Прикосновение

Оно висело в пустоте, растянувшись вдоль линий магнитного поля пульсара, как диковинная космическая медуза. Его тело — не тело в человеческом понимании — представляло собой сложнейшее плетение из флуктуаций пространства-времени, тончайших силовых нитей и сгустков чистой энергии, собранных в узлы-коконы, где рождались мысли. Его звали «А», если это можно было назвать именем. Скорее, это был уникальный паттерн вибраций, понятный ему подобным.

А грелось. Мощнейший пульсар внизу, стреляющий в темноту сжатыми пучками радиации, был для него чем-то вроде камина. Мощные гравитационные волны омывали его структуру, заряжая, питая. Это доставляло удовольствие, смутное напоминание о тех временах, когда вселенная была молодой и горячей, и они, новорожденные, купались в первичном огне. А было древним. Оно помнило рождение первых звезд из водородных туманностей, помнило тишину до них. Возможно, оно и его сородичи как-то поучаствовали в том первом толчке. Оно уже не помнило точно. Целью была не память, а познание. Сохранение разума — любого разума — как высшей ценности в холодной, расширяющейся пустоте.

Рядом, беззвучно и без всякого перехода, возникло другое существо — М. Его узор был чуть более статичным, нити жёстче, сгустки холоднее.

«Ты нашёл что-то», — констатировало А, не меняя положения. Общение происходило мгновенным обменом концепциями, целыми пакетами смысла.

«Да. Новую планету. Третья от жёлтого карлика в спиральном рукаве. Разумная жизнь», — ответило М.

А не испытало ничего, кроме лёгкого любопытства. Разумные виды были редки, но не уникальны. За эпохи они встречали миллиарды. «И что в них особенного?»

«Они умеют любить», — послало М.

В структуре А что-то дрогнуло. Пульсар на миг померк, его лучи изогнулись, обтекая внезапно возникшую гравитационную аномалию. Любовь. Это был один из самых сложных, самых прекрасных и самых редких феноменов во вселенной. Эмоция, трансформирующаяся в принцип. Жертвенность, творчество, бескорыстная связь. Они, существа, почти лишённые эмоций, знали о любви. Искали её, как алхимики искали философский камень. Находили считанные разы за целые галактические циклы.

«Немедленно! — импульс от А был подобен вспышке сверхновой. — Мы должны ощутить это. Присоединиться. Понять».

Но М послало волну сожаления, тяжёлую и тёмную, как коллапсирующая звезда. «Они умеют любить. Но они также убивают свою планету, друг друга и сами себя. Они одержимы смертью, А».

Пространство вокруг А сжалось, став плотным и горячим. «Парадокс. Если в них есть любовь, зачем разрушение?»

«Они знают, что такое ненависть», — просто ответило М.

Это заставило А замолчать. Любовь и ненависть… в одном сознании? В одном виде? Это было невозможно. Они наблюдали расы, построенные на чистой логике, на инстинкте стаи, на симбиозе. Те, кто любил, были беззащитны и нежны. Те, кто воевал, делали это без эмоций, ради ресурсов или экспансии. Но сочетать в себе одновременно способность к высшему созиданию и к осознанному, яростному самоуничтожению… Это была новая форма безумия. Или новая, невиданная форма жизни.

«Я должен увидеть», — решило А. И, не дожидаясь согласия М, оно схлопнуло пространство перед собой и шагнуло.

* * *

Они висели теперь над Солнечной системой, за орбитой холодного Нептуна. Жёлтый карлик мирно светил вдалеке. Их присутствие заставляло свет искривляться, создавая призрачные кольца вокруг звезды. Все внимание было приковано к третьей планете — голубовато-белому мрамору, опоясанному тонкой вуалью.

«Ты видишь это?» — спросило М.

А уже видело. Его восприятие было не оптическим. Оно видело ауру планеты — испещрённое, бурлящее, разноцветное поле коллективного сознания. Миллиарды точек-разумов. И среди этого моря — вспышки. Вспышки ослепительно-белого, золотого, тёплого света. Любовь матери к ребёнку. Любовь влюблённых, чьи биополя сливались в одно сияющее пятно. Любовь художника к своему холсту, учёного к истине, старого человека к яблоневому саду. Это было… прекрасно. Сложнее любой туманности, трогательнее, чем рождение планеты. Каждая такая вспышка была микровселенной смысла.

«Да, вижу… Это… прекрасно…» — отозвалось А, и его собственные энергетические узлы начали светиться в унисон, подстраиваясь под этот дивный, хаотичный ритм.

Но затем оно увидело другое. Между светлыми вспышками клубились и ползли черные, липкие сгустки. Ненависть. Злоба. Страх, переходящий в ярость. Жажда обладания, превращающаяся в желание уничтожить. Эти сгустки пожирали светлые вспышки. Они отравляли саму ауру планеты, окутывая ее уродливым, больным смогом. А увидело, как нить ненависти, тонкая и острая, как лезвие, пронзает нить любви. Как свет гаснет, превращаясь в пепел. Оно увидело войны — не как абстракцию, а как миллионы индивидуальных актов боли и злобы. Увидело, как живое существо, способное на белый свет любви, целенаправленно, со знанием и даже с удовольствием, причиняет боль другому такому же существу.

По энергетическому телу А пробежали судороги. Пространство вокруг него сжалось в несколько раз, свет Солнца на миг погас, словно его заслонило невидимое чудовищное тело. Излучение, исходящее от А, стало хаотичным и болезненным.

«Это… Очень Больно…» — передало оно. Это была не физическая боль. Это была агония от созерцания высшего кошмара: прекраснейший цветок вселенной, поливаемый собственной же гнилью.

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как ядро нейтронной звезды.

«Они не выживут, — наконец послало М. — Ненависть сильнее. Она разъест их любовь, а затем и их самих. Они сожгут свой дом и умрут в темноте».

А наблюдало, как на планете, в одном из особенно густых скоплений разумов, чёрный сгусток разрастался, готовый поглотить сотни маленьких светлых искр. Оно чувствовало это. И оно приняло решение.

«Мы отберём у них ненависть», — заявило А.

«Это вмешательство. Прямое. Оно запрещено», — возразило М, но без убедительности. Оно тоже чувствовало боль.