Принцесса сладости и горечи

Пролог

— Принцесса, будь со мной.
Красавец-мужчина, одетый в алый военный мундир, сжимает мои дрожащие пальцы. Его шоколадного оттенка волосы и тёплые серо-голубые глаза тускнеют с каждой секундой, а улыбка становится шире, искусственнее.

Ослепительно-белый тронный зал, отделанный причудливыми декорациями из радужного марципана и золотистой карамели, рассыпается мелкой крошкой. Свечи в канделябрах, подрагивая пламенем, тают, словно ванильное мороженое в летний зной.

Моё белое платье, похожее на балетную пачку, истончается паутинкой сахарной ваты. Аромат ванили и корицы меняется на тяжёлый, с привкусом железа на языке.

Мир вокруг наполняется скрежетом.

Из последних сил принц пытается удержать меня, цепляется стальной хваткой тонких пальцев в белых перчатках.

— Я люблю тебя. Ты всё, что мне нужно, — в чарующе сладком голосе читается неподдельная мольба человека, который держится за последнюю соломинку надежды. Как будто от меня зависит благополучие целого мира, который я обрекаю на смерть своим бездействием. — Пожалуйста, Мари, не покидай меня.

Но я понимаю: расставание неизбежно.

Смотрю на свои руки. Ладони становятся прозрачнее, вот-вот рассыпятся в мелкую сладкую пыль.

Опять я ничего не могу сделать. Только отчаянно сплести наши пальцы, крикнуть, что не в силах остановить неизбежное, как не хочу, как мне больно расставаться с волшебным, ярким, сказочным миром…

Подписаться на автора, чтобы не потерять историю: https://litnet.com/shrt/7Yr1
Не забывайте добавить книгу в библиотеку, ставить истории звездчки и писать комментарии‍❤️‍
Возможны изменения в расписании.

Книга выходит в рамках литмоба «(не)Добрые сказки»: https://litnet.com/shrt/yBqb

Глава 1

Сегодня, как и вчера, и неделю назад, я проснулась в холодной постели. Который раз спрашивала себя: что могло произойти, если бы я осталась? Но как? Это всего лишь сон, верно? Подобно сломанному фонографу, он обрывал яркую картинку на траурной ноте по утрам, но повторял сладкий сон каждую ночь, начиная с Рождества. Сценарий менялся, как в спектакле, но финал был постоянен.

Мир рушился, платье таяло. Щелкунчик превращался в механическую игрушку. Я открывала глаза, слипшиеся от слёз. Мимолётное счастье, чудо, растворялось в рассветном зимнем зареве.

Всё началось семь месяцев назад. На следующий день, как умер мой дорогой крёстный, на витрине лавки застыла сказка о прекрасном принце из Конфетбурга, а приставы опечатали мастерскую.

Как будто смерть гения в одночасье разрушила все удивительные диковинки. Даже моя любимая механическая сова на заводных часах в гостиной перестала выскакивать с диким уханьем каждые двенадцать часов.

Жизнь из ярких красок переоделась в чёрно-серый траурный цвет.

За окном город оплакивал промозглым дождём смерть величайшего мастера заводных игрушек и автоматонов. Может, потому и снежная зима в этом году не желала приходить в Нюрнберг? Каждое утро морось превращала выпавший ночью снег в серую, хлюпающую слякоть под ногами прохожих.

Фабричный дым окончательно портил картину города. Только календарь напоминал, что сегодня второе января. Вчера наступило новое десятилетие, а сегодня город продолжал жить, как и прежде: не обращал внимания на смену времён и эпох, будни и праздники.

Я наблюдала в окно за тем как сухопарый, сгорбившийся слуга нашего соседа герра Кохта тащил ёлку и ругался, кряхтя под нос. Для советника медицины праздник заканчивался уже с первым рабочим днём нового года. Я же слёзно попросила Никласа оставить нашу праздничную ель нетронутой вплоть до седьмого января. Он скупо согласился: сказал, что выбросить или пустить на растопку — дело несложное. Всё равно сейчас голова другим забита, а проблемы следует решать по мере их поступления и ёлка — последняя из них.

Муж приучил меня к порядку.

К тому, что утро начиналось с боем механических часов, бьющих ровно восемь раз. Через пять минут заходила Анна с предметами для умывания и приводила, как могла, меня в должный вид: помогала одеться и собирала мои потускневшие русые волосы в простой пучок.

Вот и сегодня она под конец, как всегда, тепло оглядела и покачала головой.

— Совсем исхудала, как моя тётка, — нравоучительно заметила она. — Три года ходила бледная, никаких белил не надо было, а потом взяла и померла. Смотри, негодница, не повтори её судьбы.

Муж ждал меня за завтраком. Стоило мне войти в столовую, как я получила оценивающий взгляд Никласа.

Он ежедневно внимательно, словно штангенциркулем, измерял каждый миллиметр моего тела, угол изгиба плеч, положения рук. Оценивал оттенок бледности с той же педантичностью, с какой проверял протоколы подчинённых и выверял каждую запятую.

— Ты угасаешь на глазах, Мари. Я до последнего надеялся, что нам не придётся пойти на эти аморальные, радикальные меры, — сказал он как бы между делом в разгар завтрака и скривился, как будто яичница оказалась пересолена или кофе горчил. Марта великолепно готовила, и я знала, что дело вовсе не в кофе.

Он как будто был не в силах произнести новомодное слово, наполненное вульгарными идеями, сходными с мистикой, и никак не допустимое для дамы моего круга. Психоанализ.

Назначить необычное лечение убедил мужа мой драгоценный брат, Фридрих, когда навестил нас на мой день рождения в начале декабря. Заметил фарфоровую бледность и впалые щёки. Косметика не помогла скрыть, сколько я ни старалась. Вздохнув, он тут же постановил, что я страдаю истерией и нервным бессилием, недопустимыми для женщины моего круга. Жена советника по инженерии должна быть чиста, покорна и прибывать в благоприятном расположении духа.

Крёстный — не отец, чтобы по нему горевать дольше положенных трёх месяцев. Я же никак не могла смириться и внутренне принять его смерть больше полугода. Об этом говорили и муж, и брат. Конечно, они были правы. Только в глазах Фридриха я видела не укор, а сочувствие, желание помочь.

Уже в сочельник на семейном торжестве Фридрих представил друга из Берлина — терапевта, герра Рата, ищущего квартиру в Нюрнберге. Я краем глаза заметила то, как живо милый старичок в строгом костюме с очками, забавно съезжающими на кончик носа, рассказал что-то про рентген души и новомодный метод, заключённый в разговорах с подсознанием.

Решено было назначить нашу тайную встречу на сегодня, если кошмары не пройдут. Я и сама не хотела идти, надеялась: моё горе истончится утренним туманом после Рождества, признав, что праздники больше не будут прежними, временем когда крёстный посещал нас и дарил мне капельку волшебства в виде забавной безделушки.

Увы, пустоту на душе заполнили сны. С каждым днём они становились ярче, наполнилясь звуками, запахами, словно звали забыться и никогда не просыпаться.

— Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт в деликатности данного предприятия. Не думай рассказать герру Рату что-нибудь лишнее и будь осторожна с ним наедине. Репутация — вещь хрупкая, — в голосе мужа прозвучало лёгкое предупреждение.

Никлас отпил глоток кофе, и его рука опустила чашку на блюдце с таким идеально рассчитанным, беззвучным движением, что мне почудился тихий щелчок заведённого механизма.

Глава 2

— Как давно вас беспокоят кошмары, фрау Штальбаум? — прозвучал голос в полумраке комнаты с плотными, не пропускающими уличный свет, шторами.

Я лежала на кушетке, рассматривая огромный шкаф. Он занимал пространство от пола до потолка и был наполнен толстыми книгами в твердых переплётах, бумажными папками и разными диковинками: греческая статуэтка с крыльями, но без головы, соседствовала с деревянной африканской маска, а прямо над ними красовался крысиный скелет, замерший в сидячей позе.

— Дроссельмейер, герр доктор, — осторожно поправила я. Должно быть, близкое знакомство с моим братом сыграло свою роль, вот доктор и оговорился. — Полгода. Но это не кошмары, скорее, навязчивый сон.

Психоаналитик расположился у изголовья кушетки в глубоком кресле.

Пауза. Тихий скрип грифельного карандаша под тиканье механических часов.

— Можете рассказать подробнее? — его тон звучал ровно, успокаивающе. Мне казалось, я общаюсь с его тенью на стене рядом со мной.

Тень шевельнулась: герр Рат закинул ногу на ногу.

Слегка бархатистый, его голос напоминал мне тон крёстного, когда тот рассказывал сказки… и совсем крамольные вещи. К примеру, что женщина может быть не только хозяйкой дома и заботливой супругой для мужа, но и блестящим учёным, как Мария Кюри, но твердил, что для подобного нужно очень много храбрости.

— Он каждый раз начинается по-разному. С чудесного сада с озером, с банкета или с бала-маскарада, как в Вене, — я разглядывала тень. Та слегка шевелилась от подмигивающих светильников, иногда её более тёмная часть наслаивалась на светлую так и казалось, что у мужчины две головы. — Но заканчивается тем, что мир рушится, и я — его погибель.

— Вы сказали «погибель»? Что вы ощущаете в этот момент? — уточнил герр Рат. Я невольно вздрогнула, пытаясь найти скрытое осуждение за мой тон, непозволительный для молодой фрау. Но обвинения не было, только интерес.

— Что должна остаться там, в мире грёз, как будто он лучше, — я вздохнула, рассматривая движения тени. Казалось, она перемещалась по стене сама, словно живая.

Скрежет карандаша снова наполнил пространство.

— Мир грёз. На что он похож?

— На сказку, которую мне рассказал крёстный в детстве. Его волшебный зáмок, — я мечтательно улыбнулась, вспоминая тот уютный, праздничный вечер. — Точь-в-точь как подарок на Рождество, когда мне было восемь. Позвольте пояснить: Крёстный подарил нам с Фридрихом заводной зáмок и игрушечного автоматона в виде Щелкунчика. Должно быть, он его не успел доделать к празднику, но очень хотел нас порадовать. У игрушки заедала челюсть. Крёстный весь вечер утешал меня рассказами о прекрасном принце, волшебном королевстве, а ночью мне снился яркий сон, в котором на мой дом напали крысы!

Я всплеснула руками и тут же осеклась, поспешно прикрыла рот ладошкой. Какой стыд! Это всё таинственная атмосфера, а может, свет от газового торшера в углу или запах серы переместил меня в ту ночь, в ожившую сказку.

— Продолжайте, Мари, — настойчиво попросил доктор. В голосе появились новые, глубокие, хищные полутона. — Что вы помните из той ночи… Простите, того сна?

Я закрыла глаза. Помимо бравого Щелкунчика в алой униформе командира гвардейского полка, помню сражение и то, как я кинула туфлёй,моя память сохранила ещё один образ. — отчётливый, грубый, яркий.

— Крысиного короля, — прошептала я, зажмурясь. И снова, как в детстве, моё тело отреагировало волной мурашек. Он до сих пор мне иногда снился. Не животное — человек. Высокий, с горящими желтыми топазами глаз. Тень прошлого, той беспокойной ночи, облачённый в чёрное. Мой главный страх детства. — Он явился ко мне, требовал отдать Щелкунчика, угрожая расправой.

Я осеклась и глянула на тень, нависшую надо мной в застывшем предвкушении, ожидая продолжения моего рассказа.

— А точно ли это была угроза? Быть может, торг? Он предлагал сделку, верно?

— Я не помню точно, — я закусила губу, как делала обычно в детстве, когда сильно задумывалась. — Хотя он говорил, что Щелкунчик должен погибнуть.

— И вы не отдали Щелкунчика.

Я отчётливо расслышала, как в голосе герра Рата прозвучало раскатистое обвинение.

— Не смогла, — я поспешно мотнула головой, ощутив странный укол вины. — Он был мил и добр, и кто-то должен был его защитить. Я взяла саблю брата, подала её Щелкунчику, и он одолел Крысиного короля, снёс ему голову. — Мой взгляд невольно скользнул по статуэтке обезглавленной греческой богини. Я порывисто вздохнула, выдохнула. — Так сказал Щелкунчик, когда с него спало проклятье. Я не видела сражения, только слышала отголоски из соседней комнаты. Сказка кончилась хорошо. Автоматон стал принцем и пригласил в своё королевство, вернее, замок. Показал слуг, фей…

— А сейчас вы стали видеть чуть больше, чем внутреннее убранство замка? — нетерпеливо перебил меня психоаналитик. Его голос изменился, стал надсадным, в нём появилась хищная хрипотца, словно скрежет старых половиц. — Королевство сладостей расширилось? И Щелкунчик показывает его вам? Зовёт к себе? Соблазняет свободой?

Я зарделась жаром, который расползся по лицу, опалил уши.

Соблазнял, да. Смотрел на меня так, как Никлас на нашей свадьбе, живыми, горящими глазами, полными искр настоящей страсти.

Глава 3

Я очнулась от едкого запаха нашатыря. Закашлялась, жмурясь от яркого света, бьющего из окна так, что фигура передо мной расплывалась. Свежий ветер принёс звуки с шумной улицы. Я медленно приподнялась на кушетке. Передо мной стоял доктор Рат. Милый старичок смотрел на меня карими добрыми глазами, скрытыми за стёклами очков. Подал стакан, от которого едва заметно пахло валерьяной.

Я осторожно перехватила его, сжала в трясущихся пальцах, отпила, не в силах понять, как и когда реальность перетекла в кошмар.

Холодный воздух из открытого окна постепенно приводил в чувства. Сделала осторожный глоток, ощутив знакомый сладковато-травянистый вкус.

— Вы в безопасности, отдохните. Ваше бессознательное так сильно сопротивлялось, что довело Вас до обморока, — он замолчал. Я продолжила пить воду, чтобы заполнить паузу, а герр Рат, собравшись с мыслями, продолжил: — Тот вопрос, о мире грёз, настолько болезненный?

Я порывисто вздохнула, не зная, как ответить. «Да», «нет», «наверное»? Казалось, всё вело к тому, что любой ответ неверен, и доктор готов отправить меня в лечебницу для душевнобольных.

— Вы полны загадок, фрау Дроссельмейер, — по-отечески усмехнулся психоаналитик. — Но, полагаю, пять сеансов в неделю в течение двух лет нам будет достаточно, чтобы излечить Вас от страхов и волнений.

— Муж не согласится, — осторожно произнесла я, не сводя глаз с доктора. — Боюсь, он посчитает расходы неоправданными.

И я была бы с ним полностью согласна, потому что спонтанных снов у меня никогда не было, обмороков — тем более. Случившийся кошмар казался столь же нереальным, как и сказки крёстного про Дикую Охоту или водяных духов.

— Ваш брат позаботился о Вас заранее, оплатив на месяц вперёд, а я заинтригован. Никогда не видел молодых девушек со столь живым воображением, как у Вас, фрау Дроссельмейер.

На секунду мне показалось, что глаза доброго старичка сверкнули жёлтым, но то был отсвет заката, отражённый в стёклах очков.

— Лучше скажите герру Дроссельмейеру, что душевное равновесие его жёны поможет улучшить репутацию семьи, он поймёт.

— Спасибо за совет, — робко произнесла я, внутренне мечтая поскорее покинуть кабинет.

Муж был прав: не стоило мне сюда приходить. Сплошная мистика в духе печально известной истории Фауста.

Невольно взглянула на скелет крысы на полке, который стоял на задних лапах. Он и раньше настораживал, а сейчас вызывал тревожные ассоциации. Разве поза не была другая?

На мгновение перед глазами всплыл облик Крысиного короля. Бледное скуластое лицо, похожее на череп, впалые глаза, отливающие жёлтым. Не человек, а ходячий крысиный скелет — вот что я увидела во сне. До сих пор в отголосках сознания чудился глубокий баритон, подобный гулу ветра в щелях между половицами.

Мы распрощались, назначив следующий сеанс на вечер пятницы. Я согласилась из преданности брату. Он не мог ошибиться и точно знал, что для меня будет лучше. Если он считал, что герр Рата поможет мне — значит так тому и быть.

Кутаясь в серое пальто, я поспешно выбежала на улицу и запрыгнула в карету так, словно меня преследовали. Только и успела расслышать басовитое бурчание нашего кучера о том, что стоит быть аккуратнее и стараться не запачкать юбки, разнося тем самым грязь по всей повозке.

А дома меня приняла в заботливые руки Анна, согрела у камина в моей комнате и напоила чаем с ромашкой, ворча, что такая промозглая погода непригодна для прогулок благовоспитанных девушек.

— Ваша портниха могла б и подождать с неделю. Не такое ваше пальто и рваное, не воротите нос. Перенесли бы встречу, поберегли здоровье, чем под таким ливнем ходить. А теперь посмотрите на себя: вы вся дрожите и наверняка заболеете!

Я и впрямь постукивала зубами, отогревая холодные руки о горячую кружку, пока прислуга помогала мне снять промокшие туфли.

— Просто устала, — солгала я, выразительно шмыгнув носом, послав служанке слегка виноватую улыбку. Та разразилась градом новых причитаний:

— Не бережёте вы себя, как есть не бережёте. Подхватите чахотку, и что делать нам прикажете? Вот мой шурин из Гамбурга так помер в позапрошлом году. Болел три дня, с постели не вставал, а на четвёртый — всё. Ему пятый десяток пошёл, внуки уже есть, можно и помереть, а вы, молодая, почто нас покинуть решили?

Сейчас её взволнованная говорливая трель как будто отгоняла от меня кошмар прошлого, наполняя гостиную приятным домашним уютом. Я протянула озябшие ступни к камину и сильнее укуталась в плед, смотря на портрет над камином. На нём Никлас обнимал меня. Художник мастерски уловил ту нежность и страсть первого года нашего брака. Тогда у меня и глаза были ярче: серебристыми, а не тускло-серыми, и румянец не сходил с лица от частых поцелуев мужа, пока мы позировали художнику. Всего три года назад, а как будто минуло полвека.

— Не переживайте вы так, — улыбнулась я, подхватила со столика любимую книгу арабских сказок, которая, по мнению Анны, ещё больше тревожил мой девичий ум, чем визиты в мастерскую крёстного, пока тот был жив. — Лучше передайте Марте, чтобы на ужин не подавала ничего жирного и солёного.

Я не решалась рассказать даже ей, самой лояльной ко мне душе в этом доме, няне, которая вырастила нас с Фридрихом, о том, что случилось. Кто поверит в ожившего Крысиного короля из детских кошмаров? Я и сама старалась убедить себя, что у меня случился глупый обморок от нахлынувших чувств и приснился кошмар.

Глава 4

Я вздрогнула и прижала ладонь к губам. Он всё решил за меня. Знал, что я не смогу и слова сказать супротив его воли. Борясь с подступающей и туманящий взор пеленой слёз, я бросилась в столовую, миновала коридор, перепрыгивая по лестнице через ступеньки. Наткнулась в дверях на Анну и чуть не сбила с ног.

— Фрау Дроссельмейер! Осторожнее! — возмущённо воскликнула она, едва не уронив поднос с горшочком, исходящим ароматом тушеного мяса. — Бегать не пристало для молодой фрау! А если герр Дроссельмейер увидит?

Я пробормотала извинения и села за стол, теребя в пальцах салфетку. Тишина давила, а тиканье часов в столовой словно отмеряло томительные минуты до приговора.

В горле стоял ком, но плакать или злиться в этом доме было запрещено. Слёзы — признак слабости и не достойны фрау Дроссельмейер. Я должна сохранять холодный, приличный, невозмутимый вид, не ронять честь фамилии, пускай для этого придется проглотить гордость и подписать расписку о передаче прав, которая уничтожит всё. Целый мир, созданный великим мастером, разрушат, растащив по кусочкам, послезавтра, но уже не в моих снах, а наяву.

Я расслышала шаги мужа ещё до того, как скрипнула дверь и он вошел в столовую. Один, вероятно успел распрощаться с нотариусом. Вздрогнула от резкого скрипа стула и подняла глаза, рассматривая профиль любимого.

— Не ожидал застать тебя здесь, Мари, — голос Никласа прозвучал ровно, по-деловому. Он обвёл стол взглядом, проверяя безупречность сервировки, остановился на мне. — Ты бледна. Надеюсь, визит к доктору не усугубил твоё состояние.

— Нет, ничуть, всё в порядке, — поспешно заверила я, стараясь скрыть свои истинные чувства за маской безразличия.

Он прошел и сел во главе стола, приступил к ужину. Я уставилась в свою тарелку. Какое-то время стояла тишина, нарушаемая легким перестуком серебряных приборов. Муж молчал. Я не знала, с чего начать беседу. Слишком много событий случилось за один день.

— Говори, я вижу, что ты хочешь что-то сказать, — велел он, подцепив вилкой кусочек мяса.

— Ники… — мой голос прозвучал слабо и неуверенно. Муж перевёл вопросительный взгляд на меня. — Я слышала твой разговор с герром Фишером.

Признание вырвалось шепотом, но в тишине столовой оно прозвучало слишком громко.

— И? — вежливо поинтересовался он. — Я экономлю твои нервы, беря решение сложных вопросов на себя. Ты должна быть благодарна, что я забочусь о твоём и без того пошатнувшемся здоровье.

— Я благодарна, — кивнула, сжимая салфетку, стараясь найти крупицу храбрости и отстоять то, что так важно. — Но… ты не можешь просто так распродать всё его имущество. Это же память, часть меня, моего детства.

— Детство кончилось, Мари, — холодно отрезал он. Его пальцы принялись барабанить по скатерти, в раздраженном ритме. — Мы живём в век прогресса, а не детских сказок. Детей у нас нет, — он поджал губы в очередном немом упрёке в сторону моего здоровья. — Вещи пылятся, занимают место, хотя могут представлять для кого-то настоящую ценность. Увы, мой дядя оставил нам не только мастерскую, но и огромные долги перед кредиторами, которые надо покрывать. Или ты хочешь пустить нас по миру? Посадить меня в долговую тюрьму?

— Но завещание написано на моё имя, и без моего согласия… ты не имеешь право распоряжаться… моим наследством, — начала я, чувствуя, как горит лицо. Каждое новое слово произносилось всё труднее. К концу я совсем притихла и еле из себя выдавила, практически одними губами: — Я подпишу, но дай мне и самой взять на память хоть что-то…

Барабанящие пальцы замерли. Он откинулся на спинку стула и смерил меня долгим взглядом.

— Что ж, — произнёс он отстранённо, вздохнул. Всмотрелся в меня серыми, как грозовое небо, глазами, но тут же переключил внимание на кусок мяса. Повертел вилку и тихо произнёс сквозь зубы: — Хорошо. Можешь посетить его мастерскую в день аукциона, с утра. Возьми что-нибудь одно. Практичное. Часы, например.

Я просияла. Я уже знала, что возьму.

Утащить тяжелый дворец Конфетбурга, который когда-то несли четверо слуг крёстного, у меня одной не получилось бы. Чертежи и личные записи представляли интерес для кого-нибудь из коллег Никласа. Заводных кукол мой муж счёл бы очередными ненужными вещами. Но, перебирая в памяти мои визиты к крёстному прошлой весной, я нашла идеальную вещь. Маленькую, незаметную. Его последнее творение.

Крёстный с усмешкой и прищуром единственно целого глаза, как всегда, когда дело предстояло трудное, но интересное, рассказал, что в Австрии приметил волшебный шар, похожий на корабль в бутылке, и решил его доработать.

Судя по чертежам и списку нужных ингредиентов, это должно было быть и впрямь что-то особенное. Я так и представляла себе хрустальный шар, внутри которого падал снег, а маленькие фигурки людей танцевали, пока играла чудесная музыка.

Среди ходящих и говорящих кукол, летающих парапланов, дредноутов, механических птиц, неотличимых от настоящих, такая игрушка казалась детской шалостью, безделицей. Однако крёстный гордо называл работу вершиной своего мастерства и волшебством, способным открыть для меня целый мир. Я знала, что простые люди не оценят его гениальности, не поймут настоящее чудо, не почувствуют, как бережно касались его пальцы фигурок, когда он вырезал их, а следом красил кисточкой с тончайшем волосом.

— Спасибо! — воскликнула я, просияв от счастья, и чуть не кинулась на шею мужа с поцелуями, но он вовремя меня остановил, приковав взглядом к стулу.

Глава 5

Мой рассказ о визите к психоаналитику муж не одобрил, а обморок счёл попыткой вызвать жалость. Я не призналась ему, что видела кошмар — призрака прошлого. Никлас спешно перешёл к более важным вещам: визиты и цены. Узнав о том, что я должна буду посещать герра Рата ещё два года, он неодобрительно скривил губы.

— Хочет тянуть из нас деньги пустыми разговорами, столичный интриган, — процедил сквозь зубы и покачал головой. Явно думал о моем брате, которого «испортила излишне прогрессивная столица, вселив вольнодумные мысли». — Я не удивлён. Одного месяца тебе будет достаточно. Потом посмотрим.

Дальнейший наш разговор состоял из планов на визиты и поездку к моим родителям в воскресенье в имение родителей. На старости лет мама решила уехать подальше от шумных городов. Мы переписывались, а когда у Никласа было время — старались приехать. Запретить общаться с родителями муж не мог, но и видеться разрешал только на крупные события вроде именин моей матушки, чтобы поддержать репутацию идеального, чуткого супруга.

После ужина он уехал в клуб. Я знала, как он проводит вечера — за столом для виста — и могла лишь догадываться, что желание распродать имущество крёстного продиктовано и его попытками покрыть карточные долги. Спрашивать о точных суммах я боялась. Однажды, после особо растратного вечера, я вскользь заметила о пагубности его нездорового пристрастия.

— Мои расходы исключительно мои, твои — наша общая проблема, — рыкнул он в ответ, а следом мою щёку обожгла тяжёлая пощёчина. — Лучше следи за прислугой, чтобы избежать лишних растрат.

На следующее утро супруг утверждал, что никогда не поднимал на меня руку, что мое воображение разыгралось. Повторять я не рискнула, а в домовую книгу записи о своих растратах за игровым столом он не вносил. Не женское дело следить за личными тратами её мужа.

Засыпала я неспокойно, но зато мир, который предстал передо мной во сне, ослеплял яркими красками. После переживаний дня я впервые за долгое была ему рада, даже зная, чем он неизбежно завершится.

Тут нет места серости. Небо окрашивает конфетно-розовый закат, плывут воздушно-белые облачка, город украшают имбирные пряничные домики с черепицей из разноцветной сахарной глазури. Небольшой мостик из румяного песочного печенья перекинут через медовую реку. Мимо меня снуют развесёлые, улыбчивые горожане.

Не успеваю я пройти и пару шагов, как рядом останавливается повозка. Принц снова здесь, рядом, и протягивает руку в глубоком поклоне. Неизменно молодой, с сияющими волосами и широкой, от уха до уха, улыбкой.

— Моя принцесса, — он помогает мне сесть рядом и укутывает в пушистую белоснежную шаль, хотя она совсем не подходит к моему мышисто-серому платью. — Я так рад, что ты снова здесь.

— И покину тебя с рассветом, — вздыхаю я, смотря на то, как ночные сумерки окутывают город. Это мой единственный ориентир. Я неизменно появляюсь на закате, а мир рушится с первыми лучами солнца.

— Зато впереди целая ночь, только для нас двоих. Разве ты не счастлива? — Его улыбка становится шире, невольно заражая и меня весельем.

Он знаком приказывает кучеру, который похож на старого дрозда, ехать. Тот ударяет кнутом, и белоснежные лошади, с гривами, украшенными марципаном, пофыркивая, везут нас.

Раньше мой сон ограничивался пространством замка и сада вокруг него. А сегодня я вижу впервые городок и замечаю, какие тут радостные жители. Здесь я забываю, что этот мир — лишь плод моих фантазий, и погружаюсь в окружающий мир с головой.

— Как здесь чудесно! — Я чуть не хлопаю в ладоши, словно маленькая девочка, а мой принц прижимает меня к себе. — Только падающего снега не хватает.

— Всё возможно, если ты захочешь…

Он делает взмах рукой и ловит первую снежинку на ладони. Она прозрачным леденцовым сахаром сверкает на белой перчатке. Следом за ней с неба, где нет ни единого облачка, медленно опускаются другие: кружевные,, прозрачные - идеальные!

— Видишь, принцесса, для тебя — всё, — шепчет он, и губы нежно касаются моей щеки.

Его дыхание теплое, и от контраста с холодным, искрящимся снегом, находящимся вокруг нас, по телу бегут мурашки.

Повозка останавливается у замерзшего озера близ замка, самого сказочного их тех, что мне доводилось видеть. Его башни устремлены в небо и сделаны из леденцов, защитные стены вокруг — из твёрдого слюдяного сахара, а витражи на окнах — из разноцветного мармелада.

На озере уже кружатся пары, катаясь в медленном танце. Статные кавалеры в мундирах и изящные дамы в пышных платьях — все с фарфоровыми лицами и блестящими стеклянными глазами. Под звуки невидимого оркестра, игравшего вальс, они легко скользят по леденцовому льду.

— Я так давно не каталась на коньках! — восклицаю я, не сдержав детского восторга.

Принц берёт меня за руку. Мне хочется стать его принцессой, хотя бы на короткий миг нашего свидания. В то же мгновение моё платье из серого превращается в ослепительно розовое с драгоценными камнями-цукатами и узором из застывшей карамели.

— Покатаемся?

Он достает пару настоящих серебристых коньков, ловко надевает на мои ноги, придерживая меня за щиколотки, осторожно шнурует и перевязывает аккуратными бантиками.

Глава 6

Ключ был настоящий: тяжелый, приятно холодящий руку, с металлическим запахом. Я осторожно провела пальцами по прямому стержню без зубчиков. Такими заводили музыкальные шкатулки. Может, я его перед сном нашла, но слишком устала и заснула, сжимая в пальцах? А забыла, потому что была полусонная? Другого объяснения странной находке я дать не могла.

Поспешно найдя атласную ленту для волос, я сделала петельку и обернула вокруг ключа, крепко перевязав его. Надела на шею, спрятав под ночную сорочку ровно тот момент, когда раздался стук в дверь. Анна привычной кавалерийской походкой вошла в комнату, держа кувшин с горячей водой и тазик.

— Растрёпанная, как воробей, и красная, как рак. Ну разве так можно? — заохала она, ставя принесённое на тумбу. — Доброе утро, молодая фрау. Расскажи хотя бы, что снилось, вдруг на душе легче станет.

— Принц. — Она смотрела на меня так требовательно, что слова сами вылетели, и я смутилась, прикусила язык. Не хотелось, чтобы мне косточки перемывали весь день. Анна деловито хмыкнула и принялась за очередное нравоучение:

— Ей принцы снятся, а она с утра взволнованная, будто за ней собаки бежали, — приговаривала она, пока я умывалась. — Вот однажды за моим троюродным братом и впрямь бежали в лесу волки. Он еле ноги унёс, и то был не таким растрёпанным. Бодрее надо быть, бодрее, фрау Дроссельмейер, а вы бледная, как моль.

Я пожала плечами. Мне казалось, что болезненная бледность стала частью меня, или это я с ней слилась за полгода?

Весь день я провела за домашними делами: подбивала записи в домовых книгах, пыталась составлять список вещей в дорогу, меню на следующую неделю, но мысли путались, а пальцы сами тянулись к холодному металлу, спрятанному под тканью платья. Ключ жёг кожу, как раскалённый уголёк, напоминая своим существованием при каждом движении о том, что сон может оказаться реальностью.

А к вечеру зашли мои гимназические подруги. Их визит был одновременно и долгожданным, и невыносимым. Они принесли с собой щебет нормальной жизни, которой у меня не было: разговоры о новых нарядах, успехах их детей, светские сплетни, шутки о любовных утехах с супругами.

Я сидела среди них, улыбалась, кивала, подливая чай, а сама чувствовала себя автоматоном со взведённой пружиной.

Завидовать некрасиво, но каждая проведённая рядом с ними минута укрепляла меня в мысли о том, что я достойна другой, лучшей жизни. Я и забыла, когда ощущала любовь, радость, заботу. Когда Никлас смотрел на меня, как в первый день нашего знакомства — как на принцессу, а не на украшение дома.

Если бы в этой стране было бы так просто развестись, я бы давно это сделала. Но посмей я подать заявление — прослыла бы до конца жизни падшей или сумасшедшей. От меня бы отвернулась моя семья, сочтя неблагодарной эгоисткой. Проще податься в бега, но для этого нужен хотя бы обеспеченный любовник.

Через три часа я была опустошена и разбита. Всё это время подружки перемыли косточки всем - от молочника до няни, а я время от времени вставляла какие-то нейтральные, ничего не значащие реплики. Речь девушек в голове слилась в один протяжный гул, словно у старой шарманки.

Они ушли, оставив после себя призрачное эхо смеха, запах духов и крошки от песочного печенья на скатерти. Я осталась сидеть в гостино. Наблюдала за тем, как Анна с Мартой бесшумно собирали чайную посуду. Тиканье часов отдавалось тупой болью в висках. Гул в ушах не стихал, превратившись в навязчивый монотонный звон.

Я поднялась в спальню, чувствуя, как усталость тянет за кости. Ритуал подготовки ко сну прошел, как в тумане. Анна помогла сменить платье на ночную рубашку. Её пальцы развязали шнуровку корсета — долгожданное освобождение, после которого тело ныло иначе: словно я горела изнутри.

— Спасибо, дальше я сама, — мой голос прозвучал как-то потерянно, хрипло.

— Иди спать, девочка, а то… — А дальше я не слушала очередной её рассказ про какого-нибудь дальнего родственника, который непременно должен был закончиться на поучительной ноте. Рухнула в постель в надежде, что хоть так телу станет легче.

Я впервые ворочалась, спала урывками. Складывалось ощущение, что я не закрывала глаза этой ночью вовсе. Как будто мои сны сломались, и их для начала надо было починить и завести. Все мысли были об одном: крёстный, его мастерская. И ключ, что раскалённым угольком жёг мою грудь.

А вдруг он не от того хрустального шара? Вдруг это самый обычный ключ от какого-нибудь старого шкафа или заводной игрушки, позабытой в моём родовом имении? Не может просто так на утро в руке возникнуть что-то из сна. Вдруг я никогда не смогу найти то, к чему он подходит? Прекратятся ли тогда мои сны или я больше никогда не смогу заснуть?

Утром я просыпалась в мутной дымке под тихое попискивание и поскребывание. Впервые меня разбудили не механические часы, а иные, посторонние звуки, каких в доме Никласа никогда не было.

Крысы. Их скрежет я узнала бы из тысячи, ведь именно он преследовал меня с детства, не давал спать по ещё долгое время после той самой, рождественской ночи. Но стоило мне подняться с кровати и сделать шаг, как все стихло.

— Просто воображение разыгралось, — твердо сказала я себе, потирая взмокший от холодного пота лоб.

Страх и ожидание сплелись в тугой клубок под ложечкой. Я решила во что бы то ни стало найти шар и, если ключ подойдёт, повернуть его.

Глава 7

Никлас за завтраком был немногословен и погружён в деловые бумаги. Я тоже молчала, охваченная лихорадкой волнения: щёки горели, не переставая, лоб покрывала испарина. После завтрака муж позвал в кабинет и молча подсунул документ для передачи ему прав на распоряжение имуществом крёстного. Я незамедлительно подписала. Будь это контракт на продажу души, возможно, и на нём я бы поставила свой росчерк авторучки — мои мысли то и дело уплывали к загадке ключа.

— Не задерживайся в мастерской надолго, — бросил он, не глядя на меня, когда я уже собиралась выходить. — Герр Фишер будет в десять. Я не хочу, чтобы ты мешалась ему под ногами.

— Я только возьму то, что ты разрешил, и сразу уеду, — пообещала я, чувствуя, как щёки охватил жар стыда.

Анна ещё во время утренних сборов отметила, что я выгляжу болезненно, но я не придала её словам значения. Она говорила мне то же и вчера, и позавчера. Сегодня я была взволнована, вот у меня глаза и блестели, как при лихорадке.

Ландо подвезло меня к знакомому, но изменившемуся дому.

Мастерская крёстного располагалась на тихой улочке близ центральной площади. Её фасад, когда-то уютный и загадочный, теперь выглядел опустевшим и забытым: ставни закрыты, на дверях висела печать судебных приставов.

Я попросила кучера подождать. Не зная, как скоро я смогу найти нужный мне шар, я понадеялась, что больше получаса это не займёт. Подошла к двери и провернула ключ, осторожно вошла.

Помещение дышало спёртым воздухом и пылью. Луч слабого утреннего света, пробивавшийся сквозь щель в ставнях, выхватывал из полумрака призрачные очертания былого волшебства: шкафы, нагромождённые разнообразными солдатиками-автоматонами, занавешенный в углу белым полотнищем механический за́мок. Механическая касса-аппарат издала звонкий, отрывистый металлический звук, стоило мне приблизиться, словно приветствовала старую знакомую. В углу скрипнула дверь в кабинет-мастерскую, слегка приоткрывшись, приглашая зайти.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Я почти на ощупь пробиралась к задней комнате, к той самой «лаборатории», как он её называл, где рождались чудеса. Проскользнула внутрь и поняла, что света там почти не было, а беспорядок сохранился в неприкосновенности: массивный верстак был завален чертежами, инструментами и крошечными шестеренками. На стенах висели схемы и эскизы невероятных механизмов, летательные аппараты, похожие на гигантских стрекоз, волшебные шкатулки, показывающие на стене с помощью прожектора собеседника, гигантские крылья летучей мыши для полётов над городом.

Рассматривая их, я задавалась вопросом, пытался ли он что-нибудь воплотить из своих набросков или просто мечтал, зарисовывая обрывки снов?

Я невольно улыбнулась, припоминая, как после свадьбы, переехав в Нюрнберг, частенько навещала старика, забегая к нему помочь по хозяйству. Никлас не одобрял мои визиты, но и перед лицом дяди старался выглядеть любящим племянником. Кристофер Дроссельмейер работал из последних сил, даже в выходные и праздники, словно жил и дышал своим мастерством. Увы, годы брали своё, и подслеповатый крёстный поручал мне несложную работу, говоря, что у меня есть внутренний стержень, и, если механизм моей жизни сломается, я просто соберу его заново.

И тут мой взгляд упал на него.

Хрустальный шар стоял на отдельном столике у окна, будто ждал меня. Небольшой, размером с мяч для крокета, заключённый в ажурную оправу из посеребренного металла на круглой деревянной подставке, с моим именем на табличке. Его прощальный подарок. Внутри, сквозь идеально прозрачный хрусталь, виднелись крошечные фигурки: кавалер в алом мундире и дама в розовом платье, застывшие в изящном танце. Над ними возвышалась пушистая ель, усыпанная блёстками-снежинками.

Я подошла, смахнула с шара пыль и взяла его в руку. Повертела, ища отверстие для ключа. Слишком громоздкий для простой сувенирной игрушки. Определённо, где-то там должно быть спрятан заводной механизм. Проём для ключа нашелся, а рядом дрожащим почерком была выведена подпись: «Когда всё надоест, двух поворотов достаточно».

Я поспешно сняла с шеи ключ и дрожащей рукой сунула его в отверстие. Он вошёл легко, без скрипа, словно всегда был там.

Я судорожно старалась объяснить происходящее с точки зрения логики. Может, крёстный дал мне его за несколько дней до смерти, показав игрушку? Тогда почему я забыла, как он выглядел? Я помнила эскиз, список покупок, но меня не отпускало ощущение, что шар я видела впервые.

«Когда всё надоест» — надпись привлекала внимание, заполняла мысли.

Слова крёстного звучали мистически, как последний совет, оставленный специально для меня: «Беги, родная, если хочешь быть счастливой».

Я шмыгнула носом. Да, всё надоело.

Дом, где меня считали за изящную деталь интерьера, только выбросить не могли.

Муж, чья любовь оказалась клеткой.

Город, тонущий в серой слякоти, совсем не похожий на тот, из сна.

Я сама была подобна сломанному автоматону и лишь имитировала движение, когда внутри царили пустота и скрежет.

Сквозь подступающие слёзы, которые я больше была не в силах сдерживать, я сделала первый поворот ключа.

Раздался тихий, мелодичный щелчок, словно встала на место какая-то невидимая шестерёнка. Музыки не было, но мне почудился далёкий аккорд — чистый, леденящий.

Глава 8

Я резко обернулась, надеясь увидеть герра Рата, стоящего в дверях. Никого. Только густая чёрная тень тянулась от моих ног к порогу мастерской.

— Опасный? — спросила я у пустоты, сжав шар крепче в пальцах.

— Опаснее вашего мужа-тирана и скучной жизни в этом сером городе, — шепнул голос над ухом, обжигая холодом.

— Вы пытаетесь меня запугать, — настойчиво произнесла я, резко повернув голову в направлении говорившего. Вздрогнула, заметив, как по стене расползлась чёрная, густая клякса-тень. Моя собственная укрылась в ногах и как будто стала меньше перед этим всепоглощающим мороком.

— Прекратите строить из себя жертву, Мари. Вам не идёт, — раздался осуждающий вздох из темноты. Тень оскалила зубы. — Положите шар, где взяли, чтобы не пострадать от новой глупой ошибки.

— Это не ошибка, а спасение. Меня там ждёт Щелкунчик и идеальная жизнь в конфетном королевстве. Настоящая любовь и вечное счастье.

Если Крысиный король так хотел этот артефакт, значит, он и в самом деле был чем-то особенным. Моя вера в то, что с поворотом ключа откроется дверь в другой мир, крепла с каждой секундой.

Он хмыкнул — едко, ядовито.

— Вас там ждёт ловушка. Тот, кого вы называете Щелкунчиком, использовал Вас, а сейчас наверняка строит свой мир, уничтожая настоящий.

Тень костлявой крысы поползла по стене, двинулась на меня, потянула ко мне когтистые пальцы. Я ощутила холодное прикосновение к коже.

— Вы лжёте, — выдохнула я, прижимая шар к груди. Хрусталь был ледяным. Я сделала шаг назад, к верстаку. Спиной я чувствовала груду холодного металла и шершавых разбросанных бумаг. — Я не верю вам. Вы хотели уничтожить его тогда, в моём детстве. Щелкунчик рассказывал.

— А ему вы верите? — прозвучал саркастический смешок.

Я коснулась ключа, решив провернуть его второй раз. Потянула вправо.

— Вы не оставляете мне выбора, глупая, наивная девчонка!

Пальцы невидимки резко впились в моё запястье. Дёрнулась, ощущая, как Крысиный король, вернее, его тень, резко потянула шар на себя, но руки не разжала, схватив изо всех сил свою последнюю надежду на счастье.

— Отдайте по-хорошему! — взревел Крысиный король.

Мои пальцы ослабли, но и он не сумел удержать игрушку в руках. Шар вырвался из моих дрожащих пальцев, взлетел вверх, и тут же стремительно полетел к полу. Тень метнулась от меня к нему, но было уже поздно.

— Нет! — Мой крик потонул в его глухом возгласе, полном неподдельного страха.

Время замедлилось. Снежинки внутри шара завращались, фигурки пришли в движение.

Хрусталь ударился о каменный пол и разбился с пронзительным, чистым звуком, похожим на звон огромного ледяного колокола.

Гробовая тишина окутала пространство мастерской.

Оконные стёкла завыли, ставни задребезжали, с грохотом распахнулись, впуская промозглый ветер. Он подхватил чертежи, закружил их, хаотично разбрасывая по небольшой комнатушке.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — причитая, я кинулась к шару, рухнула на колени.

Я пыталась сгрести осколки, собрать сломанное творение по кусочкам, словно и впрямь могла, как будто это что-нибудь меняло.

Я только что лишилась свободы, счастья, лучшего будущего. Слёзы хлынули из глаз, когда я попыталась провернуть ключ в деревянной подставке, но тот застрял, намертво заледеневший.

— Ты чудовище! Постоянно всё разрушаешь! Ты и твоя армия! — выпалила я, обращаясь к Крысиному королю, который, я знала, продолжал наблюдать за мной сумрачной тенью.

Только тогда я осознала происходящее вокруг. То, как под пальцами доски пола начали покрываться прозрачным, как стекло, льдом. От осколков по полу начали расходиться морозные узоры. Белые, словно лучики снежинок, они растекались по старым дубовым доскам, с хрустом снега заполняя пазы и щели. Снег, рассыпавшийся из хрустального шара, подхватывал ветер. Он вращал хрусталики в воздухе в лихорадочном танце вместе с листами бумаги, усиливаясь с каждым мгновением и создавая снежную метель в тесном пространстве мастерской.

— Я? — прозвучал спустя долгую паузу полный удивления голос надо мной, заставив очнуться от завораживающей картины. Судя по голосу, мой невидимый собеседник был обескуражен. — В прошлый раз я всего лишь просил Вас не делать глупостей, отдать мне Щелкунчика и прекратить войну, но Вы были слишком упрямы. И, напомню, я проиграл то сражение.

— Ты начал эту войну, вторгся в мой дом! А теперь решил снова отомстить, да? Тот мир погибнет без меня! Ты этого хочешь? Уничтожения мира? — воскликнула я, сжав кулаки и впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то для себя оправдать поток жгучих слёз.

Мои волосы рассыпались из пучка, и ветер трепал локоны. Голос тонул в его свисте. Давно я не ощущала такого сильного, разрушительного чувства. Вся моя злость, копившаяся месяцами, годами, вырвалась на свободу, вторя бушующей вокруг метели.

— Ты — порождение зла. Ты не человек, а ночной кошмар, животное, крыса! Был бы ты человеком, ты бы знал, что я чувствую, и не угрожал мне сейчас!

Слёзы сменились жгучей ненавистью. Я швырнула крупный осколок шара прямо в тёмный кусок стены. Тень Крысиного короля метнулась, прошелестела ко мне и застыла рядом.

Глава 9

Сознание возвращалось кусками. Ладонями я почувствовала, что утопаю в чём-то рыхлом, холодном. Мороз пробирал до кости и обжигал одновременно. В нос ударил свежий воздух, совсем не похожий на затхлый запах мастерской. Приоткрыла глаза и, дрожа, приподнялась, моргая от контраста слепящей белизны снега и чёрных стволов деревьев.

Одна. До сознания долетели обрывки воспоминания: фигура Крысиного короля затерялась в белизне урагана, в эпицентре которого мы оказались. Я помнила, как он тянулся ко мне, но так и не смог ухватиться. Что случилось потом, я не знала, вероятно, я потеряла сознание.

— Я сплю, — неуверенно произнесла я, чтобы нарушить гнетущую тишину. Жуткую, аж сосало под ложечкой от неё.

Ущипнула себя за тыльную сторону ладони, как будто покалывания от холода было недостаточно. Пальто не спасало. Некстати вспомнила, как брат говорил, что от слабоумия сознание тоже может подсовывать весьма реалистичные картины мира.

Я встала и, утопая в сугробах, обжигая дрожащие ноги о холод снега, сделала несколько неуверенных шагов до первого ствола безжизненно-чёрного, словно выгоревшего, дерева. Коснулась, проведя пальцами по твёрдой, узловатой коре. Как настоящая. Только то, что я издали приняла за снег, облепивший чёрный ствол — будто какой-то мальчишка кинул в него снежок — оказалось липким на ощупь и с лёгким запахом карамели.

Я слизнула прилипший к кончику пальца воздушный комочек, ощущая языком приторную-сладость. Сахарная вата.

Ненормально. Или нормально, если принять за правду перемещение туда, куда я так стремилась попасть. Это же должен быть Конфетбург — королевство сладостей. Его столица в моих снах была словно создана умелым кондитером. Сахарные замки, марципановые деревья, медовые реки, как и должно быть в сказочной стране. Тогда почему здесь иначе?

Всюду черные деревья, высоко тянущиеся в тёмно-серое грозовое небо. В моих снах никогда не было таких пейзажей. Может, я сейчас спала, но мне снился кошмар?

Внезапно среди деревьев раздалось тихое шуршание.

Я завертела головой, ожидая появления фигуры в черной мантии с ордой крыс. Крысиный король точно пустил бы своих подчинённых-лазутчиков на мои поиски, чтобы наказать за совершённую ошибку. Если он меня нашел в мире людей, притворяясь тенью психоаналитика, то здесь, в его мире, среди дикой природы он должен быть сильнее, верно?

Но источник звука принадлежал совсем не крысе. На ветке дерева сидела пушистая, серо-бурая, отдающая фарфоровым глянцем белочка, перебирающая в лапках круглый орешек в блестящей шоколадной глазури.

Я выдохнула и рассмеялась от облегчения. Не крыса, не волк, не облезлая ворона. Обычная белка, сменившая летнюю шубку на зимнюю. Мы с Фридрихом таких видели в зоологическом саду, куда нас водили родители, пока мы ещё жили в Берлине. Брат боялся их до заикания и называл пушистыми крысами, а я старалась не смеяться. Мальчишка старше меня на полтора года, ему уже было девять, а он, как маленький, застывал при виде милых грызунов.

То, что лес был обитаем, с одной стороны, успокаивало: добавляло реалистичности происходящему. Мир вокруг жил, был осязаем, а, значит, окружающая меня чаща должна была либо поредеть, либо вывести меня на какую-нибудь тропку. Должны же быть в лесу тропинки, как в парках?

Не зная, куда идти, я пошла наугад. Туда, где, как мне показалось, деревьев было меньше. Белка последовала за мной: не то провожая, не то подсказывая дорогу. Её щебет успокаивал и вселял уверенность — я иду в правильном направлении.

Щебет усиливался. Сделав ещё десяток шагов, я обернулась и заметила, что к уже знакомой зверушке присоединилась её пара «подружек». Они сидели на ветках, внимательно наблюдая за мной и щебеча между собой. В моей пушистой «армии» было пополнение.

— Может, вы мне дорогу подскажете? — уточнила я, смотря как, перебирая когтистыми лапками, белки снижаются ко мне, не сводя с меня взглядов.

Именно тогда я заметила неладное. Их движения были плавными и грациозными, а не резкими и дергаными, как положено настоящим белкам. Спускаясь по стволу, белка замерла в неестественной позе, выгнув спину дугой, застыла, таращаясь на меня и стуча зубами. Испугалась что ли? Тогда почему подошла так близко?

Я протянула руку, пытаясь погладить напуганное животное. Замершая белка резко повернула ко мне голову до неестественного щелчка, и я застыла, рассматривая её глаза. Издали они казались игрушечными вблизи я заметила, что часть её шерсти выполнена из карамельных волосинок тончайшей работы, часть — естественный мех. Чёрные глазки-бусинки уставились на меня.

Тишину леса прорезало не щебетание, а сухое монотонное цоканье. Оно усилялось, а на соседних ветках появлялось всё больше странных созданий. Одна, две… больше.

Я попятилась, понимая, что всю дорогу они меня не вели, а преследовали. Или заманивали в ловушку. Резко рванула прочь, но юбки мешали бежать, а промёрзшие ноги плохо слушались и заплетались. Одна белка вцепилась острыми когтями в подол моего платья. Ещё одна — впилась в плечо острыми, как иглы, коготками. Смахнув тварь с себя, я побежала, не разбирая дороги, ослепленная страхом.

Белки преследовали меня ловко перескакивая с ветки на ветку. Промёрзшие безжизненные деревья с голыми стволами в лесу только мешались. Я петляла меж деревьев, по холмам и оврагам, пока не подвернула ногу на какой-то коряге и не растянулась по земле. Обернулась и поняла, что белки окружили меня, рассевшись по ветвям деревьев, словно одинокие вороны.

Глава 10

— Пойдите прочь, — голос резкий, но родной, знакомый, прозвучал громко и раскатисто.

Еще один болт, и белка, что впилась в мой подол платья, отлетела в сторону, перевернувшись в воздухе.

Я отползла и уперлась спиной о ствол дерева. На мгновение взглянула в сторону голоса. Мой принц, мой Щелкунчик, сидел на белом коне чуть в стороне и прикрывал меня выстрелами из арбалета от подступающей лавины белок, которая сыпалась с деревьев. Его алый мундир среди черно-белого леса выделялся, как спасительный флаг.

Выстрел. Перезарядка. Выстрел.

Болты из арбалета раз за разом попадали точно в цель. Волна грызунов разделилась надвое. Часть тварей переключилась на принца и, вереща, кинулась к лошади на холме.

Я же смогла наконец-то подняться на ноги, отбиваясь от оставшихся.

Одна из белок прыгнула мне прямо на лицо — я едва успела прикрыться рукой, вскрикнув, и чуть снова не упала. Почувствовала, как острые коготки впились в запястье, а тварь прилипла ко мне, будто подтаявшая конфета.

В следующее мгновение она отлетела, сбитая метким выстрелом. Болт прошел навылет, воткнулся в поваленное дерево, пригвоздил ещё одну белку за хвост.

— Принцесса! — прогремел мужской голос под звучное ржание коня.

Я услышала топот копыт. Принц рядом. Его белый конь, могучий и яростный, вздыбился надо мной, взбив белый пушистый снег. Щелкунчик не слезал с седла, его движения были отработаны до автоматизма.

— Хватайся!

Я из последних сил рванула вперед, уворачиваясь от нового наскока белки. Ухватилась пальцами о холодную кожаную петлю стремени.

Щелкунчик резко дернул поводья, и конь сделал прыжок в сторону, выдергивая меня от волны кишащей подступающими грызунами. Принц наклонился в седле, и его сильная рука обхватила мою талию.

Мир перевернулся. На мгновение я увидела снизу решительное лицо Щелкунчика, прядь тёмно-русых волос, выбившуюся из-под чёрного кивера, и холодный блеск глаз, сосредоточенных на поле боя. Он с невероятной легкостью взметнул меня вверх и усадил перед собой на седло.

— Держись крепче! — скомандовал принц, и я обхватила его за шею, прижимаясь к твердой груди под алым мундиром.

Принц резко развернул коня. Белки, лишившись добычи, пришли в ярость: с визгом бросались под ноги скакуна. Отбиваясь мощными копытами, скакун скидывал тварей и давил копытами с карамельным хрустом.

Пришпорив коня, Щелкунчик рванул вперед, и могучий скакун понес нас прочь от этого проклятого места, легко перепрыгивая через валежник и промоины.

Я прижалась к принцу, закрыв глаза, дыша знакомым, чуть отдающим оружейным маслом и холодным металлом, запахом его мундира. За спиной остался слабый, затухающее цоканье. Оно ещё долго отдавалось в ушах, но вскоре исчезло совсем, будто и не было ничего — только свист ветра и шорох снега под копытами жеребца.

Только когда лес окончательно отступил, сменившись пролеском с вытоптанной кем-то ровной тропинкой, конь перешел со стремительного галопа на легкую рысь.

Мои руки всё ещё мелко, болезненно дрожали в лихорадке страха. Если в этом лесу такие белки, какими же опасными могут быть остальные звери?

Принц скинул мундир, оставшись в белой рубашке, и набросил на мои плечи.

— Прости, что заставил ждать, моя принцесса, — его голос, еще недавно звонкий и повелительный, снова стал тем самым чарующе-нежным тенором из моих снов. — Я искал тебя с той самой минуты, как почувствовал, что портал открылся.

— И как ты меня нашел?

Я подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Оно было завораживающим и суровым, как у настоящего полководца после тяжелой битвы, но в серо-голубых глазах таяла та самая, знакомая до боли, нежность.

— Нить нашей любви привела меня к тебе, — ответил он, поцеловав меня в щёку. — Я же тебя люблю.

Я так давно не слышала от Никласа этих трёх простых слов: «я люблю тебя», а их голоса были настолько похожи, что на мгновение я растерялась, позабыв, кто рядом со мной. Когда мы в последний раз целовались с мужем? Я не помнила. Не могла вспомнить даже нашего дня свадьбы, сколько бы ни старалась. Муж остался серым образом в реальности, куда я больше не желала возвращаться. Так и надо. Так намного лучше.

Я коснулась своей щеки ощутив теплоту его поцелуя, в груди разлился трепет. Нахлынуло осознание: я в правильном месте, в надежных руках, меня не дадут в обиду, не посмеют причинить боль.

— Это тоже Конфетбург? — прошептала я, не в силах поверить в увиденное, но ощущая неприятные мурашки по всему телу, как будто меня до сих пор касались беличьи лапки.

Щелкунчик покачал головой, в его взгляде мелькнула грусть.

— Граница с дикими землями. Портал сработал нестабильно. Мне так жаль, что ты оказалась далеко от замка и увидела самую неприглядную сторону моего мира, — он тяжело вздохнул и прижал меня крепче, словно стремясь защитить. — Уверяю, он не весь такой. Пока. Я делаю всё возможное, чтобы отвоевать своё.

Дикие земли представлялись мрачным лесом, где обитал Крысиный король и вечно царила зима. Почему-то в воображении вырисовывался мрачный готический замок и орды подданных-крыс, готовых безжалостно растерзать любого. Я вздрогнула, не сдержав гримасы отвращения.

Глава 11

Королевство оказалось маленьким. Размером с Нюрнберг. Я попала в этот мир утром, едва заря схлынула, а до замка мы добрались, когда зимнее солнце уверенно стояло в зените на небосводе, а улочки Конфетбурга заполонили люди. Шумные, галдящие и невероятно счастливые.

Пока мы пересекали город насквозь, я рассматривала, как вокруг творилась настоящая сказка. Торговки спорили и расхваливали товар и задорно заливались смехом. Хихикающая ребятня гонялась за убежавшей от какого-то торговца гусыней. Мимо нас промаршировал строй солдат в красно-синей униформе, напевающие какую-то бодрую песню. И никаких нищих, грязи или дворовых животных. Даже местные кошки с шёрсткой, как сахарная вата, вальяжно лежали на крышах домиков и выглядели по-домашнему ухоженно.

— Твой город чудесен, — заметила я, когда мы подъезжали к замку.

— Наш город, моя принцесса.

Щелкунчик спешился с коня, подал мне руку, мягко придержал и аккуратно поставил на землю. Мгновение, которое я была в воздухе, в его надежных руках, показалось волшебным. Свистнув прислугу, принц передал лошадь конюху в прянично-коричневом жилете, а меня взял под руку и жестом пригласил во дворец.

Он вёл меня по бесконечным анфиладам залов. Полы под ногами были выложены плиткой из шоколада, а с потолков свисали люстры-леденцы, переливающиеся всеми цветами радуги. Всё было, как в самом ярком, позабытом сне из детства, но теперь осязаемее и реальнее. Обстановка сверкала и вызвала не только восторг, но и лёгкое головокружение, словно я смотрела на выпавший первый снег в солнечный морозный день.

— Чувствуй себя, как дома, — голос Щелкунчика звучал успокаивающе, пока мы поднимались по мраморной лестнице цвета сливочной помадки.

Он привёл меня в светлую комнату, больше похожую на кухню из-за шкафчиков и широкого стола, но пахло здесь не выпечкой — травами. У большого окна, на лавочке сидели три милых старушки в разноцветных платьях. Одна — пухленькая, с розовыми щёчками, в нежно-персиковом платье, что-то энергично вышивала. Другая — высокая и строгая, в фиолетовом — толкла пестиком какую-то крошку в хрустальной чаше. Третья, крохотная и весёлая, желтенькая, как цукат, что-то напевала, раскладывая на столике инструменты, похожие на кондитерские шприцы.

— Сёстры! — скомандовал Щелкунчик, привлекая внимания старушек. — Вот наша гостья. Ей нужна ваша помощь.

Три пары глаз устремились на меня. Взгляды оказались пронзительными, старыми и несказанно умными.

— Ах, ты бедняжка! Кто же тебя так? Смотрите, пальтишко и платье порваны, на руках порезы! — всплеснула пухленькими ручками первая, откладывая вышивку.

— Карамель, перестань причитать. Надо действовать, — отрезала вторая, высокая. Она отложила ступку и подошла ко мне. Взяла за подбородок, внимательно осмотрела царапины на лице и укус на плече.

— Пустяки. Варенье с целебными травами - и царапин как не бывало.

— Варенье? Опять твоё варенье! — запищала третья старушка и расправляя белые крылышки. Фея, самая настоящая, как в сказках про Дюймовочку с прозрачными, длинными, тонкими крыльями, как у пчелы. Она закружила вокруг меня, рассматривая со всех сторон. — Ей нужен чай с мёдом! Ты посмотри, какая она бледная! Вдруг заболеет?

— Перестаньте спорить, — мягко, но властно вмешался Щелкунчик. — Осмотрите хорошенько принцессу и обработайте раны. Обращайтесь вежливо. Она моя дражайшая гостья из иного мира.

Последнюю фразу он произнёс с особой значимостью. Феи переглянулись, и их взгляды стали ещё более пристальными.

— Конечно, принц, — кивнула та, что была в фиолетовом платье. Она казалась старше остальных и вероятно отвечала за них.

Щелкунчик кивнул мне и мягко улыбнулся.

— Это Карамель, Лакрица и Мелисса, — представил он фей.

Феи дружно сделали реверанс, склонив головы.

— Очень приятно, — смущённо улыбнулась я, поклонившись в ответ.

— А мы-то как рады! — отбросив формальности, подскочила ко мне Мелисса, тараторя и жужжа, словно пчёлка. — Так давно тебя не видели. Я помню тебя ещё девочкой. Ты помогала нам по хозяйству. Помнишь?

Я взметнула брови. В голове всплыло воспоминание: я толкла карамельные плитки в ступке за мгновение до того, как что-то произошло и вырвало меня из чудесного мира в рождественское утро в постели. А потом крёстный познакомил меня с будущим мужем…

Щелкунчик ударил каблуком о каблук, вырвав меня резким звуком из воспоминаний, и сделал шаг в сторону двери. Кивнул мне.

— Чуть позже я пришлю за тобой слуг, они отведут тебя в спальню. А пока доверься феям. Они знают, что делать.

Он вышел. Дверь за ним бесшумно закрылась. Я осталась наедине с тремя феями, которые тут же снова принялись спорить.

— Сначала — ванная с розовой водой! Надо скорее смыть грязь, пыль и следы того ужасного леса! — Карамель схватила большой кувшин со стола.

— Нет, сначала обработать раны! Принц сказал: хорошенько осмотреть её и вылечить! — возразила Лакрица, отойдя к шкафчикам, перебирая баночки и ища что-то на полочках.

— А я думаю, её нужно просто хорошенько накормить! — Мелисса отобрала кувшин у сестры, покачав головой,взмахом руки превратила его в поднос с воздушными пирожными, сунув мне одно прямо в рот.

Глава 12

— Связь? — испуганно повторила я, вертя рукой и боясь, что после слов феи на ней должна была проступить метка в виде крысиной лапки, как у пиратов в приключенческих романах.

— Именно так, — тон Лакрицы вдруг стал строже, как у гимназисткой учительницы. — Я чувствую, что он посеял в тебе сомнения, всколыхнул воспоминания, причинил много боли в прошлом, но стал небезразличен в настоящем.

Я скрестила руки на груди. Фея была права: безразличия мерзавец не вызывал. Я боялась и ненавидела его. Он корыстен, коварен, и использовал меня, как способ вернуться в свой мир. Поступил, как самый настоящий крысюк. Из-за него разбился шар, меня выбросило в мрачном холодном лесу, и меня чуть не сгрызли белки.

— Я его ненавижу, — выплюнула я, кипя от накатившего гнева.

Лакрица медленно покачала головой, её взгляд стал глубоким и печальным.

— Дитя моё, ненависть — это тоже связь. Порой куда более прочная и ядовитая, чем любовь. Она впивается в душу когтями и не хочет отпускать. Ты думаешь о нём? Проклинаешь его в мыслях? Твоё сердце сжимается от ярости при одном его упоминании?

Я молча кивнула. Стоило его образу встать перед глазами, как по спине пробегал холодок от взгляда желтых хищных глаз, а сердце сжималось от страха.

— Вот видишь. Он здесь, с тобой: в твоих мыслях, — она постучала по виску указательным пальцем, — в твоём сердце, — приложила руку к груди. — Вы связаны, пока ты носишь его в себе. И он чувствует твою ненависть так же, как Щелкунчик — любовь. Он найдёт тебя, где бы ты ни пряталась. А любовь не может жить в сердце, отравленном ненавистью.

— Это как сад, — мягко пояснила Карамель, осматривая меня с прищуром. — Розы не растут среди сорняков. Они вянут. Ты же не хочешь, чтобы ваша любовь увяла?

Я вздрогнула. Не хотелось повторения. Странное ощущение того, что наша любовь с Никласом однажды исчезла по причине того, что мои мысли принадлежали другому, вернулось, расцвело ожогом на щеке. Что же получалось: Крысиный король — причина моей несчастной жизни?

— Вы мне поможете? — с мольбой в дрожащем голосе спросила я, смотря на старую, мудрую фею. — Можете прямо сейчас? Я готова.

— Да, — улыбнулась Лакрица, подарив лучик надежды.

— Нет, — внезапно выпалила Карамель, влезая в наш разговор, и с укором посмотрела на сестрицу.

— Поможем, но не сейчас, дорогая, — примирительно пояснила Мелисса, обводя взглядом всех.

— А когда? — с робкой надеждой спросила я, не понимая, что они хотели сказать уклончивыми ответами.

— Когда настанет время, — бодро ответила Карамель, уперевшись руками в бока. Понятнее от её слов не стало.

— Это ритуал, дорогая. Он требует… определённой подготовки, — Мелисса взметнула вверх указательный палец и продолжила: — Мы всё устроим, а ты пока ни о чём не думай. Уверяю, от тебя не потребуется ничего сложного, только…

Она вскрикнула от неожиданности — Лакрица резко наступила сестре на ногу.

— У девочки и так много потрясений, — сказала она, сверля взглядом потупившую взгляд Мелиссу. — Лишняя информация ей сейчас ни к чему.

— Они хотят сказать, что это не твои заботы, — примирительно пояснила Карамель общую мысль.

В дверь постучали. Вошли двое стражников, одинаковых, словно братья-близнецы, с простецкими лицами, одетые в ярко-красные мундиры, как у Щелкунчика. Они окинули взглядами комнату, остановили их на мне и вытянулись по струнке.

— Приказано сопроводить принцессу в её покои, — выпалил один.

— Незамедлительно, — добавил второй.

Я поднялась из кресла, всё ещё не зная, стоит ли мне попытаться расспросить фей или же пойти со стражей. Вопросительно глянула на старушек.

— Иди, иди, девочка, — кивнула мне Лакрица. — Отдохни. Вечером принц организует торжественный бал в вашу честь.

— Устроим салют, — мечтательно произнесла Карамель. — И цветы. Салют из цветов!

Бал. Очередной сюрприз, о котором он мне не сказал. При мыслях о торжестве сердце радостно забилось в предвкушении. Настоящий сказочный бал. Понятно, почему Щелкунчик так быстро ушел, — организация требовала много времени и подготовки.

— Спасибо за заботу, — я сделала перед феями вежливый реверанс и направилась к дверям. Стражники развернулись и пошли впереди, чеканя шаг.

Они провели меня по бесконечным коридорам, убранству которых я снова могла лишь поражаться. Особенном окнам, где в витражах кусочками леденцов были выложены целые картины. Прекрасные пейзажи Конфетбурга, Щелкунчик, изображенный в полный рост.

Но среди них я заметила и другие.

На одном прекрасная принцесса в розовом пышном платье и с серебристой диадемой на голове весело улыбалась и принимала поклоны от подданных, а следом витраж показывал, как она изгибалась в болезненной агонии. Часть кожи была покрыта металлом и заклятье превращало наследницу престола в механическую куклу.

Кажется, крёстный рассказывал мне историю, называя принцессу «Пирлипат». Я шла и разглядывала витраж за витражом, и история сама всплывала в памяти.

Злая колдунья заколдовала юную и прекрасную принцессу из-за давней вражды, и только юноша с чистым сердцем и добрыми помыслами мог снять заклятье. Проведя ритуал, но не зная всех его подводных камней, Щелкунчик принял на себя проклятье, а моя любовь вернула ему прежний облик. Но и тогда, в детстве, и сейчас, меня беспокоил один единственный вопрос: что стало с принцессой? Почему Щелкунчика называли принцем, если принцессы во дворце я так и не встретила? Наверное, она умерла от горя, лишившись возлюбленного на долгие годы.

Глава 13

— Анна? — Служанка застыла. Глаза её округлились, и она тихо прошептала: — Я Тилли, Ваше Высочество. Я принесла Вам платье для бала. Он начнется через час.

Только тогда мой взгляд упал на свёрток в её руках.

— Тилли, — эхом повторила я.

Служанка была как две капли воды похожа на мою няню и верную помощницу, но держалась совсем иначе: робко, тихо, словно хотела спрятаться. Прошмыгнула мышкой, положила платье на тумбу около трюмо, на мгновение остановилась, кинула на меня беглый испуганный взгляд, затем на свёрток и одними губами прошептала:

— Записка.

— Какая записка? — находясь всё ещё под впечатлением от ситуации, переспросила я.

Моя боевая няня была способна остановить грудью несущуюся галопом лошадь, оседлать её и ринуться в горящий дом. Тилли же ходила передо мной тише воды, двигалась дёргано и дышала через раз. Я мотнула головой, стараясь прийти в себя. Этого мгновения хватило, чтобы служанка скрылась, сбежав из комнаты. Даже одеться не помогла. Я развернула свёрток. Передо мной лежало нежно-розовое корсетное платье, инкрустированное алмазными осколками и хрустальными снежинками, с пышной и одновременно воздушной юбкой и пара мягких туфель, похожих на пуанты, с небольшим каблуком. Платье принцессы. Помню, так была одета моя любимая кукла в детстве. Я невольно улыбнулась, вспоминая, как везде таскала любимую Клару и спала с ней, пока не поступила в гимназию.

Что-то с шелестом выпало и ударилось о пол. Я подобрала небольшой бумажный лист, сложенный вчетверо и развернула его, ожидая увидеть хоть какое-то объяснение странному поведению служанки. Но то, что я прочла, повергло в ещё большее недоумение:

«Милая фрау Дроссельмейер. Заклинаю Вас, прислушайтесь к моему совету. Если хотите сохранить себя, отлучитесь в разгар бала, ступайте на конюшню и седлайте бурую лошадь с карамельками в гриве. Шоколадка быстро домчит Вас до границы. Отыщите на небе самую яркую звезду и держитесь левее неё вплоть до одинокой хижины. Филин поможет вам».

Почерк явно женский, немного неровный, но разборчивый. Только после прочтения понятнее не стало. Что значит «сохранить себя»?

Лучше бы инструкцию, как надеть корсетное платье с шнуровкой сзади, оставила бы, потому что без служанки эта задача граничила трудоёмкостью с поиском философского камня древними алхимиками.

Но иголка сомнения кольнула. И осталась в сердце, холодная и тонкая, как осколок разбитого хрустального шара.

«Сохранить себя». От кого? От Щелкунчика? Зачем сбегать от того, кто был готов подарить мне целый мир?

Клевета. В моём мире Анна сообщала мужу обо всех моих промахах. Считала, что так заботится обо мне, ведь супруг, в первую очередь, нёс ответственность за жену. Может, здесь её сестра-близнец, или зеркальная копия, наоборот, была как-то связана с Крысиным королём, работала на него, устраивала диверсии?

Протяжно вздохнув, я отложила записку и вернулась к изучению платья, но сколько ни вертела, придумать, как справиться в одиночку у меня не вышло.

Я отложила платье и решила примерить туфли: вдруг не окажутся впору? Тогда найдётся хотя бы ничтожный повод громко позвать кого-нибудь и заявить, что Тилли не справляется со своими обязанностями горничной. Но туфли идеально сели по ноге, как будто были пошиты специально на меня.

Я обернулась к платью. Мне так хотелось предстать на балу в этом великолепном наряде. Его наверняка шили лучшие мастерицы королевства. Нехорошо обесценивать чужую работу.

Надела его через голову. Платье бесформенным мешком повисло на мне, а шнуровка на спине казалась непреодолимой преградой. Я попыталась завести руки за спину, скрутиться, но лишь потянула мышцы плеча. Часы на столике беззвучно тикали, отсчитывая минуты перед моим окончательным провалом. Спустя сорок пять минут безуспешных попыток отчаяние начало неизбежно подступать, заставляя представлять картины моего позора, но гордость не давала попросить о помощи. Одна мысль о том, чтобы появиться перед Щелкунчиком и всем двором в ночной сорочке, заставляла гореть лицо от стыда.

— Вот бы ты само наделось, — в отчаянии пожаловалась я платью.

Платье шевельнулось. Ленточки корсета, словно живые змейки, поползли по моей спине, туго и уверенно затягиваясь. Я застыла, затаив дыхание, и наблюдала в зеркале, как платье само облегает мою фигуру, идеально разглаживая каждую складку. Юбка держалась колокольчиком даже без подъюбника. Платье было необыкновенным и село на мне до ужаса удобно, как вторая кожа, не стесняющая движений. Корсет впервые не давил. Вероятно, Тилли просто не знала, что я из другого мира и совсем не имела представления, как работало волшебство в Конфетбурге. Я заулыбалась и крутанулась вокруг своей оси.

— Ты прекрасна, моя принцесса... Нет — королева, — раздался чарующий голос сзади.

Я обернулась. Щелкунчик поспешно подошел ко мне, взял за талию, притянул к себе и накрыл мои губы в поцелуе.

⚜️Приглашаю вас в сказку, где легушки ловят стрелы по стратегическому рассчёту, а Иван Царевич не такой уж и дурак как кажется⚜️

Царевна-Квакушка, или Умом Топи не понять

Максимилиана Лэони

https://litnet.com/shrt/fxmj

Глава 14

Поцелуй был упоительно сладким, с привкусом мёда и миндаля. Принц сминал губы, ласкал языком, не давая вырваться, а я скользнула руками по широкой спине и обняла шею, внутренне тая, словно свечка. Его запах металла и дерева смешивался в головокружительный коктейль, дурманящий разум. На мгновение я забыла обо всём: о записке, о страхах, о холодной иголке сомнения в сердце. Мы были вдвоём, и это главное, разве нет?

Он оторвался, и я заметила, как в серо-голубых глазах заплясали искорки восторга.

— Как тебе наш замок? — спросил он с лёгкой, почти театральной торжественностью. — Всё ли устраивает?

— Я... я не знаю, что сказать, — смущённо прошептала я. — Всё так волшебно. Феи чудесные, платье наделось само, причёска совсем не растрепалась после сна.

Щелкунчик мягко улыбнулся, проводя пальцами по моей щеке, а я не сводила взгляда с его алого мундира с чёрными вставками и золотистыми вензелями. Только белые перчатки оттеняли яркие акценты образа.

— Всё здесь создано, чтобы служить тебе и делать тебя счастливой. Это твой мир, отныне и вовек.

«Твой мир». Эти слова должны были согревать, но почему-то заставили меня насторожиться. Мой мир? Но тогда почему в нём есть тайные записки и служанки, боящиеся собственной тени? Разве он не должен быть по-сказочному идеальным?

— Принц... — начала я, глотая комок в горле. — Моя служанка, Тилли, она так странно на меня посмотрела. Будто испугалась.

Улыбка Щелкунчика не дрогнула, но в глазах на мгновение промелькнула тень.

— Тилли? — он махнул рукой, словно смахивая назойливую мушку. — Она недавно во дворце и впервые видит настоящую принцессу, тем более, девушку из другого мира. Её робость — знак почтения. Не обращай внимания.

Я выдохнула. Всё так просто объяснилось.

— Пойдём, — сказал он, предлагая мне руку. — Не заставляй своих будущих подданных ждать. Они горят желанием увидеть свою королеву.

— Королеву? — переспросила я, нахмурившись и прижав руки к груди.

Ещё утром он называл меня принцессой. Что-то изменилось, пока я спала?

Щелкунчик улыбнулся, сверкнул серебряным блеском в глазах.

— А феи не сказали? Нас ждёт не только бал. Я дал тебе ключ от королевства, попросил прийти сюда и…

— Предложил стать королевой, — продолжила я, машинально прикрыв от неожиданности рот ладошкой.

Я смотрела на Щелкунчика во все глаза и не верила, что он был готов вот так просто, не раздумывая, стать моим мужем. Как и Никлас — он тоже долго не думал, делая мне предложение. С другой стороны, муж знал, что мы будем вместе, когда я в восемь лет после его шутки твердо заявила, что он, как настоящий принц, обязан на мне жениться. Никто не возражал. Посмеялись, но задумались. Моя семья была не против породниться с блестящим советником суда, у которого рос перспективный племянник, готовящийся поступать в военно-инженерное училище и строить политическую карьеру.

Но нет, Щелкунчик — не Никлас. Он спас меня, вылечил раны, исполнял мои самые заветные желания и капризы, носил на руках. Он добрый, прекрасный принц. Его поцелуи были чувственными и очень горячими.

— Ты же хочешь стать моей королевой и сделать этот мир и нашу жизнь идеальными? — уточнил он. В его глазах было столько неподдельной надежды.

— Да, да, конечно, да! — воскликнула я, чуть не подпрыгнув на месте, но осеклась, прикусила губу.

Вдруг я спешу? Повторяю ошибку прошлого? Три года я была вещью моего мужа из-за необдуманного решения. Но, возможно, дело было не заключении брака? Что, если феи правы, и Крысиный король отравлял мне душу с детства, раз я не могла его выкинуть из головы? Вдруг я подсознательно стремилась к разрушению?

Не хотелось бы, чтобы любовь Щелкунчика ко мне угасла по неосторожности. Я боялась снова потерять счастье, которое наконец-то обрела в лице принца Щелкунчика.

— Феи говорили тебе о ритуале, о разрыве моей связи с Королём крыс? Ты же знаешь, что я не могу выйти за тебя, чтобы не загубить нашу любовь? — Я вздохнула и отвела взгляд, но Щелкунчик поймал меня за подбородок, заставив посмотреть на себя.

— Поверь мне, моя принцесса, ничто не помешает нашей свадьбе, — твёрдо сказал он, смотря в мои глаза с такой же холодной решительностью, как и на хищных белок прежде, чем сделать очередной выстрел. Твёрдое, суровое, механическое намерение без капли тепла. Я невольно замерла, рассматривая перемену на лице.

— К тому же, я всё предусмотрел. Наша любовь вскоре станет нерушима. Всё складывается, как нельзя кстати, моя королева, — он тепло и слегка загадочно улыбнулся, словно в словах была какая-то одному ему понятная шутка. — Мы проведём ритуал и сразу же сыграем свадьбу, станем королём и королевой.

— Сразу? — спросила я, и сердце ёкнуло от странной смеси восторга и тревоги.

— Конечно, — улыбка принца стала шире, а глаза засияли искорками предвкушения. — Зачем тянуть? Разве ты не хочешь навсегда остаться со мной? Стать полноправной хозяйкой нашего мира? Разве ты не затем повернула ключ?

Щелкунчик произнёс это с такой убедительностью, что сердце дрогнуло. Конечно, я так стремилась попасть в этот мир, бежала от серой реальности, так почему сейчас боялась и сомневалась в собственных поступках и желаниях? Из-за письма? Поспешности ритуала и свадьбы?

Глава 15

Бальная зала сияла глазурной роскошью, а танец пар, кружащихся по ней, завораживал автоматизмом.

Мне казалось, я привыкла к тому, как мастерски привычные детали архитектуры и интерьера были выполнены из сладостей, а народ Конфетбурга состоял либо из автоматонов, либо из кукол. Только Щелкунчик и три феи выбивались из их числа. Да ещё Тилли, но с ней явно было что-то не так.

Зрелище, открывшееся с парадной лестницы завораживало. Многочисленные жители, разодетые в яркие бальные платья и блестящие золотом и серебром камзолы, чинно танцевали под вальс, а с потолка на них падали лепестки цветов. Невольно вспоминалась витрина магазина крёстного, когда его механические диковинки приходили в движение.

Оркестр, разместившийся на хрустально-марципановом балконе, играл томный, сладкий вальс. Музыканты — фарфоровые куклы в бархатных ливреях — двигались в безупречном ритме. Смычки скользили по струнам, пальцы перебирали клавиши, сливаясь в единую, идеальную композицию, в которой не было места ошибкам и усталости.

Вся публика, от музыканта с флейтой до дамы в пышном платье, двигалась выверено, с кукольно-механической грацией, доведенной до автоматизма изящного, но искусственного мира. Складывалось впечатление, будто и мы с Щелкунчиком, спустившись по лестнице, станем важной шестерёнкой в общей композиции и займём своё место среди искусственного веселья.

— Тебе не нравится, моя королева? — уточнил он, стоило мне запнуться на лестнице, сжав пальцами юбку. Принц придержал меня, не дав упасть, положил руку на талию.

— Нравится. Очень… синхронно, — я постаралась подобрать нужное слово, хотя на языке так и вертелось совсем не подходящее «безжизненно».

Мои слова прозвучали в оглушительной тишине — оркестр смолк. Музыка оборвалась на минорной ноте, одиноко прокатившейся по залу. Все застыли, обратив к нам керамические и стеклянные взгляды. А следом зал взорвался аплодисментами. Цветы, созданные из мастики, салютом взлетели в воздух.

— Ваша королева! — громко, с триумфом провозгласил Щелкунчик, и его голос эхом раскатился под сводами.

Он властно прижал меня к себе. Я улыбнулась, стараясь отогнать прочь комок тревоги, сжимавший горло.

Я давно не была на балах, а наши домашние приёмы проходили сдержанно и скромно. Никаких церемоний, украшений, только близкие люди и коллеги моего мужа. Сейчас же передо мной стояла целая толпа верноподданных. Тысячи глаз смотрели на меня, как будто весь город собрался на приём.

Во сне всё казалось таким простым, естественным. Я знала, что к утру всё исчезнет, развеется лёгким воспоминанием. Я жила моментом, не задумываясь, что будет завтра.

Теперь, когда сон оказался явью, груз последствий моего решения давил на плечи, чувствовался в каждом шаге.

— Смотри, как они счастливы видеть будущую королеву, — прошептал Щелкунчик и его губы почти коснулись моего уха. — Ты нужна им.

Щелкунчик, не отпуская руки, повёл меня через толпу. Публика расступилась перед нами в низких поклонах и реверансах. Я ловила на себе восторженные, почти благоговейные взгляды.

— Наша королева! Она прекрасна! Да здравствует! — шептала толпа.

Восторг был громким, единодушным, от него закладывало уши. Я ощущала себя актрисой в мастерски отрепетированном спектакле, который поставили в мою честь. Мне досталась главная роль, о которой я, может, и мечтала, но не просила. А теперь я улыбалась, кивала, стараясь заглушить внутреннюю дрожь Золушки-самозванки. Щелкунчик просил меня расслабиться, но последовать его совету оказалось невыносимо тяжело. Он же, напротив, внешне казался невозмутимым, а его пальцы были твёрдыми и холодными даже через перчатку.

— Похоже на сказку, не правда ли? — продолжил он, и его голос прозвучал, как сладкий яд. — И скоро так будет каждый день.

Оркестр грянул торжественный полонез. Мы с принцем вышли в центр зала, чтобы начать танец. Его рука легла на мою талию, властно направляя. Я парила в такт музыке, но сердце колотилось где-то в горле, сжимаемое ледяным предчувствием.

На одном из балконов я заметила знакомую троицу: Карамель и Лакрица плавными жестами рук дирижировали происходящей сказкой; Мелисса, как трудолюбивая пчёлка, летала под потолком у люстры и создавала в воздухе цветы. Бутоны роз, тюльпанов и пионов раскрывались и взрывались салютом лепестков, медленно осыпаясь на публику.

Чем дольше я вглядывалась в происходящую сказку, в лица танцующих, тем сильнее пугали меня их безжизненные улыбки и глаза.

Стоило танцу завершиться, как Щелкунчик взметнул руку вверх, привлекая внимание.

— Сегодня восхитительный день, — объявил он в повисшей тишине. — Фрау Дроссельмейер наконец-то, спустя тринадцать томительных лет, станет моей женой.

Публика взорвалась единодушной волной оваций, но тут же резко стихла, позволяя принцу продолжить. Всё повторялось, словно в одном из моих снов. Я мысленно могла продолжить сценарий: сейчас он попросит быть с ним навсегда, а после всё вокруг разрушится. Но цвета, запахи, сам воздух были настоящими и не собирались никуда исчезать.

— Милая Мари, позволь мне преподнести тебе три скромных подарка.

Он сделал знак феям. В то же мгновение из воздуха соткалась серебряная диадема тончайшей работы, усыпанная осколками хрусталя, похожими на льдинки. Она аккуратно опустилась на мою голову. Волосы сами уложились в пышную причёску: две широкие боковые пряди туго стянулись на затылке в хвост, обрамляя лицо, остальные остались распущены.

Визуализация героев и небольшой комментарий от автора

Всем привет.

Я открыла подписку на книгу. Решила в качестве приятного бонуса дать вам завтрашнюю главу уже сегодня. В платной части постараюсь кидать картинки в главы, а, может, даже целый буктрейлер под конец публикации создам — будет зависеть от моего занятого 2026 года.

А пока спасибо всем и каждому, кто следит за моим произведением.

⚜️И пять фактов о книге⚜️

Я всегда любила эту сказку, особенно в версии постановки Кремлёвского дворца, потому что там с Щелкунчика всё-таки снимается проклятие, если мне не изменяет моя память. А при написании произведения очень понравилась версия английского национального балета (хореография Уэйна Иглинга).

А вот моя самая любимая экранизация (ещё с детства) — «Барби и Щелкунчик». Она наивная, детская, но мне нравится то, как органично туда вплетён балет. Именно на неё я делаю отсылку в платье Мари на обложке и в тексте.

Внешность Щелкунчика вдохновлена Ярославом Баярунасом, а Крысиного короля — Томом Хиддлстоном из «Марвел». Я просто питаю слабость к длинноволосым брюнетам с тонкими и заострёнными чертами лица.

Я попала в моб по сказкам последней участницей, когда все традиционные, вроде Красавицы и Чудовища или Кощея Бессмертного, разобрали. К тому же мне хотелось зимой писать о зиме. Щелкунчик был одним из вариантов.

В настоящий момент «в стол» у меня написано 28 глав — это около 40% произведения (по моим ощущениям), и мне впервые так легко и приятно писать историю. Так что попробую уложиться в расписание.