Предатель. Возвращение блудного отца

Пролог 1

— Я была у отца сегодня, — начала я, и голос прозвучал громче, резче, чем хотелось. В горле стоял ком. — Я сказала ему всё.
Я сидела на краю дивана, смотрела, как он аккуратно, с тихой сосредоточенностью, ставит чашку с кофе передо мной. Именно эта аккуратность, это отточенное, лишенное дрожи движение — насторожило. Я пришла к нему на порог прямиком из кабинета отца, где поставила его перед фактом своего выбора, где сожгла все мосты в одно мгновение.

— И? — он даже не взглянул на меня, поправляя край салфетки под чашкой, и это равнодушие резануло больнее любого слова.

— Сказала, что не выйду за Рашида. Никогда. Что люблю тебя.

Он замер. В тишине комнаты слышалось лишь тиканье старых настенных часов. Я ждала, целую вечность, пока он что-то скажет, пока обнимет, пока в его глазах вспыхнет знакомая мне нежность.

— И что он?

— Сказал, что я больше не его дочь, если сделаю этот шаг. Что я останусь без всего, — выдавила я с нерешительной, кривой улыбкой, пытаясь скрыть дрожь в губах. Мы так хотели пожениться, готовы были оба на все. А сегодня, когда отец холодно заявил, что скоро состоится помолвка, во мне что-то оборвалось, и я высказала ему всё, что копилось месяцами, и ушла, захлопнув тяжелую дверь его кабинета.

— Он прав, — безжалостно, будто рубанул топором, бросил Руслан.

— Что? — я не поверила своим ушам. Показалось, что ослышалась. Воздух вдруг стал густым и тяжёлым.

— Я сказал — он прав. Ты сентиментальная дура, если думаешь, что мы сможем что-то построить на одном моём «люблю», — безжалостно бросил он, сцепив руки в замок так, что побелели костяшки пальцев.

Я бы встала, ушла, швырнула ему в лицо эту чашку с кофе — но ноги были ватными, будто приросли к полу.

— Ты… ты же сам говорил… — прошептала я, пытаясь понять, разгадать этого нового, чужого человека. Только сейчас до меня стало доходить, что передо мной не мой Руслан, а холодная, отстраненная статуя с его чертами.

— Говорил! — он резко поднял на меня взгляд, и его лицо, такое любимое, исказила гримаса раздражения, которую я не видела раньше. — Говорил много чего! А теперь включаю голову. Мне предложили контракт в Турции. Зарплата в евро. Улетаю послезавтра.

Комната поплыла, закачались полки с книгами. Я инстинктивно схватилась за край дивана, чтобы не упасть.

— Послезавтра? А… а мы?

— Какие «мы»? — он фыркнул, коротко и беззвучно, и встав, отошел к окну, спиной ко мне. — С тобой здесь, в этой дыре? Ты представляешь, сколько я должен здесь пахать, чтобы мы могли просто нормально питаться? Я не хочу этой жизни, Зарина. Я устал от этой вечной борьбы за выживание, от этих стен, которые давят.

— Но мы же будем вместе! Мы справимся! Я найду работу, я… — голос мой звенел отчаянной, детской надеждой.

— Ты? — он перебил меня, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моей дорогой кофточке, по моим ухоженным рукам. — Что ты будешь делать? Устроишься продавцом? Кондуктором? Это твоя мечта? Слушать хамство целый день за копейки? Ты росла во дворце и понятия не имеешь, что значить работать за кусок хлеба. Да и что ты умеешь? Полы мыть в продуктовом магазине?

— Если это значит быть с тобой — да! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают горячей волной, душат горло. — Я готова мыть полы за копейки!

Это не может быть правдой. Не может мой Руслан, который целовал мне руки и говорил, что они созданы для нежности, говорить такие жестокие слова.

Пролог 1.2

— Ну вот видишь, — он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения — и к моим словам, и, кажется, к самому себе. — А я не хочу. Не хочу быть причиной твоего падения. Не хочу, чтобы ты через год ненавидела меня за то, что я отнял у тебя твою беззаботную жизнь, твоё будущее.

— Ты ничего у меня не отнимаешь! Я сама выбираю! — чуть ли не закричала я, вскакивая с дивана. Руки сжала в кулаки, чтобы не подойти и не вцепиться в него, не трясти его, пытаясь вытрясти прежнего, любящего.

— А я отказываюсь быть частью этого выбора! — его голос прогремел, раскатился по комнате, заставив вздрогнуть. — Потому что это неправильный выбор. Твой отец растил тебя не для того, чтобы ты мыла полы в съёмной квартире. Он нашёл тебе достойного мужа. Расима. Иди и выходи за него. Будь счастлива в своём мире. А я отправлюсь в свой.

— В моем мире? В свой мир? — я горько усмехнулась, и звук вышел какой-то сломанный. — Неделю назад ты твердил мне о своей любви и обещал быть со мной всегда. Говорил, что мы все преодолеем. Что деньги не главное в жизни! И я не верю, что ты мог так резко измениться! Не верю!

— Деньги иногда многое решают, Зарик, — отчужденно, устало произнес он, глядя в окно на двор. — Я думал, женившись на тебе, стану зятем богатого человека и буду крепко стоять на ногах. Но твой отец дал понять, что я могу не рассчитывать ни на что. А раз смысла от борьбы за эту любовь нет, то…

— Значит, твой выбор — деньги? — тихо, почти беззвучно спросила я. Где-то в самой глубине ещё теплилась крошечная, глупая надежда, что это проверка, жестокая шутка.

— Да.

Мы стояли друг напротив друга, как враги на поле боя, разделённые пропастью его решений. Я видела каменное, слепое упрямство в его глазах. Он нашёл себе железное оправдание и держался за него, как утопающий за соломинку, лишь бы не утонуть в моих глазах.

— Так значит… все эти месяцы… ты просто тянул время? Играл с моими чувствами? — спросила я, и каждый звук давался с болью, будто я говорила разбитым стеклом.

— Можно и так сказать. Я лишь хотел хорошей жизни себе и своей семье. И раз ты не можешь мне этого дать, то я принял предложение. Вечером полечу в Турцию. Туда, где есть перспективы. Рост. Настоящая жизнь. Я не откажусь от неё ради… ради детских фантазий. Да и семью свою я отправил вчера вечером туда же.

«Детские фантазии». Так он назвал наши ночные разговоры о будущем, наши смешные планы, наши мечты о детях и доме у моря. Все рассыпалось в прах.

— Значит, я для тебя просто обуза. Препятствие на пути к этой «настоящей жизни».

— Не обуза, — он сказал тише, и на миг, всего на одно мгновение, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на муку, на ту боль, которую я чувствовала. — Ты… ты самое светлое, что было у меня здесь. Но светлым не прожить. Вернись к отцу. Сделай так, как он говорит, и выйди замуж. Выпусти меня из своей жизни, Зарина.

Последние слова он произнёс почти как мольбу, с надрывом. Он просил меня отпустить его к его мечте. И освободить от грызущего чувства вины, которое уже читалось в напряжении его плеч.

Всё во мне сжалось в тугой, невыносимо болезненный комок. Слёзы высохли, не успев пролиться. Осталась только ледяная, звонкая пустота, заполняющая всё внутри. Несколько секунд я просто смотрела на лицо человека, которого до боли в груди, до головокружения любила. На человека, ради которого готова была отказаться от всего мира. Но я ему оказалась не нужна. Я была ошибкой, которую он спешил исправить.

— Хорошо, Руслан. Ты свободен. Лети. Строй свою карьеру. А я… — я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь наполнить воздухом онемевшие легкие, — я выйду за Расима. Как велит отец. И как велишь ты.

Я повернулась к двери, движение было механическим, будто меня заводили ключом. Его голос донёсся сзади, сдавленный, глухой:

— Зарик… прости.

Не оборачиваясь, молча вышла, притворив за собой дверь без звука. Простить? А смысл в этом прощении? Что оно мне даст? Прощу я его или нет — не имеет теперь никакого значения. Он сделал свой выбор, зная о последствиях. Зная, что оставляет меня одну.

Пролог 2

Я вернулась в родительский дом, как лунатик, не чувствуя под ногами пола. Два дня пролежала в своей комнате, глядя в потолок, в одну и ту же трещинку в лепнине. Думала, если бы упала на колени и начала умолять его взять меня с собой, он может и забрал бы. Может не стоило отпускать его. Может нужно было вцепиться всеми силами и удержать его. Или же полететь следом. Мелькала бы на его глазах и он не принял бы меня…

Но это лишь мысли. Я бы никогда не стала умолять человека остаться со мной. Тем более того, кому я абсолютно не нужна.

Мать приносила еду, молча ставила поднос на стол и уходила, не встретившись со мной взглядом. Отец не заходил вовсе — его молчание было громче любого крика.

На третий день дверь открылась без стука.

— Хватит валяться, — сказал отец, стоя на пороге. Его голос был ровным, бесцветным, деловым. — Свадьба через месяц. Всё улажено. Расим и его семья всё поняли, простили твою… эмоциональную вспышку. Всё забыто.

Я медленно повернула голову на подушке. Казалось, каждое движение требовало нечеловеческих усилий.

— Я не хочу этой свадьбы.

— Твои «хочу» меня больше не интересуют. Ты опозорила нас своим побегом к тому нищеброду. Теперь будешь слушаться, — жестко, отчеканивая каждое слово, проговорил он. В его взгляде была та непоколебимая, гранитная твердость, против которой я разбивалась всю жизнь.

— Он меня бросил, — прошептала я, снова глядя в потолок, будто говоря сама с собой. — Он улетел. Значит, я свободна. И даже будучи свободной, я отказываю Расиму.

Отец тяжело шагнул в комнату, и воздух вокруг словно сгустился.

— Свободна? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что меня передернуло. — Ты обручена с Расимом уже год! Расим ждал! Все знают, что ты должна была стать его женой! Твой отказ теперь — второе позорное пятно на репутации семьи. Первое — то, что ты вообще связалась с этим Русланом. — Его слова были холодной, неоспоримой правдой его мира. Но какое мне теперь до этого дело? Я знала только одно — мне не нужен ни Расим, ни Фарид, никто. Тот, кто был нужен, бросил меня и улетел навстречу своим деньгам. Но даже сейчас, разбитая…

— Я люблю его, — тихо, почти беззвучно сказала я, и это прозвучало как самое безнадёжное и ненужное признание на свете.

— Любила! — проревел отец, внезапно теряя ледяное самообладание. Лицо его покраснело. — Он тебя вышвырнул, как мусор! И ты ещё лежишь и ноешь? Ты выйдешь за Расима. Восстановишь честь семьи. Это не обсуждение. Это приказ. Ты должна быть благодарна ему, что он все еще хочет женится на тебе!

— Не выйду.

— Выйдешь, даже если мне придётся привести тебя под руки! Клянусь всем, Зарина я заставлю тебя стать женой Расима! Или ты больше не моя дочь!

Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окне. Несколько секунд я просто смотрела на эту дверь, а потом прикрыла глаза и позволила беззвучным слезам стечь по вискам в волосы. Все решают за меня. Абсолютно все. Я — пешка, которую передвигают по чужой шахматной доске.

Пролог 2.2

Месяц пролетел в кошмаре наяву. Платье, которое я не выбирала, тяжелое и чужое. Гости, которых я не звала, с их влажными рукопожатиями. Улыбки, которые давили, как камень на груди, не давая вдохнуть.

В день свадьбы я стояла в своей комнате в белом, свадебном платье, смотря в зеркало на чужое, застывшее лицо с подведенными глазами. За мной приехал Расим с друзьями и родными. В доме собрались все — шум, приглушенный смех, навязчивая ликующая музыка. Для всех — праздник. Для меня — медленный костер, на котором собирались сжечь всё, что во мне осталось живого. Меня месяц держали в комнате, как заключенную, но я даже не пыталась убежать. Куда? Бежать было некуда.

Когда Расим вошёл в комнату, чтобы забрать меня, все замолчали, улыбаясь деланно-радостными улыбками. Я почувствовала приступ тошноты — не от волнения, а от сковывающей, липкой безысходности. И от странного, тянущего недомогания, которое преследовало меня уже несколько дней. Я догадывалась о причине. Я боялась в это поверить, но теперь уже знала точно.

— Пойдём, Зарина, — сказал Расим, протягивая руку. Он выглядел искренне счастливым, его глаза сияли. Он действительно хотел этого брака, о чем говорил мне не раз. И он так же отлично знал, что я люблю другого, но упрямо делал вид, что этого недостаточно, чтобы разрушить его планы.

— Я не пойду, — сказала я, и мой голос, тихий, но чёткий, прорезал праздничный гул, прозвучав на всеобщем слышании.

— Что? — не понял он, его улыбка на миг замерла.

— Я сказала, не пойду. Не выйду за тебя.

В комнате пронёсся шёпот, как змеиный шелест. Отец побледнел, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Зарина, хватит дурости! — резко, шипяще сказала мать, подходя ближе. — Все ждут! Не позорь нас!

— Не устраивай скандал, — попытался взять меня за локоть Расим, его улыбка стала натянутой, маской. — Потом всё обсудим. Идем, дорогая.

— Не прикасайся ко мне, — я резко отшатнулась, глядя на него с таким откровенным отвращением, что он моргнул. Его настырность, эта уверенность в моей покорности вызывали спазм в горле.

— ДОЧЬ! — грохнул отец, пробиваясь сквозь толпу родственников. — Ты опозоришь меня перед всем родом? НЕМЕДЛЕННО взяла Расима под руку и пошла на выход!

Что-то во мне сломалось окончательно. Не горечь, не отчаяние — а холодная, ясная, абсолютная ярость поднялась из самой глубины, смывая всё остальное. Они все видели перед собой капризного, избалованного ребёнка, устроившего дурной спектакль. Никто не пытался понять. Никто не спрашивал, что со мной. Им был нужен красивый ритуал, спектакль для чужих глаз. Хорошо. Они получат спектакль. Такой, какого не ожидали.

— Я не могу выйти за него, — сказала я громко, намеренно медленно, глядя отцу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Даже если бы хотела. Я беременна. И все в этой комнате отлично знают, от кого я могу быть беременна.

Тишина обрушилась внезапно и абсолютно, такая, что в ушах зазвенело. Расим отпрянул, будто его оттолкнула невидимая сила, и на его лице смешались шок, горечь и оскорбление. На лице матери застыл немой ужас. Отец несколько секунд просто смотрел на меня, его мозг отказывался обрабатывать услышанное.

— Что… что ты сказала? — прошипел он, и в его голосе запряталась опасная, звериная тишина.

— Я беременна. Ребёнок Руслана, — вскинула я подбородок, готовая принять любой удар. Я знала, что он последует. Я не просто ослушалась — я опозорила его, переспав с тем, кого он презирал, да еще и до свадьбы. Мы с Русланом когда-то шептались в темноте, думая, что эта причина заставит мир принять наши отношения. Я просто не знала, что была для него лишь возможным денежным мешком, а не причиной бороться.

В глазах отца что-то оборвалось, затмилось чёрной пеленой. Он шагнул вперёд, и его ладонь, тяжелая и твердая, со всей силы ударила меня по лицу. Звон, яркая вспышка боли. Я упала на колени на холодный паркет, оглушённая, с губами, распухшими от удара, и знакомым привкусом крови во рту.

— Убирайся! — закричал отец, и его голос, всегда такой уверенный, сорвался на визгливый, истеричный вопль. — Сию же минуту убирайся из моего дома! Ты — не моя дочь! Ты — позор! Пятно на нашей фамилии! Как ты посмела… как ты посмела отдать свою честь, своё тело, какому-то проходимцу, не будучи его женой?! ИСЧЕЗНИ С МОИХ ГЛАЗ! И НИКОГДА НЕ СМЕЙ ПОКАЗЫВАТЬСЯ!

Никто не пошевелился, чтобы помочь. Расим отвернулся к окну, демонстративно разрывая любую связь. Мать закрыла лицо руками, её плечи содрогались. Родственники смотрели с отвращением, со страхом, с жадным, неподдельным любопытством.

Я поднялась. Движения были медленными, но твердыми. Сняла фату — этот символ несостоявшегося, навязанного счастья — и бросила её на пол, белую и невинную, к его ногам. Прошла сквозь молчаливую, расступившуюся толпу, чувствуя на себе их взгляды, жгучие, как клеймо позора. Вышла на улицу в своем роскошном, нелепом свадебном платье. Без денег, без вещей, с одним лишь ребёнком под сердцем — ребёнком, о существовании которого я, кажется, осознала со всей ужасающей определённостью только в эту самую минуту.

Он улетел строить свою жизнь, чистую, новую, без меня. А моя жизнь только что была публично растоптана, оплевана и выброшена на улицу. Но вместе со мной выбросили и его сына. И это знание давало странную, абсолютную, леденящую душу силу. Я шла, не зная куда, по асфальту, холодному под тонкой подошвой туфель. Но я знала одно: с этой минуты, с этого удара и этого изгнания, я буду принимать решения только сама. Никто — ни отец, ни мать, ни условности, ни страх — больше не вправе будет указывать мне, как жить, с кем жить, кого любить. И плевать на весь мир, что воспримет мой выбор в штыки. Я была свободна. Совершенно одна. И в этой пустоте начиналась моя настоящая жизнь.