Привет, заучка

Глава 1. Чернила и стекло.

Часть 1: Анна

Стержень скрипел, выдавливая последние миллиметры синей пасты. Анна надавила сильнее, проводя финальную черту под конспектом по истории архитектуры. Черта получилась бледной, прерывистой. Она подняла ручку к глазам, посмотрела на просвечивающий пластик. Пусто. Ровно в 5:47 утра.

Она аккуратно открутила корпус, вытащила исчерканный стержень и положила его в жестяную коробку из-под леденцов. Там уже лежали десяток таких же — высохших, изношенных. Их можно было сдать в пункт приема вторсырья за пятьдесят рублей за килограмм. Коробка была еще легкой. Она поставила ее обратно на полку, рядом с пачкой дешевой бумаги для принтера, которая шла на черновики.

За окном, затянутым старой тюлью, окраина Ахмагорска меняла цвет с угольно-черного на грязно-серый, потом на болезненно-розовый. Анна потянулась, костяшки пальцев хрустнули от напряжения. Она встала, накинула на плечи потертый вязаный плед и подошла к окну. Ее мир — шесть панельных этажей, кривые балконы, ржавые качели во дворе. Утренний свет ловил на одном из балконов четвертого этажа фигуру соседки, Марии Петровны, которая уже вывешивала белье. Движения были резкими, усталыми. Анна отвернулась.

На столе, рядом со стопкой аккуратно переплетенных конспектов, пищала старая микроволновка, разогревая овсянку на воде. Запах был пресный, как картон. Из-за тонкой стены послышался приглушенный кашель — глубокий, надрывный. Анна замерла, прислушиваясь. Пока кашель не стих, она не двигалась с места. Потом выдохнула, провела ладонью по лицу и принялась собирать вещи.

Конспекты — пять штук, по разным предметам — она упаковала в простую картонную папку с завязками. Каждая работа была безупречна: четкий почерк, выверенные схемы, выделенные цветом ключевые тезисы. Она провела пальцем по обложке папки. Эти листы пахли не библиотечной пылью, а ее потом, бессонницей и чернилами «Эконом», которые она покупала оптом. Ей позвонили.

Звонок был на старом кнопочном телефоне. Голос с другого конца был сонным, капризным.
– Анна? Это Лера. Ты сделала? Я заеду перед первой парой.
– Сделала, – тихо ответила Анна.
– Отлично. И смотри, чтобы как всегда – идеально. А то папа опять будет мне лекцию читать про целеустремленность. Ты же понимаешь.
– Понимаю.
– Жди у главного входа в девять. Деньги будут.

Связь прервалась. Анна опустила телефон. Она понимала. Она понимала слишком хорошо. Целеустремленность Леры заключалась в умении тратить родительские деньги. Ее собственная – в умении эти деньги зарабатывать, стирая границы между своими знаниями и чужой ленью.

Она допила овсянку, помыла чашку, заглянула в комнату к матери. Та спала, лицо в морщинах казалось восковым в утреннем свете. На тумбочке – пузырьки с лекарствами, распечатанная больничная карта. Анна поправила одеяло и вышла, закрыв дверь без звука.

Часть 2: Максимилиан

Боль была не пульсирующей, а твердой, как мраморная плита, накрывшая череп изнутри. Макс открыл один глаз. Сквозь ресницы проплывали знакомые очертания: неоновая вывеска гоночного симулятора, полка с трофеями-кубками, которые он ненавидел, гигантский телевизор с черным экраном. Он лежал на кожаном диване в своем гейм-руме. Во рту стоял вкус пепла и дорогого виски, название которого даже не всплывало в памяти.

Вместо воспоминаний – обрывочные кадры: вспышка неоновой вывески бара «Гранж», искаженное злобой лицо какого-то парня, хруст, отдавший в костяшках пальцев странным, пугающим удовлетворением, а потом – снова скука. Всепоглощающая, тошнотворная скука, накрывшая его еще в такси по пути домой.

Он попытался приподняться. Мир накренился. Где-то внизу, под рёбрами, заныло. Возможно, он и сам получил пару ударов. Не важно.

Дверь в комнату распахнулась. В проеме, залитый холодным светом коридора, стоял Сергей Вольнов. Он был в темном шелковом халате, на ногах – мягкие кожаные шлепанцы. На лице – ни тени гнева. Лишь усталое, ледяное отвращение, как к пятну на дорогом ковре.

– Встань, – сказал отец. Голос был ровным, тихим, без интонации. – И приведи себя в человеческий вид. От тебя разит, как от бомжа.

Макс уперся локтем в мягкую кожу дивана, поднялся. Голова закружилась. Он прислонился к стене, к постеру с Ferrari F40. Картинка поплыла.

– Пап, это… все вышло из-под контроля. Он сам полез…
– Заткнись, – отец не повысил голос, но эти два слова, отрубленные, как проволока кусачками, заставили Макса сомкнуть губы. – У тебя талант, Максимилиан. Редкий. Талант превращать мелкие неприятности в катастрофы стратегического масштаба. Тот человек, челюсть которого ты раздробил, оказался племянником зампреда областного правительства. Тот самый зампред, от которого зависел допуск нашей компании к тендеру на набережную.

Отец сделал шаг в комнату. Его взгляд скользнул по симулятору, по немытым бокалам на столе.
– Ты – словно дорогой, но бракованный инструмент. Красивый, но режущий руки тому, кто пытается им работать. Сначала хамство декану в Академии. Потом – срыв защиты проекта, ради которого целая команда работала месяц. Теперь это. Я устал платить по твоим счетам. И не только финансовым.

Макс почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна – смесь стыда, злости и бессилия. Он сглотнул.
– Что ты хочешь? Чтобы я извинился? Я позвоню этому…
– Я хочу, чтобы ты исчез, – перебил отец. Его глаза, холодного серого оттенка, того же, что и у Макса, смотрели на сына, как на неудачный чертеж. – На полгода. Или на год
Минимум. Ты едешь в Ахмагорск. Будешь жить у тети Ирины. Она преподает в тамошнем градостроительном колледже. Ты переведешься туда же. Будешь учиться, сдавать сессии, жить на стипендию, да- да, как все, как все...ну, или на то, что сам заработаешь. Никаких счетов. Никаких связей. Никакого «Вольнова». Для всех ты – Максим Никитин. Понял?

– Ты с ума сошел? – хриплый смех вырвался из груди Макса. – Ахмагорск? Это же дыра! Я не поеду.
– Поедешь, – отец подошел так близко, что Макс почувствовал запах его одеколона – дорогого, с нотами кедра и кожи. – Или ты станешь Никем. Буквально. Я сменил фамилию однажды, смогу и для тебя. Документы уже готовы. Или ты – Максим Никитин, студент с перспективой. Или ты – призрак Максимилиана Вольнова, которому закрыты все двери. Навсегда. Потому что тобой уже интересуются, и хорошо, если бы это были компетентные органы. Конкурентов у меня хватает.