Притворная дама

Глава 1. Дом на улице Сен-Антуан

Март 1626 г, Париж, фобур Сен-Антуан

Серое утро просочилось сквозь узкие, со свинцовыми переплётами стёкол, окна. Свет, ещё не тёплый, а больше похожий на тонкий туман, растекся по стенам и деревянным балкам под потолком.

Я открыла глаза, рассматривая обстановку, к которой почти привыкла за эти несколько месяцев. В проёме приоткрытого окна виднелись черепичные крыши, между которыми клубился дым от печей. По пронзительно голубому небу, что острым краем врезалось между крыш в прямоугольник деревянной рамы, плыли легкие облака – день обещал быть теплым. На улице стояло начало марта, и теперь все чаще уже дни были теплые, ясные и стало совершенно очевидно, что с зимой – слякотной, промозглой и сырой - покончено, по крайней мере, до ноября.

Где-то за стеной скрипнула дверь и раздалось глухое кашлянье, вероятно, это проснулся наш сосед – старый переписчик, господин Бертье. Я услышала, как на улице молочник поставил глиняные кувшины у порога дома. Тара гулко стукнула о каменную ступень крыльца, а затем послышались ожидаемые шаги мадам Жермен по первому этажу и скрип входной двери. Это значило, что хозяйка забрала горшки с молоком и скоро нас ждет свежий завтрак.

День начался.

Я сладко потянулась, и, зевая, села на кровати, спустив босые ступни на связанный из ветоши половичок – работу авторства Этель. Так ступать на холодный, дощатый пол у кровати было комфортнее. Выглянув из-за занавесок, что прикрывали постель на манер балдахина, я заметила, что моя названная сестрица уже проснулась и сидела на своей постели, закалывая волосы шпильками.

- Доброе утро, дорогая, пора вставать. – приветствовала меня подруга, и я ответила ей взаимной улыбкой.

Вот уже четвертый месяц мы жили в восточном предместье Парижа, что раскинулось за воротами Карла V, где в основном располагались мебельные и кузнечные производства, а также всяческие лавки и ремесленные мастерские.

Мадам Жермен, имени которой я так и не выяснила, ибо называли ее все исключительно по фамилии, - круглолицая, с цепким взглядом серых глаз широкоплечая женщина лет сорока пяти была вдовой купца и занималась производством свечей для местных жителей. Ее неизменное серое платье и чепец из небеленого льна, как и руки, пахли воском и медом. В подмастерье у купчихи ходил тощий и грязный мальчишка Пьер, отданный в обучение свечнице из крохотного городка на юге страны.

С самого утра на первом этаже дома слышался стук ножа и льющегося воска, а по помещению расходился запах горячего жира. Это вместе с Пьером мадам Жермен разливала по формам свечи. Время от времени хозяйка прикрикивала на ученика: «Не переливай, болван! Свечи будут кривые!» и могла даже стукнуть чем-нибудь тяжелым по столу в сердцах, но, несмотря на кажущуюся строгость, имела открытую и щедрую душу. Мадам Жермен не была зла и привыкла заботиться о тех, кто находился рядом, даже если ворчала при этом. Она не любила праздных людей и следила, чтобы немногочисленные жильцы в ее доме вели себя благопристойно.

Нас с Этель мадам полюбила, хотя поначалу и отнеслась настороженно. Понятное дело, две барышни, представившиеся сестрами из обедневшего дворянского рода дю Валь из глухой провинции, которые самостоятельно приехали в столицу, могли вызвать подозрение. Но, во-первых, перед отъездом подруга выправила у местного чиновника «сопроводительное письмо», подкрепленное «добрым словом» священника, который нас в лавку мадам Жермен и направил, а во-вторых, мы на практике доказали свои благие намерения и кроткий нрав – в дом никого из посторонних не водили; с Паскалем, который иногда нас навещал, встречались исключительно на рынке или где-то в городе, в шумной толпе; зарабатывали своим трудом и регулярно посещали церковь – я вынесла свои уроки из того, что игнорировала сие заведение.

Дом купчихи стал нам надежным пристанищем. Здесь был приличный район и четкие правила, репутация свечницы казалась непоколебимой, такой же как и ее осанистый домик. Поэтому, если соседи и говорили, что «у мадам Жермен живут две барышни», это звучало вполне прилично.

Моя названная сестрица условилась с хозяйкой не только об аренде одной комнаты в мансардном этаже, но и угла в лавке и выставляла там свое мыло, ароматное масло, духи и сушеные травы из запасов. В столице не было необходимости собирать сырье самой, и Этель, юркая и оборотистая, быстро сговорилась с крестьянками из окрестных деревень, которые носили ей травы, специи и остальные нужные ингредиенты для создания своей линейки товаров.

Я помогала травнице с мылом, носила то продавать на рынок неподалеку, принимала заказы, расхваливая изделия Этель. Можно сказать, работала по своей специальности из прошлой жизни, являясь этаким коммивояжёром. Мыло у нас и правда, было неплохим и, к тому же, не очень дорогим, поэтому довольно скоро набралась приличная клиентская база.

Кроме нас с Этель, мадам Жермен сдавала вторую комнату крепкого фахверкового дома пожилому переписчику, который брал частные заказы для местных купцов и даже переписывал закладные и всякие другие документы для нотариуса, что жил на соседней улице. Сама хозяйка обитала в небольшой комнатке позади лавки, рядом с кладовой, где хранился воск и другие составляющие для ее свечного дела.

Иногда мадам стучала к нам со словами: «У меня остались яблоки, возьмите хоть пару, а то испортятся». А то предлагала забрать излишки еще каких-нибудь продуктов, аргументируя свою щедрость тем, что «Париж не любит слабых и голодных». Иногда она баловала и Пьера, угощая лепешками и медом, но все-таки держала того в более строгих условиях, чтобы он был способен работать.

Глава 2. Рынок

Рынок на площади Сен-Антуан шумел, как разворошенный улей. Меж лавок с овощами и свечами тянуло горячим хлебом, свежим мясом и дымом от жаровен. Голоса, выкрики торговцев, ругань, звуки шарманки – такой привычный гомон уже не пугал, как в первые разы посещения рынка.

Пристраиваясь среди торговцев, под навесом из холста, чтобы весеннее, но уже жаркое солнце не напекло голову, я вспоминала, как зимой впервые оказалась здесь. Нас с Этель привела сюда сама мадам Жермен, договорившись со стражниками, что мы будем торговать мылом и свечами. Мы решили не тратиться на аренду прилавка и продавали свой товар прямо из корзины с длинным ремнем, который накидывался на плечи и держал плетенную из ивовой лозы тару прямо у груди. Корзина была тяжела и с непривычки больно давила на плечи.

Первое время какофония звуков раздражала и угнетала. Запахи сырого мяса, кож и свечного сала подкатывали к горлу липким комком тошноты. Это вам не торговый центр XXI века, где в огромных и приятно пахнущих магазинах ты выбирал товар, прогуливаясь и примеряя. Париж XVII столетия – город контрастов, где одинаково часто можно было почувствовать, как аромат дорогих, тяжелых духов, когда по мощеной мостовой проносилась карета с гербовыми знаками, так и запах гниения и нечистот из сточной канавы, навоза с постоялого двора или услышать крик петуха из дома мелкого лавочника. Париж обрушивался прямо на голову, словно тысячный рой пчел. Он галдел и звенел, не смолкая даже ночью.

Сегодня я пристроилась между мясником Этьеном и барахольщиком Будо. Последний продавал всякую мелочь, которую ему сносили нуждающиеся вдовы или спивающиеся отставные солдаты, чтобы купить детям хлеба или кружку дешевого вина – каждый по потребностям. На прилавке Будо было мало примечательного – мотки холщовых ниток, дешевые брошки и кольца, старая одежда, и я вряд ли бы когда-то заинтересовалась ассортиментом его палатки, но он был добр, тих и неожиданно воспитан. Стоять с ним рядом оказалось вполне комфортно. Когда день был не очень удачен и рынок пустовал из-за плохой погоды или какого праздника, Будо рассказывал мне всякие истории о своих путешествиях по дальним странам. Был он худ, бледен и кажется, болен чахоткой, но это только добавляло шарма его рассказам. Будо мог присмотреть за моей корзиной, если нужно было отлучиться по просьбе мадам Жермен купить что-то из провизии, или пока я бегала в отхожее место, хотя старалась делать это в крайних случаях. Об общественных местах, для этого предназначенных, даже вспоминать не хотелось – такими убогими они здесь были. При воспоминании о горячей воде, свободно льющейся из крана, мне нестерпимо хотелось плакать. Как ни крути, я так и не привыкла к отсутствию водопровода и канализации.

Я откинула чистое полотенце, что прикрывало наш товар - светлые ровные бруски с тонким ароматом лаванды и ромашки, и чуть выдвинулась вперед, чтобы мясник Этьен не загораживал своим огромным корпусом мою корзинку.

- Подходите, господа, марсельское мыло недорого! Свежее, чистое! Сушенные травы, свечи, которые не коптят и горят долго! – завела я свою привычную «песнь», откинув капюшон плаща и открыв свое лицо. По опыту заметила: когда смотришь людям в глаза, при этом открыто улыбаясь, они чаще цепляются за тебя взглядом, обращая внимание и на мой товар.

Первый покупатель появился почти сразу. Заинтересованно сунул нос в корзину, рассматривая мое богатство и тут же протянул горстку медных монет – денье. Я взяла их в руку и стала судорожно соображать, сколько хлеба или масла можно купить за такую сумму? В моем прошлом, которое было теперь лишь далеким будущим, за тебя все расчеты вел компьютер или кассовый аппарат. Здесь же приходилось все считать в уме - 12 денье = 1 соль, 20 солей = 1 ливр, и быстро прикидывать, сколько дать сдачу.

Видя, как покупатель что-то выбирает в моей корзине, рядом стали останавливаться другие горожане. Они заглядывали через плечо друг друга, видели, как приветливо я улыбаюсь им, и отвечали взаимностью.

Неожиданно сбоку раздался грубый возглас. Мясник, ворча, выдвинулся вперед, махнул своим грязным топориком, которым разрубал говядину на куски по запросу клиентов, и задел мою корзину локтем.

- Отодвинься от моего прилавка, ты мешаешь покупателям видеть мой товар! – выкрикнул он сквозь зубы.

Едва удерживая равновесие, я пошатнулась. Несколько брусков из корзины все-таки упали на грязную мостовую.

Ярость ослепительной вспышкой вспыхнула в мозгу.

- Посмотри, что ты натворил! – взбесилась я, наклоняясь чтобы поднять упавшие брусочки.

Этот Этьен давно доставал меня. То ли его нервировало, что я со своим мылом стою рядом, то ли еще что-то, но каждый раз, когда приходилось занимать место по соседству с прилавком мясника, он делал какую-то пакость. Будо утверждал, что детина неровно дышит ко мне, но, черт возьми, он что, подросток в пубертате, который вместо того, чтобы подарить девушке цветы или угостить, дергает ее за косички?

На мое возмущение мужчина лишь пренебрежительно хмыкнул, чем вывел меня из себя окончательно. Ну, держись! Я долго, на протяжении нескольких месяцев терпела это хамство. Пора поставить грубияна на место:

- Надеюсь, наедине с дамами ты не так неуклюж, Этьен, как в своей работе. Иначе, остается лишь посочувствовать этим несчастным. – ледяным тоном процедила я, глядя на мужлана.

Все, кто был рядом в этот момент и слышал мою язвительную фразу, прыснули от смеха. Этьен никому тут не нравился – слишком высокого мнения был о себе и своем ремесле. Багровея, мясник повернулся и буквально навис над моей головой, шумно выдыхая. Рука с топориком сжалась от злости. На мгновение я даже пожалела, что не уследила за языком и высказалась дерзко. Инстинктивно зажмурилась, ожидая, что Этьен поднимет руку. Но тут совсем рядом послышался другой голос - вкрадчивый, мягкий, но уверенный. С лёгкой усмешкой незнакомец произнес:

Визуалы и информация

Дорогие!
Приветствую вас в продолжении истории о Катрин и ее приклчениях во Франции XVII века!!!

Буду благодарна всем за активность, комментарии и добавление в библиотеку.

А первую книгу истории "Незнакомка" с Руанской дороги" можно прочитать только на Литнет:
https://litnet.com/shrt/5Fy6

Что ж, в добрый путь, а он будет не прост, но наполнен интригами, путешествиями, неожиданными поворотами и, конечно же, любовью!!!

Пишу для вас 💖💖💖

Глава 3. Инкогнито

В недоумении я подняла глаза на голос.

Перед мной стоял молодой человек лет двадцати в бархатном темном плаще, со шпагой и перьями на шляпе. Среднего роста, стройный, с той гибкой грацией, которая бывает у людей, знающих свое высокое происхождение. В нём не было суровости, скорее какая-то утончённая мягкость, опасная тем, что за ней прячется каприз и гордость. Лицо юноши - бледное, почти прозрачное, а черты точные, ровные, будто выписаны пером на белой бумаге: гладкий лоб, прямой нос, подбородок с едва заметной ямочкой. В светло-карих внимательных глазах плескалась едва заметная насмешка. Каштановые волосы лежали мягкими волнами на плечах и отливали медью на свету. Тонкие усы и маленькая бородка придавали лицу остроту, но не делали его суровым, наоборот, была в этом какая-то манерность - изысканная, даже театральная.

Я ошарашенно уставилась на юношу, пытаясь понять, кто же заступился за меня? На сколько высока персона по статусу? Одежда дорогая, но никаких других отличительных знаков на молодом человеке не было. Один из спутников юноши, что до этого молчаливо озирался вокруг, быстро наклонился ко мне и шепнул на ухо:

- Мадемуазель, не бойтесь. Это Его Высочество герцог Гастон Орлеанский, брат самого короля. Он защитит вас.

Все, кто стоял рядом, снова дружно охнули и тут же склонили головы. Даже мясник Этьен бросился в ноги принцу. От неожиданности я замерла и заморгала, но быстро спохватилась, что стоило бы и мне проявить вежливость и поклониться царственной особе. Однако принц рассмеялся и остановил меня, слегка касаясь рукой моего плеча:

- Довольно, мадемуазель. Парижу больше нужны такие руки, чем пустые поклоны. Покажите, что у вас за мыло?

Трясущимися пальцами я выудила один из брусочков, упакованных в тонкую бумагу и перевязанных шпагатом, и протянула его королевской особе, что случайно оказался поблизости. Гастон поднёс его к лицу, вдыхая аромат свежести.

- Лаванда? Аромат Прованса... Чудо. - он повернулся к своим спутникам, которых оказалось трое – наверняка охрана. - Надо будет сказать мадам де Шеврёз и прочим фрейлинам королевы: пусть попробуют это мыло с рынка. Быть может, королева Анна улыбнётся, узнав, что её руки пахнут тем же, что и у этой достопочтимой парижанки. Как вас зовут, мадемуазель?

- Катрин… - проблеяла я не своим, каким-то механическим голосом. В голове никак не укладывалось, что передо мной собственной персоной стоит брат короля. - Катрин дю Валь.

Толпа загудела, кто-то перешептывался, кто-то зааплодировал. Гастон, весело махнув рукой, бросил серебряный экю прямо в корзину.

- Это вам, мадемуазель дю Валь. За смелость. – он прищурился и вдруг хитро улыбнулся. – А принесите-ка завтра корзину мыла в Лувр между 9 и 11 утра, да скажите у ворот, что вас послал Орлеанский.

Гастон поклонился, лучезарно улыбнулся, повернулся и пошёл прочь, накинув на голову капюшон плаща. Вслед за ним, озираясь по сторонам, проследовали его спутники. Они оставили за собой шлейф дорогих духов и перешёптывание разбредающейся толпы.

- Сам брат короля на рынке! Тайно!

Я же так и продолжала стоять неподвижно, переваривая то, что случилось.

Как теперь быть? Идти в Лувр? Или сделать вид, что ничего не случилось?

Я вытащила серебряный кругляш из корзины и повертела монету в руках. Отчего-то та внезапно показалась мне очень тяжелой, совсем как свалившаяся нежданно на мою скромную персону королевская милость.