрепанными волосами и жирными от пиццы пальцами, — его бы хватил удар.

Глава 5

Субботнее утро в галерее всегда отличалось особой, звенящей тишиной. Город еще только просыпался, посетителей не было, и я могла насладиться своим любимым одиночеством. Настоящим, а не тем, от которого хочется выть на луну в пустой квартире с холодным мужем.

Я стояла у мольберта, смешивая охру с белилами, и ловила себя на странном ощущении. Руки не дрожали. Внутри не было привычного комка нервов, который я носила в себе последние месяцы как второй желудок.

На губах сама собой появилась улыбка. Я вспомнила, как началось это утро.

Память услужливо подкинула картинку двухчасовой давности.

Я проснулась рано, по старой привычке — в шесть утра. Организм, надрессированный жить по графику Вадима, проигнорировал мягкую подушку и уют чужой квартиры.

В коридоре пахло кофе и чем-то сливочно-вкусным. Я вышла из комнаты, зевая и ероша волосы, и поплелась на запах, как зомби в поисках мозгов.

На кухне хозяйничал Егор.

Он стоял ко мне спиной, у плиты, и ловко подкидывал что-то на сковородке. Рубашки на нем не было.

Я замерла в дверном проеме, моргнув пару раз, чтобы убедиться, что зрение меня не подводит. Нет, не подводило.

Передо мной был оживший пример того, что время и хорошая генетика творят чудеса. Я помнила Егора тощим, жилистым парнем, у которого ребра можно было пересчитать через футболку. Сейчас передо мной стоял атлет. Широкая спина с рельефными мышцами, которые перекатывались под загорелой кожей при каждом движении руки, мощные плечи, четкая линия позвоночника.

На нем были одни серые спортивные штаны, которые держались на бедрах исключительно на честном слове и силе гравитации, опасно сползая вниз и открывая вид на косые мышцы пресса.

Я смотрела на него не как женщина, изголодавшаяся по мужскому телу, а скорее как искусствовед, внезапно обнаруживший, что привычная гипсовая статуя в запасниках музея вдруг превратилась в мраморного Давида работы Микеланджело.

«Ничего себе, — пронеслось в голове с чисто дружеским восхищением. — А Скворцов-то вырос. И когда только успел так раскачаться на своих юридических харчах?»

Это было эстетически красиво. И, надо признать, чертовски сексуально. Но эта сексуальность не вызывала желания броситься на него, скорее — уважительное удивление. Мой друг детства стал взрослым, сильным мужчиной. Осознавать это было странно и приятно одновременно.

Он потянулся за солью, и мышцы на спине напряглись еще сильнее.

— Слушай, — подала я голос, опираясь плечом о косяк, — я, конечно, все понимаю, Москва, стресс, но ты уверен, что тебя в зал пускают? С такой спиной ты им все тренажеры сломаешь. Или ты по ночам тайно подрабатываешь грузчиком?

Егор дернулся так, будто я в него выстрелила. Лопатка со звоном ударилась о край сковородки, он резко развернулся, едва не смахнув локтем банку с кофе.

— Блин, Лёль! — выдохнул он, прижимая руку к груди. — Заикой оставишь! Нельзя же так подкрадываться!

Я хихикнула, проходя в кухню и усаживаясь на высокий барный стул.

— Извини. Я не специально. Просто засмотрелась на твою... кулинарную магию.

— Я думал, ты проспишь до обеда, — хмыкнул он, возвращаясь к плите и ловко переворачивая омлет. — После вчерашнего стресса и количества выпитого твой организм должен был объявить забастовку и потребовать перезагрузку.

— У меня режим, — пожала плечами, устраиваясь удобнее на высоком стуле и жадно вдыхая аромат кофе. — Годы тренировок с Вадимом. Внутренний будильник сломан, звонит ровно в шесть, даже если спать я легла в три.

Егор обернулся, на секунду перестав греметь посудой.

— И что ты собираешься делать в такую рань?

— Поеду в галерею. Поработаю.

— В субботу? — его брови поползли на лоб, делая его лицо комично удивленным. — Оль, сегодня выходной. Нормальные люди в субботу утром едят блины и смотрят сериалы в пижамах.

— Ага, — кивнула. — А я ненормальная. Мне нужно... занять руки. И голову. Иначе я начну думать, анализировать, бояться... Мне нужно к мольберту, Егор. Это мой способ медитации.

Он внимательно посмотрел на меня, потом кивнул своим мыслям и выключил плиту.

— Ладно. Творчество — это святое. Но только после завтрака. И я тебя отвезу.

...Я моргнула, и солнечная кухня с запахом омлета растворилась.

В нос ударил резкий, привычный запах растворителя и масляных красок. Я стояла посреди своей студии, сжимая в руке палитру, а за окном уже вовсю сияло солнце, заливая второй зал галереи ярким светом.

Я часто так проваливалась в творчество. Это было похоже на транс: ты просто берешь кисть, отключаешь поток мыслей и позволяешь рукам делать то, что они хотят. Время перестает существовать, звуки города затихают, остается только шуршание ворса по холсту.

Сделала шаг назад, чтобы оценить результат трехчасовой работы, и кисть едва не выпала из моих пальцев.

На меня, развернувшись вполоборота, смотрела мужская спина. Мощная, широкая, с детально прорисованным рельефом мышц, играющих под кожей. Свет падал справа, очерчивая линию позвоночника и напряженные плечи.

Это была спина Егора. Точно такая же, какую я видела сегодня утром на кухне.

Но самым пугающим было не это. Мой взгляд зацепился за правую лопатку нарисованного мужчины. Там, черными штрихами, был выведен сложный, хищный узор. Татуировка. Геометрический волк, вписанный в треугольник.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Утром, пока мы болтали, я даже не осознала, что увидела её. Мой мозг, занятый смущением и разговором, отфильтровал эту деталь. Но глаза — глаза художника — жадно впитали всё: и изгиб мышц, и родинку на шее, и этот рисунок на коже. И теперь, пока сознание спало, подсознание выплеснуло всё это на холст с пугающей точностью.

— Ого, как красиво... — раздался восхищенный шепот прямо над моим ухом.

Я вздрогнула так сильно, что чиркнула кистью по воздуху, едва не испортив работу.

Позади стояла Катя. Она держала в руках коробку с новыми тюбиками краски, но смотрела не на меня, а на картину. Глаза у неё блестели, а губы растянулись в лукавой улыбке.

Глава 6

Ужин был готов ровно в семь. Запеченная говядина с розмарином, салат, идеально сервированный стол. Я сидела на кухне, глядя на остывающее мясо, и слушала тишину.

Семь тридцать. Восемь. Девять.

Я не звонила ему. У идеальной жены нет права на контроль, у нее есть только право на ожидание. Я сидела, выпрямив спину, как манекен, и чувствовала, как внутри меня медленно умирает надежда, уступая место холодной, липкой пустоте.

В девять пятнадцать замок входной двери щелкнул. Но вместо привычного тяжелого шага одного человека я услышала гул голосов. Громкий смех, топот, звук падающей ложки для обуви.

— Заходите, заходите, не стесняйтесь! — голос Вадима гремел на всю квартиру. — Моя крепость, так сказать.

Я вздрогнула, поспешно вставая и одергивая домашнее платье. Гости? Он не предупреждал.

Вадим вошел в кухню первым. Он был возбужден, глаза блестели лихорадочным, пьяным блеском, пиджак был расстегнут. Следом за ним ввалились двое мужчин.

Одного я видела пару раз на фотографиях в кабинете мужа. Виктор, прокурор района. Скользкий тип с бегающими глазками и дорогими часами, которые стоили как моя галерея. Второго я не знала. Коренастый, с короткой стрижкой и тяжелым, словно свинцовым взглядом. На его лице застыло выражение скучающего убийцы.

— А вот и моя хозяюшка! — Вадим раскинул руки, словно представлял лот на аукционе. — Знакомьтесь, господа. Ольга. Моя жена, моя муза, моя совесть.

— Добрый вечер, — я выдавила из себя вежливую улыбку, чувствуя, как холодеют руки.

— Оленька, накрывай на стол! — скомандовал Вадим, плюхаясь на стул. — Доставай лучший коньяк, тот, что подарили партнеры. Мы с мужиками решили продолжить банкет.

— Вадим. Ты же не пьешь крепкое. Завтра тренировка...

Он резко повернулся ко мне. Улыбка на его лице не дрогнула, но в глазах мелькнула сталь.

— Сегодня особый случай, радость моя. Неси коньяк.

Я кивнула и пошла к бару. Спорить при посторонних было нельзя. Это правило номер один.

Когда я разливала янтарную жидкость по бокалам, Вадим начал представлять гостей.

— Витю ты знаешь, — он небрежно махнул рукой в сторону прокурора. — Человек, который решает вопросы законом. А это — полковник Громов. Человек, который решает вопросы, когда закон бессилен. У него такие связи в структурах, Оля, что он может достать кого угодно из-под земли.

Полковник усмехнулся, принимая бокал из моих рук. Его пальцы на секунду коснулись моих, и мне захотелось вымыть руки с хлоркой.

— Ну, зачем же из-под земли, Вадим? — прохрипел он прокуренным голосом. — Из-под земли мы обычно не достаем. Туда мы, как правило, кладем. Если человек совсем уж берегов не видит. Знаешь, как говорят: нет человека — нет проблемы. И искать никто не будет, если я попрошу.

Он подмигнул мне, и этот намек был настолько прозрачным, что у меня подкосились ноги. Я вспомнила Егора. Вспомнила его дерзость, его уверенность. Против таких людей, как Громов, уверенность Егора была карточным домиком против бульдозера.

— За настоящую мужскую дружбу! — провозгласил Вадим, опрокидывая бокал залпом.

Они пили. Много, жадно, словно пытались залить алкоголем какую-то черную дыру внутри. Я сидела на краю стула, не притрагиваясь к еде, и слушала их разговоры. Они говорили о деньгах, о "отжатых" бизнесах, о женщинах, которых обсуждали как породистых лошадей.

— А жена у тебя, Вадик, конечно, куколка, — вдруг сально улыбнулся Виктор, прокурор, окидывая меня мутным взглядом. — Такая... хрупкая. Глаза — во! В таких утонуть можно. Повезло тебе. Я б такую тоже... пригрел.

Звон стекла заставил всех замолчать.

Вадим с силой опустил свой бокал на стол. Красное лицо мужа пошло пятнами.

— Рот закрой, Витя, — прорычал он. Это был уже не веселый хозяин, а бешеный пес. — Даже не смотри в её сторону. Она — моё. Понял?

— Да ладно тебе, я ж комплимент... — начал было прокурор, но Вадим перебил его ударом кулака по столу.

— Я сказал: не смотреть! Оля — моя собственность. Кто тронет — руки оторву.

В кухне повисла тяжелая, грязная тишина. Мне было страшно и противно одновременно. Меня делили, как вещь, защищали, как вещь. Я сжалась, мечтая стать невидимой.

Вадим вдруг рассмеялся, так же резко, как и разозлился.

— Ладно, расслабьтесь! Наливай, Оля, что сидишь? Гостям скучно!

Этот ад продолжался до двух часов ночи.

Когда за гостями наконец закрылась дверь, я почувствовала не облегчение, а новый, еще более острый приступ страха. Квартира снова стала нашей. Только нас двоих.

Вадим был сильно пьян. Он покачивался, опираясь о стену в коридоре, его галстук висел на шее удавкой. Он смотрел на меня тяжелым, расфокусированным взглядом.

— Иди спать, Вадим, — сказала я, стараясь говорить твердо, и начала собирать посуду со стола, чтобы создать между нами хоть какую-то деятельность. — Поздно.

— Спать? — он отлип от стены и сделал шаг ко мне. — Нет, Оля. Спать мы будем потом. Я соскучился.

— Вадим, ты пьян, — я отступила назад, уперевшись поясницей в кухонную столешницу. — Пожалуйста, иди в спальню. Поговорим утром.

— Я не хочу разговаривать! — он вдруг оказался рядом, слишком быстро для пьяного. Его руки уперлись в столешницу по обе стороны от меня, отрезая путь к отступлению. — Я хочу свою жену. Ты сбежала от меня. Заставила нервничать. Ты должна загладить вину.

Он наклонился и грубо, мокро поцеловал меня в шею. Меня передернуло от отвращения.

— Нет! — уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Вадим, не надо! Мне неприятно, отойди!

Это только раззадорило его. Он перехватил мои руки одной своей ладонью и с силой прижал их к столешнице.

— Неприятно? — прошипел он мне в лицо. — А с тем адвокатишкой тебе было приятно? Ты ему тоже строила из себя недотрогу? Или перед ним ты сразу ножки раздвинула?

— Не смей! — крикнула я, чувствуя, как паника захлестывает горло. — Между нами ничего не было! Отпусти меня, мне больно!

Глава 7

Говорят, что свобода — это возможность выбора. Возможность повернуть направо или налево, сказать «да» или «нет». Но никто не предупреждает о том, что происходит, когда у тебя отбирают само право на это «нет». Когда твой отказ не просто игнорируют — его втаптывают в пол, ломая тебя об колено.

Сломанная воля не звучит как хруст костей. Это не истерика, не звон разбитой посуды. Это тишина. Глухая, ватная тишина внутри черепной коробки. Это когда твой внутренний голос, который еще вчера кричал, спорил и искал выход, вдруг сворачивается в позу эмбриона в самом темном углу сознания и закрывает уши руками.

Это абсолютная анестезия души. Ты смотришь на свои руки и не узнаешь их. Ты смотришь на мир сквозь толстое, грязное стекло. Тебе больше не больно. Тебе никак. Ты превращаешься в функцию. В вещь. В пустоту.

Я сидела на полу кухни, привалившись спиной к холодной дверце посудомоечной машины. Кафель леденил кожу сквозь тонкую ткань белья, но я этого почти не чувствовала. Мое тело словно онемело, став чужим и ненужным скафандром.

За окном уже рассвело. Серый, пасмурный утренний свет просачивался сквозь жалюзи, расчерчивая пол кухни полосками, до одури похожими на тюремную решетку. Где-то вдалеке гудели машины, город просыпался. Люди спешили на работу, пили кофе, целовали детей перед школой. Жизнь продолжалась.

А моя остановилась этой ночью.

Я не плакала. Глаза были сухими, будто засыпанными битым стеклом. Слез не было, потому что слезы — это реакция живого человека. А я умерла где-то между двумя и тремя часами ночи, когда мой крик захлебнулся под его тяжелой ладонью.

В онемевших пальцах я сжимала свое черное платье. То самое, в котором вчера была у родителей. В котором ехала в машине с Егором, чувствуя себя почти живой. Теперь оно превратилось в тряпку с вырванным воротом. Я механически перебирала неровные края разорванной ткани, и это мелкое движение было единственным, что связывало меня с реальностью.

В спальне было тихо.

Дверь оставалась приоткрытой, и оттуда доносилось мерное, глубокое дыхание.

Вадим спал.

Он спал крепко, по-детски безмятежно. Монстр насытился, монстр сбросил напряжение, монстр отдыхает. Ему не снились кошмары. Его не мучила совесть. Для него прошедшая ночь была просто «восстановлением супружеских прав». Воспитательным актом для зарвавшейся вещи. Он взял то, что по закону и штампу в паспорте считал своим, и теперь спал сном праведника.

Эта чудовищная, кричащая несправедливость его спокойного сна должна была бы разорвать вселенную на части. Но вселенная молчала. Только тихо гудел холодильник в углу, да методично капала вода из крана.

Кап. Кап. Кап.

Как таймер обратного отсчета до момента, когда он проснется.

Я опустила пустой взгляд на свои колени. На бледной коже уже расцветали уродливые, налитые свинцом пятна — следы его железной хватки. Автографы владельца.

«Нужно встать», — подумала я отстраненно, словно давала команду чужому телу.

Нужно встать, пойти в душ, смыть с себя этот запах. Запах его пота, алкоголя и собственного животного страха. Нужно запихать это порванное платье на самое дно мусорного ведра. Нужно сварить кофе, потому что скоро семь утра, а в семь утра удобная жена подает завтрак.

Но я не двигалась.

Я представляла, как встаю, иду к магнитной ленте, беру длинный нож для разделки мяса, иду в спальню… Картинка была такой яркой, что я почти почувствовала тяжесть рукояти. Но я знала, что не сделаю этого. Не потому, что любила его. И не потому, что боялась тюрьмы. А потому что у табуретки нет воли. Мебель стоит там, где её поставили.

Вдруг телефон Вадима, забытый им вчера на кухонном столе, коротко звякнул. Экран загорелся, выхватив из полумрака часть столешницы.

Я медленно подняла голову.

На заставке светилась наша свадебная фотография. Мы там улыбались. Я в белом, он в идеальном смокинге. Мы казались такими счастливыми. Сейчас эта фотография выглядела как глянцевое надгробие. «Здесь покоится Ольга Абрамова. Верила. Доверяла. Ошиблась».

Опираясь ладонью о пол, я всё-таки заставила себя подняться. Ноги были ватными, в висках пульсировала глухая боль. Я подошла к столу и посмотрела на светящийся прямоугольник.

Кому звонить? В полицию? Приедет наряд, Вадим выйдет к ним в халате, улыбнется своей обаятельной улыбкой, пожмет руки. Скажет, что жена истеричка, что у нас был грубый секс по обоюдному согласию. А потом позвонит Громову, и заявление просто исчезнет. Родителям? Чтобы у папы не выдержало сердце от бессилия? Егору?

При мысли о Егоре внутри шевельнулось что-то острое, живое. Стыд. Жгучий, невыносимый стыд. Нет. Я сама захлопнула эту дверь. Я сама сказала ему не лезть.

Я перевернула телефон экраном вниз.

Нужно в душ.

Я побрела в ванную, ступая босыми ногами по паркету бесшумно, как призрак. По привычке повернула защелку замка, хотя теперь прекрасно понимала — в этом доме замки меня ни от чего не защитят.

— Ты сама виновата, — прошептала я своему бледному отражению в зеркале, когда горячая, обжигающая вода уже смыла внешнюю грязь. Я говорила это интонациями Вадима. — Ты его спровоцировала. Ты плохая жена. Холодная.

Я завернулась в махровый халат. Он был мне велик, и я утонула в нем, спряталась, натянув воротник почти до подбородка.

— Оля?

Голос из спальни прозвучал хрипло, со сна.

Меня парализовало. Сердце, которое, казалось, еле билось, вдруг заколотилось с такой бешеной скоростью, что стало больно ребрам.

— Оль, ты на кухне? Кофе сделаешь?

Его тон был абсолютно обыденным. Немного сонным, немного ленивым. Никакого раскаяния. Никакого неловкого молчания. Просто утро. Просто муж проснулся и просит кофе. Как будто ночью он не ломал меня об этот самый кухонный стол.

На долю секунды мне захотелось закричать. Ворваться в спальню и заорать ему в лицо: «Ты изнасиловал меня! Как ты смеешь просить кофе?!»

Глава 8

В галерею я пришла только спустя три дня.

Все эти семьдесят два часа я существовала в режиме энергосбережения, как сломанный механизм: встать, натянуть фальшивую полуулыбку, приготовить завтрак, убрать, лечь в постель и выключить сознание. Вадим был доволен. Монстр насытился и получил свою идеально дрессированную, тихую куклу. А я получила время, чтобы научиться накладывать грим не только на лицо, но и на собственную душу.

Как только я переступила порог галереи, звякнула подвеска над дверью. Катя, протиравшая стекло витрины, резко обернулась. Увидев меня, она бросила тряпку и бросилась навстречу.

— Господи, Олька! — выдохнула она, хватая меня за плечи, но тут же одернула руки, заметив, как я инстинктивно вжала голову в плечи и болезненно поморщилась. — Я так за тебя перепугалась! Телефон выключен, дома никого. Я уже хотела к твоим родителям бежать или в полицию звонить…

Я заставила себя расслабить мышцы лица и выдавила слабую, пустую улыбку.

— Всё хорошо, Кать. Ты же знаешь, как это бывает. Семейные страсти. Повздорили — помирились.

— Помирились?

Этот голос прозвучал не от Кати. Он раздался у меня за спиной — низкий, глухой, вибрирующий от сдерживаемого напряжения.

Я медленно, словно под толщей воды, обернулась.

Егор стоял в дверном проеме. Он выглядел так, будто эти три дня провел в аду вместе со мной: под глазами залегли темные, почти черные тени, на скулах пробилась жесткая щетина, галстука не было, а ворот рубашки расстегнут. Но страшнее всего был его взгляд. Тяжелый, сканирующий, от которого хотелось немедленно сжаться в комок.

— Да, Егор, помирились, — ровным, мертвым голосом ответила я. — В браке иногда так бывает. Люди ссорятся.

Его лицо дернулось, словно я ударила его наотмашь. Я не стала дожидаться, пока он что-то скажет. Развернулась и поплелась в свой кабинет.

Я очень старалась идти ровно, но тело меня предавало. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в левом бедре, заставляя едва заметно прихрамывать. Правая рука, спрятанная в длинный рукав объемного свитера, ныла. Утром я тайком съездила в дежурный травмпункт. Пожилой, равнодушный врач равнодушно записал в карту «растяжение связок кисти», наложил тугую повязку и даже не спросил, откуда у меня на запястье синяки в форме пальцев.

Но эластичный бинт был меньшей из моих проблем.

Я надела этот свитер с высоким, глухим воротом под самое горло не из-за сквозняков. Утром, стоя перед зеркалом, я впервые увидела карту своего поражения при ярком свете. Моя шея цвела желто-лиловыми кровоподтеками. Ребра, бедра, ключицы — Вадим оставил на мне автографы своей властности, когда вжимал в столешницу.

Я вошла в кабинет и подошла к столу, мечтая просто сесть и закрыть глаза. Но Егор вошел следом. Я затылком чувствовала его тяжелое дыхание. Катя тактично исчезла, плотно прикрыв за ним дверь.

— Поговори со мной, Лёль, — потребовал он. В голосе больше не было злости. Только отчаянная, болезненная просьба.

— Нам не о чем говорить, Егор. Я вернулась домой. Инцидент исчерпан.

Я потянулась здоровой рукой к кистям на столе, делая вид, что собираюсь работать.

Егор не выдержал. Он шагнул ко мне, схватил за локоть, чтобы развернуть к себе. Он не хотел сделать мне больно. Он просто хотел, чтобы я посмотрела ему в глаза.

Но его пальцы легли ровно на то место, где под толстой вязкой свитера скрывалась огромная гематома.

Вспышка боли пронзила руку до самого плеча. Я не сдержалась — тихо, жалко вскрикнула и дернулась назад, инстинктивно прижимая поврежденную руку к груди.

Егор окаменел. Он мгновенно разжал пальцы, словно обжегся.

— Что? Прости, я… я не хотел…

Его взгляд упал на мою руку, которую я баюкала. Потом скользнул по моей неестественно прямой спине, задержался на глухом вороте свитера. Недоумение в его глазах за секунду сменилось подозрением, а затем — чистым, первобытным ужасом.

Он снова протянул руку, но теперь медленно, как к дикому зверю. Я попыталась отступить, но уткнулась спиной в стену. Егор перехватил мое запястье — бережно, но крепко — и одним резким движением задрал рукав свитера до локтя.

На бледной коже, прямо над краем эластичного бинта, багровели четкие следы чужих пальцев.

В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Егор смотрел на мою руку так, словно из нее торчал нож. Кровь отхлынула от его лица, оставив его пугающе серым.

— Это что, блять, такое?

Я попыталась вырвать руку, натянуть рукав обратно, но он держал крепко.

— Упала. Я просто неудачно упала, Егор! Пусти!

— Ты не умеешь врать! Ни когда не умела.

Его глаза потемнели, превратившись в черные провалы. Он больше не был моим другом. Сейчас передо мной стоял огромный, разъяренный хищник, от которого исходила удушающая волна агрессии. Разумом я понимала: он злится не на меня. Но мой сломанный, травмированный мозг не видел разницы. Мое тело реагировало только на одно: крупный мужчина, который кричит и удерживает меня силой.

— Не смей мне врать! — он сделал шаг вперед, нависая надо мной, загоняя в угол. Точно так же, как делал Вадим три ночи назад. — Это следы от пальцев! Он хватал тебя! Что еще, Оля? Что под свитером?!

— Ничего! — взвизгнула я, вжимаясь лопатками в стену. — Уйди! Оставь меня!

Он не слышал. Он потянулся второй рукой к моему горлу.

— Покажи шею, — приказал он.

— Нет! Не трогай! — я забилась в панике, пытаясь отбить его руки.

— Не дергайся! Стой смирно, я просто посмотрю!

Его пальцы, грубые и холодные, зацепили край воротника. Он с силой потянул вязаную ткань вниз, обнажая кожу.

Этот жест. Эта сила. Этот приказ «стоять смирно».

Реальность раскололась на куски. Я больше не была в светлом кабинете галереи. Я снова оказалась на темной кухне, прижатая к мраморной столешнице, и сильные мужские руки сдирали с меня одежду, пока я задыхалась от запаха перегара.

Я закричала.

Глава 9

Частная клиника встретила нас запахом дорогих дезинфицирующих средств, приглушенным светом и пугающей, стерильной тишиной. Здесь не было очередей из бабушек и плачущих детей, только мягкие кожаные диваны и администраторы с дежурными улыбками, которые, казалось, видели в своей жизни всё и разучились удивляться.

Следующие полтора часа превратились для меня в бесконечный, унизительный кошмар. Я чувствовала себя лабораторной крысой, которую рассматривают под микроскопом. Вспышки фотоаппарата, фиксирующего синяки. Холодные руки врача-травматолога, измеряющего линейкой гематомы. Вопросы. Сухие, безэмоциональные вопросы, на которые приходилось отвечать, сгорая от стыда.

— Дата и время нанесения травм? Характер боли? Были ли угрозы жизни?

Я отвечала механически, глядя в одну точку на стене. Егор был рядом. Он не заходил в кабинеты осмотра — там должна была быть только я и врачи, — но он ждал за дверью, как верный часовой. И каждый раз, выходя, я натыкалась на его ободряющий, теплый взгляд, который не давал мне рассыпаться окончательно.

Самым страшным был кабинет гинеколога. Я вышла оттуда с ощущением, что меня вывернули наизнанку, не оставив ни капли тайны, ни капли личного пространства. Врач, строгая женщина в очках, молча взяла мазки, зафиксировала повреждения слизистой и что-то быстро писала в карте, пока я дрожащими руками натягивала белье.

Теперь мы сидели в коридоре перед кабинетом УЗИ. Осталось последнее обследование — проверить внутренние органы, чтобы исключить скрытые кровотечения.

Егор сидел рядом, широко расставив ноги и уперевшись локтями в колени. Его телефон, лежащий между нами на диване, вибрировал практически без остановки. Экран загорался, высвечивая разные имена, но он даже не смотрел в ту сторону. Просто сбрасывал вызов быстрым, раздраженным движением пальца и снова погружался в свои мысли.

— Ты нарасхват, Скворцов, — просипела я, пытаясь разрядить густую, как кисель, атмосферу. Голос был слабым, но мне нужно было сказать хоть что-то, чтобы не слышать эхо собственных мыслей. — Популярность — тяжкое бремя?

Егор медленно повернул голову. Уголок его губ едва заметно дрогнул в вымученной усмешке. Он оценил мою попытку.

— Просто шум, — ответил он, снова сбрасывая чей-то звонок. — Шакалы чувствуют, когда вожак занят, и начинают суетиться. Не бери в голову.

— Я думала, адвокаты должны быть на связи 24/7. Вдруг там... судьба мира решается?

— Судьба моего мира сейчас сидит здесь, на этом диване, и пытается шутить, хотя ей совсем не смешно, — тихо сказал он, накрывая мою ладонь своей. — Остальное подождет.

Я хотела ответить, хотела сказать ему спасибо, но в этот момент тишину коридора разрезал резкий, пронзительный звук.

Звонил мой телефон.

Я вздрогнула всем телом, словно меня ударили током. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Я медленно, как в замедленной съемке, достала аппарат из кармана джинсов.

На экране светилось одно слово. «Любимый».

Я забыла переименовать его. Забыла стереть это лживое слово.

Руки затряслись так сильно, что телефон едва не выпал на пол. Меня накрыло ледяной волной паники. Казалось, Вадим сейчас вылезет из экрана, схватит меня за горло прямо здесь, посреди клиники.

— Это он... — одними губами прошептала, глядя на экран расширенными от ужаса глазами. — Егор, это он... Он знает... Он понял, что меня нет...

Телефон продолжал надрываться, и каждый звук рингтона был как удар хлыста. Я не могла ответить. Я физически не могла нажать на зеленую кнопку и услышать его голос. Но и не ответить было страшно — я привыкла, что за игнорирование следует наказание.

— Тише, — произнес Егор твердо.

Не спрашивая разрешения, он мягко, но решительно выхватил телефон из моих дрожащих пальцев.

— Егор, не надо... — пискнула, вжимая голову в плечи.

— Тсс, — он приложил палец к губам, призывая к тишине.

Его лицо изменилось мгновенно. Исчезла усталость, исчезла мягкость. Передо мной снова был тот самый «акула»-адвокат, которого я видела в своем кабинете. Холодный, собранный, опасный.

Он провел пальцем по экрану, принимая вызов.

— Оля?! — из динамика вырвался рев Вадима, такой громкий, что я услышала его даже с расстояния. — Ты где, черт побери?! Ты почему не дома?! Я приехал на обед, а там пусто! Если ты опять...

Егор не стал кричать в ответ. Он даже голоса не повысил. Он просто поднес телефон к уху и заговорил тоном, от которого у меня по спине побежали мурашки — спокойным, ледяным тоном профессионала, который знает, что держит ситуацию за горло.

— Добрый день, Вадим.

На том конце повисла секундная пауза. Вадим явно не ожидал услышать мужской голос.

— Ты кто такой?! — заорал он еще громче, захлебываясь бешенством. — Где моя жена?! Дай ей трубку, урод, я тебя...

— А теперь послушай меня внимательно. С этой секунды любые коммуникации с Ольгой Сергеевной происходят только через меня. Меня зовут Егор Александрович Скворцов, я ее официальный представитель и адвокат.

— Какой к черту адвокат?! — взревел Вадим. — Ты тот хмырь с вечеринки?! Я тебя урою! Я тебя в асфальт закатаю! Ты хоть понимаешь, на кого рыпнулся?! Я сейчас пробью, где вы, и приеду с ребятами, от тебя мокрого места не останется! А эту суку я...

— Я бы на вашем месте выбирал выражения, гражданин, — холодно отрезал Егор, глядя перед собой невидящим взглядом. — Предупреждаю: наш разговор записывается. Каждая ваша угроза — это статья 119 УК РФ. Каждое оскорбление будет подшито к делу.

— К какому делу?! Ты что несешь?!

— К уголовному делу, Вадим, — Егор говорил размеренно, четко проговаривая каждое слово, словно забивал гвозди в крышку гроба. — Мы сейчас находимся в медицинском учреждении. Прямо сейчас врачи заканчивают фиксировать побои средней тяжести и следы сексуального насилия. У нас есть фотофиксация гематом, разрывов мягких тканей и заключение гинеколога. Биоматериал собран и упакован.