Предатель. Его запасная жена

Глава 1

Мария

— Ты у меня такой красивый, — не сдерживаюсь я, поглаживая мужа по спине.

Знаю же, что он не любит комплименты, но промолчать не могу.

Адиль стоит передо мной, широкоплечий, в облегающей белой рубашке, которую я погладила утром. Как же приятно видеть его таким, как же приятно заботиться о нем.

Сколько бы дней не прошло, каждый из них как первый, и я не могу нарадоваться тому, что этот мужчина стал моим.

Я медленно, с привычной нежностью приобнимаю его и кидаю взгляд на зеркало, в котором мы отражаемся.

Прям идеальная картина.

Дом. Муж. Мы. Семья.

Он слегка приподнимает уголок губ, словно делая мне одолжение этой улыбкой, разворачивается, наклоняется и целует меня в макушку.

— Ну все, давай. Я поехал и вернусь поздно. Засыпай, не жди.

— Хорошо. — киваю я.

Я провожаю его вниз, топая тапочками, ступенька за ступенькой, и в груди появляется знакомое тоскливое чувство.

Такая легкая пустота, которая всегда остается после его ухода.

Адиль выходит на крыльцо, закидывает сумку в салон и сам садится в машину. Улыбается, кивает на прощание и уже через несколько секунд выезжает за ворота, растворяясь из моего поле зрения.

Оно переводится на задний двор нашего ресторана, где уже толпятся грузчики, спуская бесчисленные палеты с продуктами.

Вот я кукушка. Чуть не забыла. У нас же сегодня свадебный банкет.

Даже и не верится. Кажется, только вчера в этом ресторане мы познакомились с Адилем, а потом играли там и нашу свадьбу.

Все, Маша. Не время впадать в ностальгию. Гуля там уже наверно зашивается на кухне, надо идти помогать.

Но все же еще на пару минут я остаюсь стоять на ступеньках, облокотившись на железные перила веранды.

Тем более погода хорошая.

Весна. Все вокруг начинает благоухать. Теплеет. Лучи солнца уже изрядно припекают, лишь слабый ветерок дает усомниться в том, что лето уже на пороге, и в этом есть что-то обманчиво прекрасное.

Я задерживаюсь здесь еще на пару минут, позволяя себе просто побыть здесь, в этом моменте, пока дом не поглотил меня своими стенами и привычной рутиной.

Но делать нечего, работа зовет. Поэтому я разворачиваюсь и захожу внутрь, где сразу наваливается ворох дел: приготовить, разобрать, проверить поставки, позвонить закупщикам.

Наш дом никогда не бывает пустым, даже когда кажется, что в нем тихо.

Я иду по коридору и никак не могу перестать думать о муже…

В последние дни он действительно часто уезжает допоздна. Возвращается ночью, когда я уже сплю, и наши разговоры становятся короткими, как будто мы живем в разных временных отрезках.

Мне не хватает его, его тепла, его комплиментов. Привыкла возможно, что он всегда рядом, а теперь тяжело.

Я убеждаю себя, что это работа. Что все нормально. Что так бывает, многие ведь люди живут так, почти все. У кого-то вообще мужья на вахты уезжают или в море уходят, в рейсы.

Я иду дальше по коридору в сторону лестницы... как вдруг слышу голос на кухне.

Свекровь.

Я не собиралась подслушивать. Честное слово. Я бы просто прошла мимо, не вдаваясь в чужие разговоры, я всегда так и делаю. Но не в этот раз, когда все резко меняется после того, как я слышу своё имя.

И ноги словно прирастают к полу.

— Да что уж там… — произносит Алия Исмаиловна. — Мне уже стыдно подругам в глаза смотреть…

Внутри у меня что-то тут же сжимается, будто моментом туго стянули грудь. Не поняла... Я замираю у стены.

— У всех внуки давно растут! — продолжает она восклицать. — Они ими занимаются, хвастаются. Мой в музыкальной школе, а мой уже на коньках стоит, тьфу на них! Отличники одни, да спортсмены, а я что? А я ничего. Эта Маша…порченная что ли, понять не могу? Уже зла не хватает, как поперек горла ее проверки эти больничные стоят.

Я чувствую, как холодеют ладони. Пальцы немеют, словно кровь отхлынула куда-то вглубь. Она серьезно? Мне точно не показалось?

— Вместо того чтобы родить моему сыну наследника нашего рода, нашего дома, нашего бизнеса… она чем занимаемся? Правильно. Ничем. Делает вид, что по дому хлопочет, да все рубашечки Адилю наглаживает, лучше бы штаны снимала, дура.

Я облакачиваюсь плечом к стене, потому что стоять прямо вдруг становится невыносимо. Сердце бьется быстро, слишком быстро, и каждый удар отдается в висках.

Это она… обо мне?

Это та женщина, которая еще сегодня улыбалась мне за завтраком.

Женщина, которая когда-то мне помогла, привела в свой дом и хвасталась всем, какая я у нее хорошая добрая, чистая и невинная невестка, хоть пусть и не их “породы”. Она же делала вид, что гордилась мной.

Выходит это все пустой звук?

Она ведь раньше мне говорила:

— Не переживай, все будет хорошо.

А сейчас что?

— Невестка…вся она не такая. — ее голос с каждым словом становится жестче, я слышу ненависть в нем. — Все никак не может разродиться.

По моей коже пробегает волна мурашек, словно кто-то провел ледяной рукой по спине. Я даже не могу осознать, о чем она.

Мозг цепляется за отдельные слова, не складывая их в единое целое, потому что это слишком больно.

Я ведь ее всем сердцем люблю… она мне как мама почти стала…

— Если бы я знала, что это надолго... — она делает паузу, и в этой паузе слышится презрение. — Может, она вообще правда больная какая-то. Надо бы сводить ее провериться. Уже не могу... даже стыдно об этом говорить.

У меня пересохло во рту.

Она правда меня ненавидит? Презирает и хочет избавиться?

Я стою неподвижно, боясь даже лишний раз вздохнуть, чтобы не выдать себя. Внутри все переворачивается. Это чувство не похоже на обиду, оно гораздо глубже.

Оно словно ломает что-то важное, опору, на которой я держалась. Я ведь думала она меня тоже любит. Тоже заботится обо мне искренне.

— Вон Артурик, сын Ахмедовой, полгода назад женился, — продолжает она. — Уже и ребеночек на подходе. А у нас что? Да, ой, Фатима, я тебя умоляю, не преувеличиваю я. Просто головой мне надо было думать, прежде чем эту русскую домой тащить. Сама виновата, повесила себе на шею бедняжку. Ай-вай…

Глава 2

Мария

После того как разговор все-таки заканчивается, я еще несколько секунд стою за стеной, и мне кажется, что если я сделаю шаг, то что-то во мне окончательно сломается.

Сердце стучит так громко, что я боюсь, как бы его не услышали.

Внутри все перемешалось: обида, стыд, растерянность. В голове не укладывается, как можно было говорить обо мне такие слова.

Я ведь... я правда считала, что мы семья.

Я медленно выхожу из своего укрытия, и в этот момент она меня замечает.

Алия Исмаиловна стоит в дверном проеме кухни, уже без телефона в руках. Она смотрит прямо в мои глаза, без смущения, не пытаясь спрятаться. В ее взгляде нет ни капли сожаления. Только леденящая уверенность в своей правоте. Еще бы. Она всегда считает себя на голову выше остальных.

Свекровь плавно приближается ко мне, словно ждала, что я появлюсь.

— Если ты думаешь, что я сейчас возьму свои слова обратно, ты ошибаешься, девочка.— резко произносит она.

Я моргаю, не сразу отдавая отчет тому, что происходит.

Мне хочется спросить, не сон ли это.

Мне хочется сказать, не ослышалась ли я.

Но язык ни в какую не слушается.

— Да что вы такое… — голос срывается, и я чувствую, как к горлу подступает ком. — Как у вас язык повернулся такое про меня сказать? Я думала… я думала, мы семья.

Она усмехается.

— Мы были бы семьей, если бы ты родила мне внука. — бросает она таким тоном, словно говорит о готовке обеда, покупке хлеба или еще о чем-то в таком духе обыденном. — А так… что это? Два года прошло.

Я делаю шаг вперед, и в груди поднимается обида, ранящая, болезненная.

— Вы же знаете, что я хочу. — вырывается у меня. — Я хочу ребенка больше всего на свете.

— Хотеть и сделать — разные вещи, дорогуша. — перебивает она. — Я своему сыну выбирала жену порядочную. Молодую, здоровую. Чтобы носила наследников.

Слова режут ножом.

Я стою перед ней, и мне кажется, что меня унижают не просто как женщину, меня унижают как пустое место, как ошибку, как ненужную вещь.

— А вместо этого получилось что? — набирает обороты Алия. — Ты два года здесь живешь. Два года. И за эти два года ничего не изменилось. Ноги раздвигать не научилась?

Я чувствую, как по щекам начинают катиться слезы, и мне стыдно, что я плачу перед ней. Но остановить это невозможно. Всё внутри слишком переполнено.

— Вы же… вы же всегда относились ко мне хорошо. — шепчу я. — Вы помогали мне. Поддерживали.

— Потому что я надеялась. — отрезает она. — А теперь я даже не знаю, что с тобой. Ты какая-то… совсем бракованная.

Это слово ударяет сильнее всего.

Бракованная.

Я будто падаю и рассыпаюсь внутри себя.

— Не говорите так… — интонацию вихляет, я не в силах ее удержать. — Я проверялась. У меня всё…Я правда не знаю…

— Всё ты прекрасно знаешь. — перебивает она. — Если бы ты хотела, ты бы уже давно родила.

— Я хочу! — почти кричу я. — Я хочу, вы же знаете!

Она проходит к столу, садится, берет чашку кофе, которую обычно варит себе каждое утро, а затем медленно пьет до самого вечера. Движения ее настолько привычны и отточены, словно рядом не стоит плачущая жена ее сына, которую она пытается сломать.

— Я уже очень долго жду внука, наследника Адиля, — произносит она, делая глоток. — Подруги спрашивают. А мне что им ответить скажи, голуба? Что моя невестка не может? Только на смех себя поднимать, позоря наш род.

Я прижимаю ладонь к груди, потому что там больно, тяжело, будто туда положили камень.

— Вы… вы понимаете, насколько это для меня больная тема? — шепчу я.

Но ей всё равно.

Она продолжает, не снижая тона:

— Я с ним еще поговорю по этому поводу.

Эти слова заставляют меня вздрогнуть.

— Поговорите обязательно. — тут же вырывается у меня. — Он любит меня. У нас всё хорошо. Это наша семья.

Она медленно поднимает на меня глаза.

— Семья была бы, если бы в ней был ребенок. А пока ты просто его сожительница. Не более того. Двое — это не семья, запомни.

Мне кажется, что я перестаю стоять на ногах. Всё плывет. Всё рушится.

Свекровь наклоняет голову, прожигая меня взглядом.

— И не забывай, милая... он мой сын. А я его мать. И по нашим традициям он будет прислушиваться ко мне, а не к тебе. Это ясно, думаю.

Я не могу вымолвить ни слова, а выдает фразу, которая окончательно выбивает у меня почву из под ног.

— Если ты не сможешь родить, ему родит другая, — словно между делом произносит она.

А для меня это звучит как приговор.

У меня темнеет в глазах.

Я пытаюсь отшатнуться.

— Он никогда… — шепчу я, цепляясь за последнюю надежду. — Он никогда на это не согласится. Он не…

— Думай, как знаешь, — бросает она мне вслед, уже отвернувшись и переключившись на что-то свое.

Я еще секунду стою, обескураженная сказанным.

Собирая остатки воли в кулак, я все-таки разворачиваюсь и ухожу.

Слезы льются ручьем, руки дрожат, в голове пульсирует только одно: боже… я не верю, что это услышала.