Присвоенная им

Пролог

Когда струны ревут от боли,

рождается наша история

«Ты только моя, Лали... Слышишь, как бьется моё сердце? Оно принадлежит только тебе...» — смычок с огромными размахами, на грани надрыва скользит по натянутым струнам скрипки.

Пропитанная щемящей тоской мелодия эхом отражается от высоких сводов старого дома детского творчества.

Темп ускоряется, канифольная пыль золотится, оседая на матовом дереве инструмента, пока девочки в национальных платьях плывут по потертой сцене в грациозном кавказском танце.

Каждое плавное движение их рук, каждый горделивый поворот головы, опущенные в пол скромные взгляды отзываются внутри болезненным трепетом, напоминая о том, кем когда-то была я сама, прежде чем навсегда изменилась.

Внутри все горит. Пот стекает со лба, а смычок тем временем начинает бешено метаться, извлекая высокие, почти кричащие ноты.

Перед глазами вспышкой возникают его сильные ладони, сжимающие мои запястья, жар его кожи, в котором я когда-то растворялась без остатка.

«Смотри на меня. Никогда не опускай глаза, когда я рядом...»

Резкий аккорд!

«Моя Лали…— хриплым шепотом»

Второй аккорд!

И финал…

Струны вибрируют, а по щеке скатывается слеза, размывая пространство.

Резко опустив инструмент, я судорожно выдыхаю.

Возникает тишина и болезненная пустота.

Не слыша аплодисментов, убегаю в комнату, пытаясь успокоить сердце, как и каждый раз, после того, как я играю «его» мелодию.

— Лалина, как всегда великолепно, — доносится в спину голос заведующей детским домом искусств, но я не нахожу в себе сил даже обернуться.

Забегаю в служебное помещение и прислоняюсь спиной к стене, уткнув сжатые в кулак ладони к лицу.

Спокойно… Все хорошо…

Успокаиваю себя, восстанавливаю дыхание, чтобы через несколько минут разбиться о скалы, потеряв последние крохи самообладания, когда слышу от одной из вошедших вокалисток:

— Лалина, Лалина, дорогая, к тебе муж пришел!

Остолбенев, оставляю кровавые полумесяцы от ногтей на внутренней стороне ладони.

— Не знала, что у тебя есть муж… — продолжает она.

— Где он? — не своим голосом.

— Дослушал представление и ждет у выхода…

Не дав ей договорить, бегу к коридору и, выглядывая из-за стены, смотрю в сторону выхода. Секунды хватает, чтобы сердце пустилось в бешеный скач, норовя разломить ребра. Кровь стынет в жилах, превращаясь в ледяную крошку, безжалостно царапающую внутренности от самого сердца до кончиков онемевших пальцев.

Огромная фигура мужа заполняет собой практически все пространство предхолла, смотрясь тут чужеродно. Даже не видя его лица, моментально считываю эту подавляющую всё живое энергетику.

О, Всевышний! — молю про себя, прислоняя ладонь к сердцу… Или тому, что от него осталось.

Нашел…

А когда слышу на фоне его голос, обращенный к кому-то, тут же пускаюсь в бегство.

Неконтролируемая паника застилает рассудок. Не хочу его видеть! Только не сейчас, когда кровоточащие раны едва затянулись тонкой коркой мнимого принятия. Метнувшись в маленькую гримерную, бережно опускаю скрипку в футляр, запираю хлипкую щеколду на двери и бросаюсь к распахнутому настежь окну.

Прохладный осенний ветер бьет в лицо, трепля выбившиеся из-под туго повязанного платка темные пряди. Не раздумывая ни секунды, перекидываю дрожащие ноги через облупившийся подоконник, даже не вспомнив о том, что на ступнях остались лишь тонкие кожаные чешки.

Спрыгнув на сырую землю заднего двора, мгновенно срываюсь на бег. Сердце оголтелой птицей бьется о ребра, грозясь проломить грудную клетку, пока ноги несут сквозь узкие, извилистые переулки чужого города.

Усыпанный мелкими камнями асфальт до боли обжигает ступни сквозь тонкую подошву танцевальной обуви, длинный подол темного платья путается в ногах, но страх быть пойманной им гонит вперед, не позволяя остановиться ни на долю секунды.

Дыхание срывается на хрип, перед глазами всё плывет от выступивших непрошеных слез обиды.

Еще немного, лишь завернуть за угол старой каменной пекарни, и можно будет затеряться в толпе на рыночной площади...

Резкий поворот.

Слепой рывок вперед.

Мир внезапно меркнет, обретая лишь темные полутона, когда со всего размаха врезаюсь в твердую преграду. Жесткий удар выбивает остатки воздуха, отбрасывая назад, но сильные руки мгновенно удерживают, не позволяя упасть.

Лучше бы упала… хуже того, как испачкал меня он, не испачкает никакая грязь.

Вскинув голову, сталкиваюсь с потемневшим от ярости, всепоглощающим взглядом знакомых глаз.

— Бегаешь от меня по улицам, как испуганная дикарка? — говорит убийственно спокойно, но я чувствую, какой шторм под этим кроется.

Пролог.

— Не сметь? — пропитанная горечью усмешка трогает его губы, пока длинные пальцы лишь крепче впиваются в тонкую ткань платья на пояснице, прижимая вплотную к своему раскаленному телу. — Ты забываешься, Лалина. Забываешь, кому принадлежишь.

— Я никому не принадлежу! Не тебе уж точно! — выкрикиваю в отчаянии, забыв о скромности и правилах, чувствуя, как по щекам бесконтрольно катятся горячие, обжигающие кожу слезы. — Между нами всё кончено! Не вернусь в этот ад!

Скулы мужа каменеют, желваки нервно перекатываются, выдавая с трудом сдерживаемую ярость.

— Ад, Лалина, начнется для тебя, если ты сбежишь ещё раз, — чеканит он ледяным тоном, от которого мороз пробирает до самых костей. Склонившись так близко, что его дыхание опаляет мокрые от слез ресницы, он произносит приговор, не подлежащий обжалованию: — Пока ты моя жена, ты будешь со мной. До последнего, — цедит сквозь зубы, — вздоха.

Не дав ни единой возможности возмутиться в ответ, муж резко закидывает переставшее слушаться тело себе на широкую спину, навсегда перечеркивая иллюзию моей свободы.

— Погуляла и хватит, жена.