Предел прочности

Последний раз они пили из канавы вдоль ржавого лагеря. Морды почти у камня, передние лапы на осыпи. Вода уже почти чистая. Язык цеплялся за холодную горечь. Еще сутки здесь - и горечь заляжет в теле так же, как у всего, что в Зоне.

Палевый Форвард шел первым. Лапы впечатывались в серый бетон. Вдох — и сразу шаг. Когти выбивали крошку из мертвого композита.

Сзади, почти в его тени, семенила Фортуна. Сухая, поджарая, собранная. Она нюхала меньше, чем слушала лапами и костями. Носу не доверяла. Считала шаги по весу и паузе. Под подушечками плиты отзывались пустотой старых труб. Она обходила участки, где камень вибрировал опаснее остального.

Позади остался грохот рухнувшей кровли. Взвесь сидела в горле наждаком и тянула той же канавой, из которой они пили час назад.

В ночном обвале в ноздрях еще держались пыль и сырой разбитый камень. Не озон после дронов и не запах жилья. Крошка и пустота там, где минуту назад был потолок.

Озон не смылся обвалом. Остался вторым слоем, как после ночной работы машин. В пыли чужой след.

---

По ночам на плато люди и машины латали плиты и оставляли маркеры. К утру ветер снова заносил швы. Дроны метили очаги, где мутация вросла в камень.

В швы вдавливали биополимер с технобактериями. Ночью рой стягивал швы до гладкой корки. К вечеру корка разлагалась. Через пару недель снова лезли мох и насекомые. Ветер сдувал живое со швов. Живое возвращалось быстрее, чем чужое успевало прижиться.

Впереди был Хребет. Псы шли.

Без поводков. Без команд. В ногу. Вдвоем. Как будто всегда.

---

На широком стыке нос Форварда поймал след влаги. Тонко — так пахнет живая вода, когда узнаешь вкус. Но это была не вода. Это была трещина в композите

Фортуна сдвинулась правее. Повела его по краю. Ставила вес на плиту короткими этапами. Вес. Пауза. Еще вес.

Она обходила глянец свежего шва. Полимер подсох. По линии шва прошел волосок трещины. Корка лопалась с сухим хрустом.

Тонкая плита оказалась крышкой.

Фортуна сорвалась вниз.

Задние лапы заскребли по скользкому композиту. Снизу потянуло влажным воздухом. В глубине что-то гудело. Она уловила это раньше брата.

Форвард развернулся в прыжке. Челюсти сомкнулись у ее загривка. Он вдавил передние лапы в землю. Выгнул спину. Рывком вытащил ее из провала и отшвырнул на ровный участок.

Она перекатилась. Вскочила на три лапы. Бока ходили ходуном.

Он лизнул языком по ее припорошенному уху. Она ответила ткнувшись носом в плечо.

После рывка Форвард широко расставил передние лапы и громко фыркал, пока дыхание не выровнялось. Язык снимал с клыков шерсть и металл.

Фортуна держала переднюю лапу в воздухе — как над ямой — и опускала ее только после второй проверки плиты подушечкой.

Она пошла первой.

---

Над плато гудел одинокий аппарат.

Тень легла на стык впереди. Тяжелая.

Дрон делал сервисный обход вдоль шва неумолимо приближаясь. Монотонно качаясь и снимая полосу «заживления». Контролируя полимер там, где ночью крутился рой. Иногда лопасти почти касались земли, корпус закрывал половину неба. Между кромкой поля и пустым разломом оставался только узкий проход по плитам.

Здесь пахло не влагой. Озон и жженый металл.

Фортуна замерла. Ловила ушами паузы в гуле, когда можно рвануть раньше, чем лопасти снова накроют.

Над узкой перемычкой между двумя соседними плитами гул на миг провалился. Между ними оставалась только узкая полоска камня.

Кивок. Выдох. Рывок.

Она толкнула его боком в сторону от щели и рванула вдоль. Он уже несся следом. Лапы рвали крошку, перескакивая мертвые рубцы швов.

Как только под лапами снова оказалась ровная плита, они на миг почти слились бок о бок и тут же расступились, чтобы не мешать.

Дрон выровнялся над пустым стыком и пошел на новый круг. От кромки к шву и обратно.

Гул сзади уже стих, но уши еще сами его искали. Где после короткой тишины между витками снова поднимался гул лопастей.

Впереди маячил перевал. За перевалом, по слухам, лежала Зона Молчания. Там еще работали люди. Не те, кто бросил мир. Те, кто латал, чистил и заселял, а машины превращали мир в поле швов и маркеров.

Форвард не искал людей. Он подстраивался под шаг Фортуны и под каждый ее поворот.

Они медленно шли к перевалу. Не оглядывались на дрон, который все еще вел обход над пустым стыком.

Плечо к плечу. В одном ритме. Позади темнело пустое плато. Под лапами хрустел гравий. Лая не было.

---

Дальше путь шел вверх. Обломки плит и балок сложились в наклонный подъем. Для человека - терпимый склон, ступеньки под подошву. Для четырех лап - почти ловушка.

Плиты были шершавыми на глаз. Под когтями сыпались гладкие вставки композита. Полимер не держал, лапа скользила. Задние норовили съехать назад, пока передние цеплялись за кромку.

Между уровнями был узкий уступ. Пройти можно только впритык. Развернуться нельзя. Чуть в сторону - летишь вниз.

Форвард пошел первым, ища, где камень хоть немного держит когти. Фортуна шла следом, припадая к земле, постоянно примеряясь к опоре. Сзади площадка также не обещала быть простой. На кромках осыпь, щебень уходил из‑под подушечек, зацепа почти не было.

Форвард сорвался задом на пол ступени - вцепился всеми когтями, выдохнул, подтянулся. Сердце глухо бухнуло, плита под ним скрежетала как жернов.

Под когтями вставки были как стекло. Передняя лапа цеплялась за ребро и тут же срывалась.

Они шли боком и держали вес на передних лапах, иначе задние соскальзывали. Фрикционные накладки сгнили. Остались голые ребра композита. Для четырех лап это было испытанием.

На верхней площадке они легли рядом и тяжело дышали.

Сорвалось короткое фырканье. Фортуна поняла, пора идти.

---

Жажда накрыла их не сразу. Сначала был просто сухой ветер. Язык стал тяжелее, слюна вязкой, каждый вдох резал горло.

Они медленно пересекали очередное поле плит. И тут Форвард рванул в сторону, поймав еле заметный запах сырости. У полуразваленной стены из трещины в камне тянуло влагой. Между плитами ниткой текла вода. Дикий ручеек. Плелись колючие побеги ежевики и тонкие веточки с алыми крохами малины. Живое, прижавшееся к мертвому камню.