Пробуждение: Жертва для ловца

ГЛАВА 1

В то утро я проснулась в холодном поту. Голова кружилась, тело ломило — то ли от старого матраса, то ли от страха. Я села на кровати и посмотрела на часы.

7:45.

Ещё пятнадцать минут. Пятнадцать минут до того, как моя жизнь окончательно превратится в ничто.

За дверью послышались шаги отца. Тяжёлые, медленные. Он всегда ходит так, когда волнуется. Внизу мама уже сидела на кухне, я знала. Стучала ногтями по столу и смотрела на часы также, как и я. Только она ждала другого. Она ждала, когда можно будет выдохнуть и сказать: «Ну вот, теперь точно всё».

Я знала. Каждый магик это знал. Если сила не просыпается до шестнадцатилетия, она не проснётся никогда.

7:49.

Я перевела взгляд на руки. Белые, тонкие, с выступающими венами. Руки бездарной. За три года я привыкла к этой мысли, но сегодня почему-то стало страшно. Вдруг завтра будет так же? И послезавтра? И всегда?

Милли раскрыла дар в десять.

Я помню этот день так ярко, будто он был вчера. Она сидела за столом, завтракала, а потом её вырвало прямо на тарелку. Мама ахнула, бросилась к ней, а Милли подняла голову — и в комнате вспыхнул свет. Она смеялась и зажигала огоньки вокруг себя, маленькие солнца на кончиках пальцев, а мама плакала от счастья. Отец гладил Милли по голове и улыбался так, будто ему подарили весь этот мир.

Я стояла в углу и думала: у меня ещё два года.

7:55.

Но эти два года кончились. Остались минуты.

Я сжала руки в кулаки, разжала. Ничего. Пустота. Так же, как вчера. Как год назад. Как всегда.

Отец говорил, что в нашей семье не было пустоцветов. Никогда. Я первая. Первая, кто родился с пустой кровью, с мёртвой магией внутри. Я думала об этом слове — «пустоцвет» — и представляла сухой цветок, который никто не поливает. Он стоит на окне, желтеет, а потом его выбрасывают.

Интересно, меня тоже выбросят?

7:59.

Отец открыл дверь. Без стука. Такого раньше не было.

Он вошёл, и я увидела его лицо — серое, осунувшееся, с красными глазами. Он не спал. Или плакал. Сложно сказать. Он своими чувствами обычно не делится.

Он посмотрел на часы на моей тумбочке, потом на меня. Подошёл, сел рядом на кровать. Молча.

Я смотрела на секундную стрелку. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

— Всё будет хорошо, — прошептал отец.

Голос у него дрожал.

8:00.

Я даже не поняла сразу. Просто смотрела на часы, потом на свои руки. Ничего. Пустота внутри и пустота снаружи.

А потом меня затрясло. Накрыло болезненное осознание.

Отец обнял меня, прижал к груди, и я уткнулась лицом в его рубашку, мокрым от слёз, отчаянным. Он гладил меня по голове — так же, как когда-то гладил Милли. Только тогда он улыбался. А сейчас молчал и сильнее сжимал плечи.

Я не знаю, о чём он думал в ту минуту. Я же думала о том, что моя жизнь кончена, не успев начаться.

С того дня я стала тенью в собственном доме. Мама перестала произносить моё имя при гостях. Если раньше она хотя бы кивала в мою сторону, то теперь смотрела сквозь, будто я — пустое место. Предмет интерьера, который зачем-то до сих пор стоит в доме.

Меня переселили на чердак.

Там было прохладно зимой и душно летом, но мне нравилось. Маленькое окно со старыми занавесками, старая кровать, стул и тумбочка. Никто не заходил без стука. Никто не мешал.

Я вставала раньше всех, чтобы приготовить завтрак. Убирала комнаты, стирала, гладила. Помогала на кухне. К обеду обычно заканчивала и поднималась к себе — читать, шить или просто смотреть в окно на верхушки деревьев.

Техники у нас почти не было. Магики не одобряют её — считается, что она засоряет разум и мешает чувствовать природу. Но Милли купили телефон, потому что она раскрылась. Для меня таких поблажек не делали.

Единственное, что у меня было — музыкальная шкатулка. Старая, ещё бабушкина. Я открывала её по вечерам и смотрела, как маленькая балерина кружится под тихую, грустную музыку.

Она была похожа на меня. Тонкая, миниатюрная, со светлыми волосами и бледной кожей. И платье у неё было такое же светлое, как то, что я носила. Только балерина танцевала. А я стояла на месте.

Отец приходил каждый день.

Он приносил мне выпечку, которую покупал в городе, хотя маме это не нравилось. Приносил книги, ткани, иногда украшения — говорил, что от тёти Роуз. Я не знала, верить или нет, но украшения прятала в тумбочку. Носила только дома, когда никто не видел.

Милли тоже заходила.

Она вытянулась за три года, стала красивой. Волосы у неё теперь были чуть темнее моих, пшенично-русые, чуть ниже плеч. Мама пыталась ограничить наше общение — боялась, что я испорчу сестру, что она слишком привяжется и будет жалеть меня. Но Милли не слушала. Ей нравилось сидеть со мной на чердаке, болтать, рассказывать, что происходит внизу. Кто из магиков раскрыл дар, кто с кем собирается создать союз, какие платья сейчас носят.

Я слушала и радовалась, что у неё есть всё, чего нет у меня.

От своей жизни я уже ничего не ждала. Проживала новый день и засыпала с пустой головой. Снова просыпалась, смотрела на часы и гнала прочь дурные мысли.

В мой девятнадцатый день рождения что-то изменилось. Милли постучала в дверь.

Я открыла ей, пропуская сестру внутрь, и заглянула в шкаф.

– Что случилось? – Сдвинула я брови. Милли поджала губы.

– Мама устраивает собрание.

– Что? Зачем? Кто-то придёт?

– Да… – Сестра мотнула головой. – Мне выбрали пару.

Моя рука замерла на одном из платьев. Я обернулась, чтобы убедиться, что она действительно это сказала.

– Не рано?

– Ну-у-у, – протянула Милли, качая ногой. – Пока будут обсуждать. Ничего такого. Знакомство семьями и так далее. Кажется, он способный… Тот парень.

– Знаешь его? – спросила я тихо, вернувшись к одежде. Достала простое платье, в котором хожу обычно: светлое, по фигуре, с длинными рукавами.

– Он из старших классов. Воздух. – Улыбка скользнула по губам сестры.

ГЛАВА 2

– Как я буду без тебя, – всхлипнула Милли, доплетая косу. Её пальцы дрожали. А потом она просто стиснула меня в объятиях, уткнувшись носом куда-то в плечо.

– Не многое потеряешь, – я попыталась улыбнуться, но вышло криво.

– Папа сказал, что оттуда не возвращаются.

Я втянула воздух. Тело напряглось само, против воли.

– Может, я с тобой поеду? – Глаза сестры загорелись. – Найдём ту землю, я буду защищать, дар раскроешь – и вернёмся. Мама молиться на тебя будет.

– Если оттуда не возвращаются, то… – Я осеклась. – Нельзя рисковать нашей звёздочкой.

Я потрепала сестру по голове, и в ту же секунду в коридоре раздались быстрые шаги.

– Уснули тут, что ли? – Голос мамы врезался в тишину, как нож. Она стояла в дверях – как всегда, с иголочки: тёмные волосы уложены, губы ярко-алые. – Быстро вниз. Обе.

Мама ушла, Милли побежала следом. А я задержалась перед зеркалом.

Длинная коса. Потухший взгляд. Безликая, словно призрак. Несуществующая в мире, полном магии.

Я выдохнула и пошла за ними.

Отец сидел в кресле, погружённый в свои мысли. Очки съехали на нос, волосы растрёпаны – он теребил их рукой, когда волновался. Мама уже сидела за столом, усыпанном бумагами.

Милли щёлкнула пальцами – и над маминой головой зажглись огоньки. Тёплые и живые. Мама быстро улыбнулась ей, но когда её взгляд упал на меня, улыбка погасла. В глазах появился холод.

Я смотрела на неё и думала: дело вообще в даре? Или она всегда смотрела на меня так, просто раньше я этого не замечала?

– Мы посовещались, – начала мама ровным голосом. Отец качнул головой, словно был не согласен, но промолчал. – Решение далось нам непросто.

Не верилось. Ни единому слову.

Я смотрела, как её рука с ручкой механически двигается над бумагой. Она что-то писала, даже не глядя в лист. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Женщина, у которой никогда не было старшей дочери.

– Морнвуд, – вдруг обронил отец.

Я подняла глаза. Он протягивал мне сложенную газету, и в этом жесте было что-то странное. Рука чуть дрогнула, будто он передумал в последнюю секунду, но было поздно.

Я взяла.

Развернула. Забегала глазами по строчкам.

«Расположенный в долине у подножия Старого леса, Морнвуд славится своим целебным воздухом и размеренным укладом жизни. Город раскинулся на берегу Лунного озера — говорят, в безлунные ночи вода в нём светится, напоминая о древней магии, что дремлет в этих краях. Местные жители дружелюбны, природа благосклонна, а старинные дома хранят память о первых поселенцах. Город открыт для всех, кто нуждается в отдыхе и уединении. Важно для прибывающих: после захода солнца не рекомендуется выходить за пределы города. Старый лес хранит свои тайны, и не всем суждено их узнать».

Звучало… хорошо. Я представила свежий воздух, которого за последние годы почти не видела, и на душе стало чуть теплее. Может, это не наказание? Может, шанс на новую жизнь там, где к пустоцветам относятся без предубеждений?

– Мы хотим помочь тебе, – снова подала голос мама.

– Избавиться, – поправила я сухо.

– Считай как хочешь. – Она отмахнулась, даже не взглянув. – Но разве тебе нравится так жить? В Морнвуде… много таких, как ты. Они работают, строят семьи…

Семьи?

Сердце дрогнуло. Кажется, меня отправляют не на время – навсегда. Странно, но это не пугало. Только кольнуло где-то под рёбрами: отец, Милли… Я оставлю их. Но, может, взамен получу шанс на лучшую жизнь?

Я развернула газету шире и боковым зрением заметила, как отец сжался.

Новый заголовок.

«Трагедия в Морнвуде: поздний дар обернулся смертью.

На прошлой неделе в окрестностях Морнвуда произошёл несчастный случай. Двадцативосьмилетняя Лиззи Торп, считавшаяся пустоцветом, неожиданно раскрыла дар. По свидетельствам очевидцев, сила проявилась стихийно и разрушительно — в небо над лесом ударил столб света, а вода в Лунном озере вскипела.

Ловцы были вынуждены вмешаться. Женщина погибла.

Местные жители выражают соболезнования семье.

Вопрос о статусе Ловцов в городе остаётся открытым».

Руки задрожали.

Двадцать восемь?

– Дар может проявиться и после шестнадцати? – спросила я в пустоту.

– Конечно. – Мама даже бровью не повела. – На особой земле. В Морнвуде она есть, как говорят.

– А ещё там есть Ловцы, – проворчал отец.

– Ловцы? – Милли отвлеклась от огоньков на кончиках пальцев.

– Я договорилась с водителем. – Мама бросила быстрый взгляд на отца. Тот снял очки и прижал пальцы к переносице. – У тебя будут деньги на первые дни. Тебе дадут работу, ночлег.

Я кивала, но уже не слушала. Мысли застряли в Морнвуде, в том абзаце про женщину, которая прожила двадцать восемь лет пустоцветом, а потом…

Раскрылась. Обрела дар. Но её убили.

– Собирай вещи.

Мама поднялась из-за стола и вдруг раскрыла руки.

Я замерла. Она хотела меня обнять?

В носу защипало. Это случилось слишком резко. Я была не готова.

Я не сделала ни шагу. Но маму это не остановило. Она подошла сама, прижала к себе – и объятия оказались холодными. Чужими.

– Так всем будет лучше, – тихо сказала она, и в голосе впервые не было стали. Её рука хлопнула меня по спине – раз, другой, будто отряхивала от пыли. Я не чувствовала ничего, кроме обиды. Даже сейчас, в последний раз, она не могла просто обнять – только сделать вид.

Милли застыла. По её лицу я поняла: до неё тоже дошло. Это не «на время». Это навсегда.

– Мама? – растерянно позвала сестра.

Я вырвалась из холодных рук и бросилась к отцу. Милли следом – уткнулась носом ему в грудь, и слёзы покатились по щекам. Я не видела лица папы, но чувствовала, как вздрагивают его плечи. Он плакал.

Мама тяжело вздохнула и вышла. Вернулась через минуту с дорожной сумкой – старой, потёртой, коричневой. Бросила к моим ногам.

– Время есть до вечера.

– Я поеду ночью? – уточнила я.