Признаки жизни

Первичный осмотр

В Психоневрологический интернат №4 города Сырогнилск привозят умирать.

Здесь пахло хлоркой и грязными тряпками, а в коридорах слышались крики. Лемпи оказалась здесь, потому что «Не соответствует моральному облику страны». Какой моральный облик был у страны, где имперские легионеры заходят в твой дом, как к себе в казарму? Они забирают всё: папину магнитолу, кофейный сервиз «Мадонна», и даже восточную гравюру, где осьминог «любит» женщину. Подарок Микаэля на Рождество. Награбленное спускается на алкоголь и девушек, таких как Лемпи.

Нордландцы тоже это делали, но они никогда не забирали последнее и не относились к ней как к человеку второго сорта. Лемпи была «из братского народа». Они обещали увести её в Нордланд, дарили конфискованные у «этих» украшения, угощали выпивкой. А ещё как-то Микаэль поделился с ней белым порошком, который помогает почувствовать себя лучше, даже когда всё плохо. Тепло расходилось по венам, и Лемпи никогда не чувствовала себя так хорошо. Её первой любовью оказался не мужчина, а чудо-лекарство из свёртка.

— Раздевайся, мать, что сидишь — рявкнула пожилая санитарка. Лемпи смотрела на неё пустыми глазами. Она не хотела даже разговаривать с ними, поэтому и притворялась, что не понимает. Санитарка сама стянула с неё полосатую юбку и тонкую серую рубашку — Дура чухонская. Жди, сейчас доктор придёт.

Это не первый раз, когда Лемпи раздевалась перед незнакомыми людьми. Когда нордландцы ушли, ей потребовалось больше порошка. Не для развлечения, а потому что морфин — это лекарство, а она, наверное, больна. И чтобы получить деньги на своё «лечение», приходилось по-особенному убеждать своих благодетелей. Когда они быстро, чуть ли не разрывая, расстёгивали её рубашку, Лемпи больше беспокоилась о том, что они могут испортить её одежду.

Ровно в час дверь открылась. Яркий тёплый свет коридора проник в кабинет, скрывая в тени лицо доктора, властного до кончиков пальцев мужчины в мятом заношенном костюме. При ходьбе он опирался на тяжёлую чёрную трость, стук которой больше напоминал молоток.

— Добрый день, Григорий Матвеевич — поздоровалась санитарка, вскакивая с деревянного стула, на который только успела присесть.

— Добрый день, Нина Владленовна — ответил Григорий Матвеевич, хотя его оценивающий взгляд уже был прикован к хрупкому телу Лемпи. — Худая, бледная. Имя?

— Не сказала, а документов нет. Чухонка деревенская, вот и не говорит по-нашему — Нина Владленовна мялась, не решаясь сесть обратно. — Но симпатичная, поэтому и к вам.

— Это правильно — Григорий Матвеевич усмехнулся, отодвинув руки Лемпи от груди. — Ну же, дорогая, не прячься. Mistä olet kotoisin? (Откуда ты?)

— Kivitehtaalta. Puhutteko te nordlandia? (Из Камнезаводска. Вы говорите по-нордландски?)

Он был из «этих», но говорил на её языке. Это был шанс. Шанс сбежать не просто выскочив замуж за нордландца, но в по-настоящему лучшую жизнь. Например, в Нордланд или в Руоцию.

— Kyllä. Kuulustelin nordlantilaisia paskiaisia sodan aikana. (Да. Во время войны допрашивал нордландских ублюдков.)

Лемпи вздрогнула, но не смела пошевелиться. Она собиралась понравиться ему, но вместо этого только застыла, как загнанный зверёк. Григорий Матвеевич — тот враг, о котором говорил Микаэль. Тот, кто возможно пытал Юхани, когда его схватили.

— Te vapisette. Se on hermostunutta. (Дрожите. Это нервное.) — Григорий Матвеевич провёл ладонью по её шее так, как будто уже готовился задушить. — Tajuatko, miksi täällä olet? (Ты знаешь, почему ты здесь?) — грубо, по-солдатски спросил он.

— En tiedä (Не знаю) — соврала Лемпи.

Григорий Матвеевич убрал руку с её шеи, но Лемпи не стало легче — теперь его пальцы медленно скользили по ключице, по впадине между ребрами, будто ощупывал товар перед покупкой. Он снова заговорил по-нордландски, тихо и почти ласково, от его слов хотелось спрятаться.

— Mutta minä tunnen sellaiset kuin sinä. Nordlantilainen lutka. Jos valehtelet — kuolet kuin ystäväsi. (Зато я таких как ты знаю. Нордландская подстилка. Будешь врать — сдохнешь как твои друзья.)

— He eivät ole ystäviäni (Они мне не друзья) — пробормотала Лемпи. — He vain pitivät minusta. Onko se rikos? (Я просто им нравилась. Разве это преступление?)

— Se, mitä heille annoit, чухонская сучка — ei se ole rikos (То, что ты им давала, чухонская сучка — это не преступление.) — Григорий Матвеевич надавил большим пальцем на сонную артерию, считая пульс, как секундомер. — Rikos on se, että se sinusta oli hyvä. Että hymyilit vihollisille. Että otit heidän lahjojaan ja luulit, ettei kukaan saa tietää. (Преступление — когда тебе это нравилось. Когда ты улыбалась врагам. Когда брала их подарки и думала, что никто не узнает.)

— En ottanut heiltä mitään (Я ничего от них не брала) — судорожно вздохнула Лемпи, делая шаг назад, чтобы не упасть.

— Sitä parempi. (Тем лучше.) — Ладонь Григория Матвеевича легла ей на затылок, пальцы сжали волосы у корней, чуть наклоняя голову назад, открывая шею. — Eli et ole huora tarpeesta, vaan huora kutsumuksesta. Se on rehellisempää. (Значит, ты не шлюха по нужде, а шлюха по призванию. Это честнее.)

— Enkä maannut heidän kanssaan (И я не спала с ними.)

— Mistä sitten sait morfiinia veressäsi, vai? (Тогда откуда у тебя морфий в крови, а?) — Григорий Матвеевич резко дёрнул её голову назад, заставляя смотреть в потолок. — Luuletko etten näe? Mustuaiset kuin kuolleella kissalla, suonet rikki. (Думаешь, я не вижу? Зрачки как у дохлой кошки, вены разбиты.)

— Mistä tiesit? (Откуда вы узнали?) — тихо спросила Лемпи.

— Kädet (Руки.) — Григорий Матвеевич перехватил её запястье, вывернул локтем вверх, поднёс к единственной лампочке под потолком. — Suonet kunnossa, et siis pistänyt itse. Sinulle pistettiin. (Вены в порядке, значит, колола не ты. Тебе кололи.) — Он провёл пальцем по сгибу локтя, где уже начинали синеть старые следы. — Mutta tässä olet jo itse pistänyt. Likaisesti, kiireessä, kujilla. Kun nordlantilaiset lähtivät ja vieroitus iski. Arvasinko oikein? (А вот здесь уже сама. Грязно, второпях, в подворотнях. Когда нордландцы ушли, а ломка пришла. Я угадал?)