Право на полёт

Пролог. Отсчёт.

Я стою в деннике и слышу, как за стеной переговариваются зрители.

Голоса доносятся приглушённо, словно через воду. Французская речь – быстрая, певучая, с этим их особенным «р», которое я до сих пор выговариваю не так, как надо. Три месяца она резала слух. Теперь – почти родная.

Дантес дышит мне в плечо. Тёплый, большой, пахнущий сеном и потом. Он нервничает – я чувствую это по тому, как он переступает с ноги на ногу, как прядает ушами, ловя каждый звук снаружи.

- Тише, - шепчу я, кладя руку ему на шею. – Мы справимся.

Он фыркает. Не верит. Или верит, но боится. Как и я.

За стеной – Канн. Конный комплекс, куда съехались лучшие всадники Нормандии. Здесь пахнет дорогим деревом, полированной кожей и деньгами. Здесь ходят люди, для которых лошади – это бизнес, а не любовь. Здесь Корали Дюбуа уже наверняка стоит у выхода на поле в своей безупречной амуниции, и её конь, Эклер, нервно бьёт копытом, потому что чувствует хозяйскую жёсткость.

А я стою здесь, в тесном деннике, прижавшись к коню, от которого год назад все отказались. Которого хотели усыпить. Который никого не подпускал к себе, пока я не приехала в эту чёртову деревню на краю земли.

Гавре-сюр-Сьен.

Две тысячи человек, яблоневые сады, вечные дожди и конюшня «Pegase», где пахнет сеном и навозом, а не дорогим деревом.

Три месяца назад я даже не знала, что моя жизнь может быть другой.

Я закрываю глаза – и вдруг проваливаюсь в прошлое.

©©©

Три месяца назад я впервые увидела Гавре.

Машина остановилась у старого дома с черепичной крышей. За домом виднелся длинный сарай, от которого пахло так, как не пахнет ничто в моём прежнем мире.

- Приехали, - сказал отец.

Я вышла и вдохнула. Воздух был сырым, тяжёлым, пах яблоками и чем-то ещё – Живым, тёплым, чужим. Я поморщилась. Откуда здесь этот запах? Мы что, на свалку приехали?

Из сарая вышла женщина. Невысокая, сухая, в резиновых сапогах и старом свитере с чужого плеча. Она окинул меня взглядом – с ног до головы, не торопясь, словно оценивала лошадь на ярмарке.

- Хороша, - сказала она наконец. – Тощая, бледная. Будешь работать.

Это была бабушка. Я видела её три раза в жизни.

Я хотела огрызнуться, послать её подальше, залезть обратно в машину и уехать. Но машина уже уезжала. Отец махнул рукой в окно и скрылся за поворотом.

Я осталась одна. В чужой стране. У чужой бабки. В краю, где пахнет навозом.

-Иди за мной, - сказала бабушка. – Покажу твоё хозяйство.

Она повела меня в конюшню.

Внутри было темно, тепло и шумно. Лошади фыркали, переступали копытами, стучали мордами о деревянные перегородки. Пахло сеном, кожей и ещё чем-то таким, отчего у меня защипало в носу.

- Это Злата, - бабушка указала на старую золотистую кобылу, которая даже не повернула головы в нашу сторону. – Тракененка. Восемнадцать лет. Умница, спокойная, на ней учиться будешь.

Я хмыкнула. Учиться? Я вообще не собиралась здесь учиться. Я собиралась переждать пару недель и вернуться домой.

- А это Ветер, - бабушка кивнула на вороного, который тут же сунул любопытную морду через перегородку и попытался ухватить меня за куртку. – Вестфальский. Хулиган, каких поискать. Открывает все задвижки, ворует яблоки. Но прыгает – боги.

Я отшатнулась от тянущейся ко мне морды. Конь выглядел огромным и страшным.

- Не бойся, - усмехнулась бабушка. – Он не кусается. Ну, почти.

Дольше был Гром – лохматый пони, который смотрел на всех с таким видом, будто он здесь главный, и Маркиз – идеально белый красавец с гордой осанкой, который даже не удостоил меня взглядом.

Бабушка показывала их равнодушно, словно экспонаты в музее. А я шла за ней и думала: зачем мне это? Зачем мне все эти лошади, этот запах, эта жизнь?

А потом мы подошли к дальнему загону.

Он стоял один.

Серый в яблоках, огромный, неподвижный. Он не пасся, не бродил по загону, не реагировал на соседей. Он просто стоял и смотрел куда-то вдаль, сквозь забор, сквозь время, сквозь меня.

- А это кто? – спросила я.

Бабушка остановилась. Впервые за всё время она не пошла дальше, а замерла рядом со мной, глядя на коня.

- Дантес, - сказала она тихо. – Французский сель. Элитная кровь. Два года назад его привезли из питомника за сто тысяч евро. Подарок местного олигарха дочке.

- И что?

- А то. Дочка полгода пыталась его объездить. Он скинул её три раза. В последний – сломал ключицу и руку. С тех пор стоит. Никого не подпускает. Хотели усыпить – я не дала.

Я смотрела на коня. Он стоял неподвижно, словно статуя. Только уши чуть прядали, ловя звуки.

- Почему? – спросила я.

- почему не дала?

- Нет. Почему он никого не подпускает?