Предатель. Я выживу без тебя

Глава 1

Людмила

Резкий звонок разбивает мой сон.

Открываю глаза. За окном еще темно. Хочу повернуться на бок и уснуть, но телефон продолжает настойчиво звонить.

«Ну кому не спится в такую рань…» — ворчу под нос. И в этот же момент как ужаленная подскакиваю на постели.

Сердце тревожно стучит.

Вдруг это Яна? Сейчас она в учебной поездке, в Китае. И у них как раз уже раннее утро.

Торопливо тянусь к телефону, но звонки прекращаются. Смотрю в мессенджер и успокаиваюсь. Звонила не дочка.

Открываю неизвестный чат с пропущенным вызовом и вижу, что перед звонком мне прислали видео.

Скорее рефлекторно, чем сознательно, нажимаю него, и… на всю спальню раздаются громкие женские стоны.

Женщину на экране не видно — ее загораживает обнаженная мужская спина.

А вот мужчину я узнаю мгновенно. По родинке на шее, по слегка оттопыренным ушам, по прическе.

Это Роман. Мой муж.

Вот и шрам его над левой лопаткой: он получил его в детстве, когда упал с яблони на забор.

На мгновение все звуки мира приглушаются. Я перестаю слышать разгоряченные стоны и скрип кровати.

Прихожу в себя от боли, пронзившей ладонь. Разжимаю пальцы, и на постель падает телефон, который я стискивала в руке изо всех сил.

Мой муж сейчас в командировке на другом конце континента, отдыхает в гостинице от утомительных переговоров.

Только я думала, что он скучает. А на самом деле ему очень даже весело.

Вспоминаю наше прощание, когда я поцеловала Рому, стоя около заведенного автомобиля. И как ехидно, почти с издевкой, смотрел на меня его усатый водитель.

На секунду меня мутит.

Стряхиваю одно видение и сразу же ныряю в другое. Вспоминаю прикосновения его рук, тепло и заботу в его голосе.

Обессиленно падаю на постель и не сразу осознаю, что звук в телефоне затих. Ролик закончился.

В комнате повисает давящая тишина.

Голова гудит, мысли наперебой мечутся в голове.

Что мне делать?

Позвонить и поговорить начистоту?

Или притвориться, что ничего не знаю?

Впиваюсь ногтями в матрас и чувствую, как меня начинают захлестывать боль и страх.

И в этот момент, когда горькие слезы щиплют в глазах, раздается уведомление о новом сообщении.

На ярком экране черные буквы собираются в короткую хлесткую фразу:

«Видишь? Ты ему больше не нужна».

Кто она?

Тыкаю в аватарку отправительницы. Незнакомое женское лицо, стилизованное под картину Мунка «Крик». Иронично.

Слишком иронично для случайного совпадения.

Имя аккаунта: «Натали».

Мне оно ничего не говорит. Лихорадочно пролистываю ее профиль, открываю сторис.

Среди многочисленных фотографий букетов, колец и еды из ресторана мелькает серия снимков, подписанная: «Утро… такое разное… Люблю».

На первом кадре крупным планом взяты две чашки с кофе на прикроватной тумбе. Одна чашка с красными и синими ромбиками. Вторая — простая белая, с золотистым ободком. В кадр попал и угол серого бархатного изголовья кровати.

Нашей кровати.

Дыхание перехватывает. Хотя, казалось бы, теперь меня ничто уже не должно шокировать.

На втором кадре я вижу нашу спальню целиком. На третьем обнаруживаю рубашку Романа, которая висит на спинке стула.

Затем крупным планом взят ремень, брошенный на белоснежную кровать. Тот самый, с чуть грубоватой кованой пряжкой, который подарила ему я на день отца.

Следующий кадр меня добивает. Ее ноги на моей любимой подушке, накрытой пледом в шотландскую клетку.

Этот плед я выбирала полгода и потом безумно радовалась тому, как идеально он подошел к интерьеру.

И это еще не все.

На последней фотографии на полу, в потоке утреннего света, валяются домашние сандалии Романа. Рядом — ее туфли на высоченной шпильке.

Как одержимая, раз за разом пересматриваю снимки. Незнакомка, кажется, нарочно тычет мне в лицо ярко-красными ногтями на своих ногах.

Роман не просто изменил мне.

Он привел ее в наш дом.

Они пили кофе из моих чашек и, наверное, смеялись над моими дурацкими шерстяными носками, торчащими из-под подушки.

Он привел ее в нашу спальню. На нашу кровать.

Отбрасываю телефон, словно он раскаленный. Бездушный кусок пластика отскакивает от матраса и падает на пол экраном вниз.

Комната погружается в утренний полумрак.

Но просмотренные картинки уже впечатались в сетчатку, пляшут перед глазами.

Встаю и босиком иду к окну.

Раздергиваю шторы. Впускаю в комнату прохладный воздух, глубоко вдыхаю его.

Время останавливается. Когда я прихожу в себя, в окно ярко светит солнце, день вступил в свои права.

В самом углу подоконника стоит та самая чашка с красными и синими ромбиками. На ее выпуклом боку виднеется след от кроваво-красной помады.

Во рту пересыхает, начинаю дышать чаще. Но сразу беру себя в руки.

Беда уже случилась.

Медленно разворачиваюсь, подхожу к шкафу.

Этот легкий чужой запах… Это не новое средство для стирки, а приторные духи?

Прикусываю губу и возвращаюсь к окну.

Комната, которая была моей крепостью, внезапно превратилась в оскверненное место. Каждый ее уголок, каждая вещь в ней теперь кричит об измене.

И мне с этим нужно что-то делать.

Немедленно.

Глава 2

Людмила

Как сомнамбула, я хожу по спальне, пока не понимаю, что больше не могу дышать этим воздухом. Густым и тяжелым, пропитанным чужим парфюмом.

Как ни больно это признавать, моя спальня больше не принадлежит мне.

Я не могу находиться в этих стенах, среди этой мебели, которые стали немыми свидетелями творившейся здесь подлости.

На минуту замираю, потом снова направляюсь к шкафу. Понимаю, что веду себя импульсивно.

Рывком открываю створки и впиваюсь взглядом в его содержимое.

Смотрю на ряд рубашек Романа, аккуратно отутюженных моими руками, и обида с новой силой вспыхивает в груди.

Муж считал, что выглаженные рубашки, стрелки на брюках — это прямая обязанность жены. А то, что он один из богатейших бизнесменов города, не имеет никакого значения.

Жена обязана быть хорошей хозяйкой.

Стремиться к идеалу, которым для Ромы является его мама. Вот только, что бы я ни сделала, приблизиться к этому идеалу не могла.

Но я очень старалась все годы нашего брака.

Рома еще и любил повторять к месту и не к месту, что жену можно уважать настолько, насколько опрятно выглядит ее муж.

А я, как дура, слушала его, развесив уши, и соглашалась во всем.

Потому что любила его.

И даже спустя двадцать пять лет эта любовь, ставшая тихим тлеющим угольком, все еще согревала меня и заставляла подчиняться.

Ведь я хотела, чтобы Роме было хорошо. Чтобы он был счастлив.

От содержимого шкафа веет легким ароматом чабреца. Впервые признаюсь себе, что не люблю этот запах.

Не дыша, тянусь к белоснежным, безупречно выглаженным рубашкам.

Я не швыряю их на пол, не рву. Просто снимаю с перекладины вместе с вешалками и сваливаю в кучу на кровать.

Следом достаю другие его вещи и тоже тащу их к кровати.

Зачем я это делаю, сама не понимаю. Наверно, мне хочется забрать все, что я давала мужу в браке. А давала я ему принятие, почти безусловную любовь. И заботу. Налаженный быт.

Теперь любовь резко прошла, принятия тоже нет. Из материального я могу забрать только вещи, которые с любовью утюжила и раскладывала по шкафам.

Когда все шмотье мужа выгружено на кровать, доходит очередь и до моих платьев, свитеров, джинсов.

Я тянусь к своему любимому серому жакету, утыкаюсь в него лицом, вдыхая аромат своих духов.

Вот только они не перебивают привязчивый сладковатый запах, который теперь мерещится мне везде.

Перебираю свою одежду, и мне становится горько. Потому что каждая вещь означает для меня дом, которого больше нет.

Хотя почему нет?

Мысль, яркая и острая, как вспышка молнии, пронзает мое чуть затуманенное сознание.

Почему, если мне изменил муж, дома у меня нет?

Ну уж нет, это предатель и лжец пусть идет на все четыре стороны. А я останусь здесь.

Только, чтобы боль от предательства утихла, мне надо кое-что изменить.

Бодро подхватываю стопки своей одежды и переношу ее в большую гостевую комнату, в ту, что выходит окнами в сад.

Открываю пустой гостевой шкаф и развешиваю в нем свои вещи. Отхожу на пару метров, смотрю на результат своей работы.

И чувствую себя гостьей в своем же доме.

По телу бежит странная дрожь. Горечь разливается на языке.

Отмахиваюсь от неприятных мыслей и возвращаюсь в спальню.

Застываю у двери, обвожу взглядом обои.

Эти дорогие шелковые обои с серебристыми побегами, которые мы с Романом выбирали вместе и с таким трудом нашли нужный оттенок.

Все внутренности переворачиваются и стягиваются в тугой ком. Больше стоять и смотреть я не могу. Подхожу и впиваюсь ногтями в стык полотен.

Раздается неприлично громкий сухой звук рвущейся бумаги. Я тяну, и кусок обоев отстает от стены, обнажая грязно-серую штукатурку.

Хватаюсь за следующий кусок.

И еще за один.

Я сдираю их как струпья с загнивающей раны. Потом срываю тяжелые шторы.

И ошметки обоев, и шторы летят на кровать, поверх бесформенной уродливой горы Роминой одежды.

Когда все стены зияют обнаженной штукатуркой, а из окон, лишенных занавесок, льется солнечный свет, я снова осматриваюсь и достаю телефон.

Нахожу первую попавшуюся контору по вывозу мусора и сразу же набираю их номер.

— Мне нужно вывезти на помойку хлам. Сегодня, — запыхавшись говорю я. — Сможете?

— Запросто! — звучит ответ. — Диктуйте адрес.

Два грузчика приезжают с пугающей скоростью, словно они дежурили за углом, ожидая моего звонка. Загорелые, с жилистыми руками, пахнущие дешевым кремом для бритья и по́том.

Молча, словно лунатик, я провожаю их в спальню. Мое сердце колотится так громко, что мне кажется, они его слышат.

— Все это отвезите на свалку, — говорю хрипло, непривычно для себя самой.

И указываю на груду порванных обоев, штор, на нашу кровать.

— И этот шкаф. И тумбы. И кресла. Все до последней щепки.

Младший, с дерзкой ухмылкой, ходит по спальне, насвистывая под нос популярный мотив. Он окидывает взглядом массивный дубовый шкаф.

— Тяжеленный будет, — констатирует его напарник.

Вспоминаю, как я выбирала эту мебель без участия мужа. Он был в командировке.

Потом Рома все десять лет пилил меня за это, подтрунивал над простоватым вкусом.

— Может, разломать его? — не выдерживаю я. — Просто разрубить топором?

Но второй грузчик молча подходит к шкафу. Распахивает створки, заглядывает в пустое нутро, где все еще витают запахи одежды, и кивает напарнику.

Без лишних слов они оттаскивают его от стены с глухим стуком, который отдается эхом в моей душе.

Грузчики кладут шкаф на пол и запихивают в него клочья обоев, шторы, одежду…

Теперь на кровати больше нет пирамиды из тряпья.

Сверху грузчики водружают легкомысленное плетеное кресло, в котором я так любила читать по вечерам, ожидая Романа с работы.

Мужчины становятся с двух сторон шкафа, глубоко вдыхают.

Рывок — и шкаф, набитый призраками прошлого, отрывается от пола. Под мерный скрип и топот ботинок его уносят прочь из комнаты и прочь из моей жизни.

Глава 3

Людмила

Едва не вздрагиваю от оглушительно громкого звонка в пустой комнате.

С экрана телефона мне жизнерадостно улыбается Ирка, моя давняя подруга, с которой мы не разлей вода.

Смотрю на ее счастливое лицо и чувствую себя предательницей.

Нажимаю зеленую кнопку, и сразу же эфир заполняет ее голос. Он такой живой и звонкий, что мне инстинктивно хочется приглушить звук. Не потому что я вредная или не рада, что у подруги все хорошо. Просто хочется тишины и покоя.

— Привет, Люд! Ты куда пропала? — тараторит Ирка без передышки. — Я уже начала волноваться! Наши планы в силе? Ты же не забыла, что мы в субботу едем смотреть мне платье, а потом посидим в кафе?

— Привет, — говорю и слышу, как в пустой комнате разлетается гулкое эхо.

Спешу выйти в коридор, словно подруга может через телефон увидеть оголенные стены.

И только тут до меня доходят ее слова: платье на день рождения.

Наплевав на все суеверия, Ирка решила отпраздновать свое сорокалетие с размахом.

Как я могла забыть?

Эта дата была отмечена красным в моем календаре, мы обсуждали ее много раз.

— Конечно, помню, — лгу я безжизненным голосом. — Как же иначе.

В трубке наступает короткая пауза. Ирка знает меня слишком хорошо.

— Люд, с тобой все в порядке? — ее голос теряет беззаботность, в нем появляются нотки настороженности. — Ты какая-то… не такая. Грустная. Что случилось?

Закрываю глаза, прислоняюсь лбом к прохладной стене.

Как ей сказать?

Как произнести слова «крах», «измена», «предательство»?

Они кажутся такими грубыми, такими пошлыми.

Я представляю, как ее лицо, всегда такое яркое и полное энтузиазма, померкнет.

Как испортится ее праздник, к которому она так готовилась.

Вместо подготовки к юбилею она бросится утешать меня, будет пытаться собрать осколки моего разбитого брака.

Мне не нужно ее сочувствие. Я просто его не вынесу.

— Да нет, все хорошо, — отвечаю я с поддельной бодростью. — Просто устала. Бессонные ночи из-за курсов, ты же знаешь.

Еще одна пауза. Более тяжелая.

Я почти физически ощущаю, как ее недоверие растет.

— Ты уверена? — настаивает подруга. — Мне не нравится твой голос. Может, я заеду? Выпьем чего-нибудь, поболтаем?

«Нет!» — кричит во мне все мое существо.

Я не смогу притворяться перед ней в этих стенах. Не смогу улыбаться и делать вид, что все в порядке.

— Не стоит, правда! — говорю я слишком поспешно, почти резко. — У меня дедлайн горит. Но в субботу я вся твоя! Ничто не помешает нам найти тебе самое потрясающее платье на свете.

Пытаюсь говорить убедительно.

Я должна продержаться еще неделю. Всего неделю. Подарить ей этот праздник.

А потом… потом все равно не будет возможности скрывать правду.

— Обещаешь? — в ее голосе все еще слышится легкая тень сомнения.

— Обещаю! — восклицаю я.

Мы прощаемся, и я чувствую, как меня покидают последние силы.

Прислоняюсь спиной к холодной стене и медленно съезжаю на пол, в пыль, оставшуюся после ухода грузчиков.

Целую вечность, целую минуту, я пытаюсь сдержать слезы. Изо всех сил сжимаю дрожащие губы.

Но тело не слушается. Надрывные рыдания против воли вырываются из груди.

Я плачу о распавшемся браке, о разбитых мечтах, о пустоте в собственной спальне.

И тут сквозь шум в ушах и собственные всхлипы я начинаю слышать другой настойчивый звук.

Еще один звонок.

Мозг отказывается его воспринимать, он кажется лишь раздражающим фоновым шумом к моей агонии.

Но звонок не умолкает.

На автопилоте, влажной от слез рукой тянусь к телефону. Палец скользит по экрану, я даже не смотрю, кто звонит. Просто подношу его к уху.

— Алло? — хрипло отзываюсь я.

И тут же звенит требовательный голос дочери:

— Мам, слушай, мне срочно нужны деньги.

Ни приветствия, ни вопросов о моем самочувствии, ни малейшего интереса, как у меня дела.

Просто требование.

Она вся в нетерпении, уже мысленно там, в своей яркой и стремительной жизни. А я для нее лишь денежный ресурс, который работает бесперебойно и по первому требованию.

Меня будто окатывают ледяной водой. Рыдания застревают в горле, внутри все обрывается.

— Яна… — я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается хриплый выдох.

— Да, мам, это я, — слышу легкий вздох, словно ей в тягость сказать лишнее слово. — Мне нужно пятьдесят тысяч на на новый курс. Там просто суперский преподаватель, и запись закрывается сегодня. Я тебе ссылку сброшу, ты посмотри и сразу переведи, хорошо?

На секунду она замолкает, потом торопливо выдыхает:

— Ну все, мне надо бежать. У меня через пять минут лекция.

Каждое ее слово обжигает. Дочь не слышит, что со мной не все в порядке, что я разбита и едва держусь. Ей просто нужны деньги. Срочно.

— Яночка… — мой голос срывается, окончательно выдавая мое состояние.

На другом конце провода наступает короткая, раздраженная пауза.

— Мам, ты меня слышишь? Ты опять переволновалась?

В ее тоне сквозит знакомое мне снисхождение, легкое пренебрежение взрослого ребенка к сложной матери.

— Соберись, пожалуйста, это действительно важно. Это мое будущее.

Ну да, это ее будущее. А мое настоящее, которое лежит здесь, на полу, в виде осколков, ее не волнует.

— Хорошо, — выдавливаю я одно-единственное слово. — Я сейчас переведу.

— Спасибо, мамочка, ты мое сокровище!

Цель достигнута. Ее голос мгновенно становится легким и сладким.

— Люблю тебя! Перезвоню вечером!

Раздается щелчок, и в коридоре повисает тишина, гораздо более глубокая и страшная, чем та, что была до ее звонка.

Я сижу на холодном полу, прижав колени к груди.

Телефон вываливается из ослабевшей руки. Слез больше нет, только обжигающая пустота в груди.

Глава 4

Ирина

Завершаю разговор с Людой и подмигиваю себе в зеркало, около которого стояла все это время. Любуюсь своим отражением в искрящейся позолоченной раме.

Какая я все-таки молодец.

Хоть Людка изо всех сил пыталась натянуть на себя маску бодрой подружки, голос ее звучал осипшим, как от слез.

Эти ее жалкие потуги сделать вид, что все хорошо, тронули бы меня, будь я способна на подобную сентиментальность. А так… это лишь подтверждает, что все идет по плану.

Пальцы сами тянутся к телефону.

Набираю номер, который значится в моих контактах под именем «Мой Лев».

Всего два гудка, и я слышу его низкий, теперь уже принадлежащий только мне, голос.

— Ириш? — он произносит мое имя с ленивой, томной нежностью, от которой по коже бегут мурашки.

— Да, дорогой, — отвечаю я бархатным, глубоким голосом, как будто только что проснулась. — Соскучился?

— Ты еще спрашиваешь? — его смешок низко вибрирует в динамике. От звука его голоса по коже бегут горячие мурашки, как если бы он коснулся моей кожи. — Я вот думаю, не приехать ли за тобой прямо сейчас. Утащить туда, где никто нас не найдет.

— Ммм… дерзишь? — я подхожу к креслу, сажусь и откидываюсь на его спинку. Провожу пальцами по шее, словно мой собеседник может это видеть. — Мне нравится, когда ты такой.

— И какой же я, по-твоему? — поддерживает он мою игру.

— Опасный. Голодный.

— Только с тобой, Ириш.

Я улыбаюсь той улыбкой, от которой мужчины ведут себя глупо.

— Знаешь… — произношу я, чуть растягивая слова, — только что я говорила с Людой.

— Зачем? — в его голосе проскальзывает раздражение. Он пытается это скрыть, но я слышу каждую ноту. — И как она?

— Ох, милый, — я тихо смеюсь. — Мне кажется, она что-то подозревает.

— Надеюсь, ты ей ничего не рассказала.

Внезапно появившееся в его голосе напряжение мне не нравится.

— Нет, конечно, — спешу я его успокоить. — Но она говорила так, будто глотала слезы, хотя старалась казаться бодрой.

— Она ничего не должна узнать.

— Ты меня не любишь, — фыркаю я и надуваю губы.

Конечно, я его провоцирую. Дергаю за нервы. Но ничего, пусть скажет мне лишний раз, как я прекрасна.

— Люблю. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Я театрально вздыхаю. Мне и правда приятно слышать его признание.

— Люда никогда не сравнится с тобой, — льется мне в уши бархатистый голос.

— Тогда почему ты не разведешься?

Вопрос этот вертится на языке давно, но только сейчас я осмелела настолько, что решаюсь его задать.

— Ира… — Его голос вдруг спотыкается, теряет ту самую хищную уверенную, которой он меня так щедро кормил секунду назад. — Это… сложно.

Мысленно смеюсь.

Ну конечно. Как же любят мужчины эту отговорку, когда нужно что-то утаить.

— Сложно? — тяну я, играя голосом, и представляю, как кончиками пальцев веду по его ключице. — Или просто тебе неудобно?

Он выдыхает.

— Потом расскажу, — произносит он, наконец. — Не сейчас. Не по телефону.

Ах, да конечно.

Потом.

— Тогда не забудь, ты пообещал, — напоминаю я мягко, но с уколом. — Или ты решил, что меня можно держать на коротком поводке?

Он смешливо фыркает.

— Тебя? На поводке? Ты же меня самого на него посадишь, если захочешь.

— Может и посажу, — игриво шепчу я. — Но только если будешь плохо себя вести.

Он смеется, тихо и низко, будто между нами нет расстояния, будто я могу сейчас дотронуться до его щеки.

— Ира, ты… — Он запинается на полуслове, будто язык не решается выдать то, что роится у него в голове. — Все сложнее, чем кажется.

— Тогда объясни, — мурлычу. — Я умная девочка, обещаю, что пойму.

— Не сейчас, — повторяет он. — Потом. Я тебе расскажу, почему я не могу развестись.

Я прикусываю губу, и делаю это достаточно громко, чтобы он услышал легкое движение воздуха.

— Не можешь… или не хочешь?

Секунда тишины.

— Ира, — говорит он тихо-тихо, тем тоном, от которого у меня всегда дрожат внутренности, — я тебя люблю. Просто потерпи. Прошу.

Ах, как он умеет просить.

Не угрожать, не давить, а именно просить, заставляя меня ощущать себя центром его вселенной.

Я закрываю глаза, позволяя себе насладиться этим ощущением.

— Ради тебя, — отвечаю я после затяжной паузы, — я могу немного потерпеть.

— Спасибо, — шепчет он. — Ириша… ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя. Хочу прямо сейчас.

Я улыбаюсь, в груди разливается обжигающее тепло.

— Представляю, — шепчу в ответ.

И я действительно представляю, как он хочет меня и как ему одиноко в этой дурацкой командировке.

— Ириш… — он выдыхает так, будто в этот момент дотронулся до меня ладонью. — Ты сводишь меня с ума.

— И ты меня, мой Лев, и ты, — мурлычу в ответ.

Мы болтаем еще несколько минут. Я заканчиваю разговор с чувством полной, абсолютной власти.

Он мой.

Мысленно возвращаюсь к своему маленькому шедевру, который я сняла во время нашего совместного путешествия.

Это была блестящая идея — отправить его. Анонимно, с левого аккаунта.

Хотя нет.

Не так.

Это была гениальная идея.

Я нанесла удар в самое сердце.

И самое прекрасное то, что Людочка, моя милая доверчивая Людочка, до самого конца не заподозрит, чья это работа.

Она будет во всем винить мифическую любовницу, будет ненавидеть эту незнакомку и никогда не подумает посмотреть в глаза своей лучшей подруге.

Впрочем, Люда на такое и не способна.

Она клуша.

Домашняя, уютная, слепая клуша, которая выполняется все прихоти мужа, балует единственную дочь. И никогда не думает о себе.

Я поправляю идеально уложенную прическу и с наслаждением думаю о том, как буду примерять свадебное платье.

Настоящее, от кутюр, а не то, которое я могла себе позволить, когда выходила замуж первый раз.

Глава 5

Роман

Как только гаснет экран телефона, на меня обрушивается оглушающая тишина гостиничного номера.

Но в моей голове продолжает звучать ее голос. Низкий, с опасной хрипотцой, проникающий под кожу и пробуждающий во мне не благородные порывы, а все самые низменные инстинкты.

Ириша, наверно, едва не прижималась губами к телефону, когда мы разговаривали. У меня было стойкое ощущение, что ее губы касаются моей щеки, скользят по линии челюсти, оставляя на коже незримый пылающий след.

Мне до сих пор кажется, что она совсем рядом, и я едва сдерживаю желание протянуть руку, чтобы ощутить ладонью нежность ее кожи.

Проходит всего одна секунда, и пружина, натянутая внутри меня до предела, срывается.

Волна желания захлестывает с такой силой, что перехватывает дыхание.

Это не томление, не простое «хочу».

Это физиологическая, животная потребность увидеть ее. Вдохнуть ее запах.

Не завтра. Не послезавтра. Сейчас. Сию же секунду.

Во рту становится сухо и горько. Желание сметает на своем пути все доводы рассудка, все планы.

Как, черт возьми, она это делает?

Как парой фраз, смешком, одним многообещающим вздохом сводит с ума, ломает все мои внутренние барьеры?

Она будит во мне не успешного мужчину, каким я стал, а того дерзкого пацана с окраины, каким был много назад, — одержимого, безрассудного, живущего только сиюминутным порывом и не признающего слово «нельзя».

Глубокий вдох не помогает сбросить пожирающее меня наваждение. Он лишь раздувает внутренний пожар.

Я вспоминаю изгиб ее шеи, выпуклые ключицы. Впадинку у основания горла, ту самую, которой я так люблю касаться губами и чувствовать под кожей ее суматошный пульс.

Ира знает все мои слабости.

Знает, какая нота в ее голосе заставит меня забыть обо всем на свете.

И пользуется этим знанием с таким изящным цинизмом, что у меня даже не возникает мысли разозлиться. Я только восхищаюсь ей, как восхищаются смелым, не взирающим ни на какие запреты хищником.

Смотрю на черный экран телефона, словно вглядываюсь в пропасть.

Это верх абсурда.

Я, человек, в кабинете которого решаются многомиллионные сделки, сейчас не могу связать двух мыслей, потому что в голове — только она, ее запах, ее обещания.

Если так продолжится, я потеряю контроль и провалю сделку.

Провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть ее образ, как стирают пыль. Нужно просто собраться. Сделать все, как запланировано.

Но коварная мысль уже созрела, пустила ядовитые корни и теперь диктует свою волю настойчивым гипнотизирующим шепотом.

Домой. В Москву.

Не через три дня.

Сегодня. Сейчас.

Пару минут я безуспешно борюсь с собой, а затем палец сам набирает номер.

— Андрей, — говорю безапелляционным тоном. — Переговоры с Меньшовым нужно перенести.

— На какое время, Роман Сергеевич?

На том конце в привычном успокаивающем ритме постукивает клавиатура.

— На сегодня. Ближайшие часы.

Клавиатура замолкает. В трубке повисает мертвая тишина, а затем слышится растерянный голос помощника:

— Роман Сергеевич, это почти нереально. Его борт только что приземлился в аэропорту.

— Понимаю. Но мне нужно срочно лететь домой

Пауза затягивается. Затем я слышу короткое хмыканье. Фирменная реакция Андрея на мои неожиданные решения. Он снова в тупике.

— Что-то случилось? — наконец, выдыхает он.

— Жена заболела. Мне нужно быть рядом.

Слово «жена» ложится на язык тяжело. Ничего личного, просто деталь биографии, которая становится все более чуждой.

— Организуй встречу в ближайшие три часа. Любой ценой, — обрываю разговор, не давая возможности для дальнейших расспросов.

В груди возникает чувство, будто я только что шагнул за край и земля дрогнула под ногами.

Это риск. Безумный, безоглядный риск.

Но тут же следом по жилам разливается странное, пьянящее облегчение. Сладкая эйфория от непослушания самому себе.

Скоро я ее увижу. И это ожидание — единственное, что сейчас держит меня в равновесии.

Шесть часов спустя, крепко пожав руку Меньшову и поставив подпись под контрактом, о котором грезил весь совет, я уже мчусь на такси в аэропорт.

За окном мелькают огни чужого города, но я на них не смотрю. Я вижу только ее лицо.

Хватит.

Мысль ударяет, как удар хлыста.

Хватит оглядываться на этот проклятый совет директоров. Сборище перестраховщиков в дорогих костюмах, дрожащих за свои кресла.

Это они требовали не спешить с Меньшовым.

«Выжди, Роман, не форсируй. Он слишком большая акула», — говорили они мне так часто, что чуть не проели мозг.

Их осторожность — удел слабаков, боящихся проиграть.

Моя дерзость — преимущество тех, кто играет только затем, чтобы выиграть все.

Я их не послушал, и я победил. Контракт, о котором они робко мечтали, теперь в нашем портфеле.

Уверен, оно и к лучшему, что они оказались такими трусами.

Совсем скоро все изменится.

Я выкуплю контрольный пакет нашего строительного холдинга, и тогда их интриги, их кислые мины, их попытки вставлять палки в колеса станут для меня просто фоновым шумом, на который даже не стоит обращать внимания.

Мне будет глубоко фиолетово на их мнение. И они будут бессильны что-либо изменить.

Саркастическая улыбка сама появляется на губах.

Представляю, как взбеленится Николаша, когда узнает, что я его обыграл.

Как же я ненавижу этого самодовольного праведного ханжу. Два десятка лет он смотрел на меня сверху вниз, как на недостойного выскочку.

Но скоро он узнает, на что я способен.

«Выскочка оказался не так и прост, да, Николаша?» — бормочу себе под нос.

Брак с Людмилой помог мне встать на ноги, пополнить карманы. Доверенность на управление своей частью бизнеса, которую Люда подписала на мое имя много лет назад, оказалась ключиком к богатству.

Глава 6

Роман

Захлопываю за собой дверь, и щелчок замка отдается в тишине странным эхом.

Тут же, с самого порога, я кожей чувствую смутную тревогу.

Что-то изменилось.

Принюхиваюсь и понимаю, что воздух стал другим. В нем больше нет аромата свежих цветов, который всегда витал в доме.

Я привык слышать такой душный, забивающий нос и бронхи воздух на объектах, когда принимал работы. Но то, что он может встретить меня дома, оказалось неприятной неожиданностью.

Сбрасываю туфли. Удар о паркет глухо раскатывается по коридору.

Медленно иду, прислушиваясь к каждому шороху. Чувствую себя странно, как будто я все еще в гостинице.

Ерунда какая-то. Потираю переносицу.

Думаю, это от измотанности.

В самолете глаз не сомкнул, тело разбитое. И теперь, после адреналина сделки, мой перегретый мозг выдает галлюцинации.

Поднимаюсь по лестнице.

Запах строительной пыли становится все отчетливее. Сердце, еще недавно бившееся в лихорадочном ритме от предвкушения встречи с Ирой, напрягается.

Что-то точно случилось.

Может, прорвало трубу и Люда вызывала ремонтников?

Останавливаюсь в коридоре перед спальней. Дверь приоткрыта.

Из щели виднеется непроглядная, густая темень.

Вхожу.

Шарю по стене в поисках выключателя. В темноте промахиваюсь, и это мелкое неудобство, эта крошечная оплошность, выливается во внезапную острую злость.

«Прекрасно, просто прекрасно!» — пульсирует в голове. Люда не соизволила оставить ночник.

В этот момент во мне что-то переворачивается.

Жена не считает нужным позаботиться о моем простейшем удобстве. О том, чтобы дом встречал мужа светом и теплом. Подумаешь, я вернулся раньше, чем говорил.

Она должна была ждать моего возвращения в любой момент!

Люда совсем обнаглела и сама виновата, что я нашел утехи на стороне.

Именно так. Всегда должен быть баланс.

Нащупываю выключатель, с силой нажимаю на клавишу.

Но поток света из большой хрустальной люстры озаряет вовсе не привычную мне спальню. Он выставляет на обозрение руины.

Я замираю на пороге и ошалело моргаю.

Мозг, отточенный на анализе сложных графиков, отказывается обрабатывать эту чудовищную картинку. Глаза скользят по стенам с убогой серой штукатуркой. Отдельные ошметки обоев свисают с них клочьями.

Нет тяжелых портьер, поглощавших уличный шум. Нет массивной кровати и шкафа. Нет туалетного столика с зеркалом. Прикроватных тумб. Ковра.

Пол засыпан тонким слоем серой пыли, и на нем четко проступают бледные прямоугольные следы исчезнувшей мебели.

Воздух тяжелый, и я часто дышу.

Смотрю вокруг себя и секунду-другую не могу пошевелиться.

Первичный шок сменяется взрывной волной ярости.

Как она посмела что-то делать без моего ведома?

Едва не рычу и стремительно выхожу на середину комнаты. Звук моих шагов по паркету отражается от голых стен.

Взгляд цепляется за единственную уцелевшую деталь, и я подхожу к окну.

На подоконнике стоит чашка. С синими и красными ромбиками.

На ее боку вызывающе отчетливый отпечаток губ.

Он, как удар электрошокера, возвращает меня в реальность. Я вспоминаю, к кому я мчался в Москву сломя голову.

Жаль, что теперь планы придется скорректировать.

Звук шагов за спиной заставляет меня резко обернуться.

В дверном проеме появляется жена. В махровом халате, с полотенцем на мокрых волосах.

Судя по тому, как выглядит сейчас спальня, она смывала с себя следы продуктивного трудного дня?

Смотрю на нее — и вдруг понимаю, что в ее позе нет привычной мне робости.

Наоборот, выглядит она как никогда уверенно и абсолютная непроницаемо.

— Люда… — хриплю я и делаю к ней шаг. Моя рука широким жестом очерчивает апокалипсис вокруг. — Объясни мне это. Ты в своем уме? Что ты здесь устроила?

Жена, не моргая, смотрит мне в лицо.

— Говоришь, я устроила? — Ее губы искривляются в безрадостной усмешке. — Я знала, что ты наглый. Но думала, в тебе еще остались зачатки совести. Видимо, ошиблась.

В груди леденеет, но я знаю, что мое лицо, натренированное годами переговоров, выражает лишь оскорбленное недоумение.

— Ты что несешь? — резко бросаю я. — Что я тебе сделал?

И вопросительно поднимаю брови. Игра начинается.

— Ты привел свою любовницу в мой дом. В мою спальню. На мою кровать.

— Какую еще любовницу?! — взрываюсь я.

С удовлетворением отмечаю, что в моем голосе слышится идеально сбалансированная смесь негодования и жалости к ее помутнению.

— Ты совсем с катушек съехала? Тебе давно пора к врачу. Смотри, до чего ты дошла.

Я обвожу взглядом раскуроченную спальню.

— Неужели? — Люда не повышает голос, и это бесит в тысячу раз сильнее крика. — Мне прислали очень интересное видео. Из этой комнаты, с тобой в главной роли.

— Видео? — повторяю я и коротко саркастически выдыхаю, качая головой. — Боже правый, Люда, ты серьезно?

Глава 7

Роман

Засовываю руки в карманы и мрачно смотрю на нее исподлобья.

Говорю размеренно, чтобы каждое слово пропечаталось в ее маленькой глупой голове:

— Какой-то больной тролль в интернете решил поразвлечься, а ты, вместо того чтобы включить голову, устроила погром?

На несколько секунд замолкаю, чтобы последние фразы прозвучали особенно весомо.

— Ты понимаешь, что ты повелась на уловку мошенников?

Подхожу ближе, стараясь поймать ее взгляд, вложить в свои слова всю силу убеждения.

— Только посмотри, что ты натворила! Это поступок сумасшедшей!

Стараюсь держать себя в руках, но чем больше говорю, тем сильнее завожусь.

— Нормальные люди разговаривают, выясняют, что случилось, предъявляют претензии! А не устраивают черт-те что!

— О чем мне с тобой разговаривать? — нагло перебивает она меня. — О том, как у тебя вчера прошли так называемые переговоры? Ты мне изменил, Роман. Ты разбил мне сердце. И я тебя не прощу.

Матерюсь про себя и думаю, вдруг и в самом деле кто-то рассказал ей мою маленькую тайну.

Но отступать нельзя. Я должен убедить женушку, что все это ложь.

Потому что разводиться я не собираюсь.

— Давай сюда это видео. Уверен, это монтаж или вообще генерация искусственного интеллекта!

— Я так не думаю, — кривится женушка.

Не понимаю, почему она мне не верит. Ведь еще совсем недавно она мне в рот смотрела.

С кислой ухмылкой она берет смартфон, и я слышу, что мне пришло сообщение. Жму на видео — и морщусь от звуков, наполнивших спальню.

Морщусь, потому что мне хочется повторить все это, и как можно скорее. А приходится разбираться с тупой истеричкой.

Однако видом своего тела на экране я определенно доволен. Хоть мне и полтинник скоро, мужик я хоть куда. Красив, богат и любвеобилен.

С неохотой переключаюсь на более прагматичные мысли. Пытаюсь сообразить, как могла появиться эта запись…

Люда в тот день была на своих дурацких курсах. А мне захотелось рискнуть. Добавить огонька в наши с Ирой отношения.

Рискнул, называется.

Не Ирка же все это наснимала. Она вообще не ожидала, что я приведу ее к себе домой. Хоть и намекала, что ее очень заводит мысль о моей спальне.

Ладно, потом разберусь.

— Я найму лучших экспертов, и мы подадим на клеветника в суд! — говорю с напором.

И останавливаю видео, не досмотрев его до конца. Я и так знаю, что будет дальше.

Выдыхаю и чувствую, как злость понемногу уходит.

И понимаю, что все очень серьезно. Как бы мои планы по покупке акций не полетели в тартарары.

Надо во что бы то ни стало успокоить жену. Или переключить ее что-нибудь другое.

И я знаю самую лучшую стратегию.

— Люда, то, что ты наделала… не укладывается в моей голове, — я снова указываю на стены. — Ты уничтожила не комнату! Ты разрушила наше доверие друг к другу! Ты меня разочаровала.

Замолкаю и укоризненно качаю головой.

Сейчас она должна спохватиться и начать опровергать мои обвинения.

Может, она даже покраснеет.

Но Люда опять меня удивляет. Она слушает мой монолог и не меняется в лице. Только глаза ее становятся еще холоднее.

—Не доверяю, — повторяет она за мной. — Да, Роман, не доверяю. Потому что ты все время врешь. И прямо сейчас ты мне врешь. Глядя в глаза. А еще пытаешься выставить виноватой меня. Это мерзко.

— Я не вру! — срываясь, рявкаю я. — Ты больна, Люда! Тебе нужно к врачу, это паранойя!

— Уйди, Роман, — говорит она вдруг устало. — Просто уйди с моих глаз.

И смотрит мимо меня на дверь. Для нее разговор окончен.

А я вдруг понимаю, что еще немного — и моя женушка, вдруг вообразившая себя деловой колбасой, аннулирует доверенность. Тогда я не смогу провести сделку и останусь на бобах.

На секунду закрываю глаза, беру себя в руки — и говорю уже с извиняющейся интонацией.

—Люда! Дай мне время доказать, что все это ложь. — И скрепя сердце добавляю: — Пожалуйста!

Глава 8

Людмила

— Я бы никогда не изменил, ведь я люблю тебя.

Роман выглядит таким искренним, что мне хочется ему поверить. И я бы поверила. Потому что действительно видео можно подделать. Сейчас нейросеть сгенерирует что хочешь, даже точный интерьер нашей спальни.

Разве что искусственный интеллект не оставил бы чашку со следами губной помады на подоконнике.

Но по тому, как резко переменился Роман в лице, я понимаю, что прижимать его к стенке просто не хочу. Вернее, мне будет очень больно, когда я выложу перед ним неопровержимые доказательства измены и ему ничего не останется, как промолчать.

Поэтому я, не говоря больше ничего, просто иду к двери и выхожу в коридор.

Мне надо побыть в одиночестве, чтобы прийти в себя и решить, что я должна сделать в первую очередь.

Пойти к юристу и подать на развод?

Или сначала отозвать доверенность на управление моими активами?

Ведь больше я не могу ему доверять.

Хотя нет. В первую очередь мне нужно поговорить с Яной. Она очень любит отца, и, если я молча подам на развод, это будет удар и для нее.

Но все это будет завтра.

А еще завтра в двенадцать мы с Иркой идем по магазинам, а потом в кафе.

Я должна буду улыбаться, смеяться над ее шутками и помогать выбирать платье. И я постараюсь сыграть роль счастливой подружки на все сто процентов.

А для этого выглядеть я должна свежо. Иначе подруга снова станет меня жалеть. Начнет атаковать вопросами о здоровье, настойчиво предлагать номера проверенных специалистов… Этого я не вынесу — расплачусь и вывалю все, что узнала про тайную жизнь Романа. Тогда день рождения ее будет испорчен, а я еще больше навлеку на себя невыносимую мне жалость.

С мыслями обо всем этом я сушу волосы феном, и монотонный гул заглушает тишину пустого второго этажа.

Потом забираюсь под одеяло в гостевой комнате, выключаю свет.

Густая темнота обволакивает мгновенно. В ней нет привычных очертаний нашей спальни, не слышно дыхания мужа на соседней подушке.

Несколько секунд лежу, прислушиваясь к каждому шороху. Затем ко мне подкрадывается сон, и я проваливаюсь в черную яму забытья.

И там, в этой беззащитной пустоте, Роман находит меня.

Сначала по спине растекается тепло. Затем знакомые сильные руки опоясывают мою талию. Моей спины касается твердая, надежная грудь.

И я тону. Глубоко вдыхаю и понимаю, что воздух наполнен хвойным ароматом кедра с нотками горьковатой свежести бергамота.

Это его запах.

Но я не отстраняюсь. Я сильнее прижимаюсь к его груди, словно ищу в нем защиту.

Во сне я позволяю себе эту слабость.

Позволяю мышцам, сжатым в тугой комок, расслабиться. Позволяю голове упасть ему на плечо. На миг я снова хочу оказаться слабой женщиной в мужских объятиях.

Но даже во сне я не заслуживаю покоя.

Из трещин в этом уютном мареве просачивается холодный свет. Он выхватывает одну-единственную деталь в моем сознании — чашку на подоконнике. Синие и красные ромбики. И алый отпечаток губной помады на белом фарфоре.

Пытаясь вырваться, я резко дергаюсь всем телом.

— Отстань, — шиплю я в подушку.

Но муж не отпускает меня. Наоборот, его объятие меняет характер. Нежность испаряется. Руки сжимаются сильнее, становясь не защитой, а захватом. Его сила, которой я когда-то доверяла, теперь кажется животной и грубой. Это не объятие любимого человека, а утверждение права собственности.

— Я сказала — отстань! — отчаянный крик вырывается из моей груди.

Мое тело, все еще сонное и разомлевшее, откликается яростью. Локоть, из всей силы дернувшись назад, бьет в ребра, а пятка попадает в голень.

От этого резкого разрушительного движения, от удара во тьму, я окончательно вырываюсь из сна.

С судорожным вздохом открываю глаза. Вокруг зловещая темнота. Сердце суматошно колотится в груди и отдается в висках тяжелым неровным стуком.

И пока сознание, спотыкаясь, пытается отличить вымысел от реальности, я уже знаю, что произошло. Откуда эта тяжесть рук на своем бедре, откуда запах кедра и бергамота.

Он мне не приснился.

Роман здесь. В моей постели.

На долю секунды меня сковывает ужас, потом он сменяется протестом.

Я резко откидываю его руку и соскальзываю с кровати на пол. Ноги подкашиваются, но я тут же вскакиваю, нащупывая в темноте выключатель.

Вспыхивает яркий слепящий свет.

Роман лежит на моей кровати. В его красноватых от усталости глазах читается недоумение.

— Что за истерика, Люд? — хрипло ворчит он, приподнимаясь на локте. — Успокойся.

— Я же сказала тебе уйти. Немедленно, — на грани слышимости выдыхаю я. — Вон из этой комнаты. Из этого дома.

Муж медленно садится, раздраженно проводит рукой по лицу.

— Никуда я не пойду, — заявляет он с привычной непоколебимой уверенностью. — Это и мой дом тоже. А ты моя жена, и я тебя люблю. Видео, которое ты мне показала, — это чушь собачья, мы все выясним и все исправим.

Как же кощунственно звучит слово «люблю», сорвавшееся с его губ. Совсем недавно он, должно быть, говорил его другой. И лгал мне без зазрения совести.

— А еще я поговорил с Яной, — продолжает он серьезно. — Тебе подробно рассказать, что она думает, или ограничится коротким выводом?

Глаза Романа нездорово сверкают, и я понимаю, что хороших новостей для меня нет.

— Коротко.

— Она не простит тебе, если мы разведемся, — выдыхает он.

И я замираю перед постелью.

Он прав. Яна очень сильно любит отца, гораздо сильнее, чем меня. И конечно, я сама виновата, что так сложилось. Всегда следила, чтобы дочь была накормлена, ухожена, не ввязывалась в сомнительные компании. Следила за учебой, ограничивала игры на телефоне… Я была строгим полицейским, а не мамой.

Роман же все ей разрешал, часто даже тайком от меня. Баловал ее, давал ей деньги и никогда не ругал.

И теперь дочь, конечно, меня не простит. В ее глазах я буду той, кто лишает ее любимого отца.